Цветы под кожей

      Тишина в салоне после ухода последнего клиента была оглушительной. Пик выключил машинку, и теперь жужжащий звук эхом отдавался в его собственных ушах. Он сорвал перчатки, липкие от крови и вазелина, и швырнул их в бак для отходов. Движения были резкими, отточенными, но за этим фасадом профессиональной собранности скрывалась знакомая пустота. Та самая, что всегда накатывала после работы, когда адреналин схлынет и остаёшься наедине с самим собой.       Он потянулся к пачке сигарет, находящейся в кармане куртки, и его пальцы наткнулись на что-то маленькое и холодное. Не зажигалка. Он вытащил предмет и замер, рассматривая его в свете неоновой вывески.        Старый, потёртый металлический медальон. Сомнительной работы, купленный когда-то в переходе за копейки. Он щёлкнул замком, и створки открылись, показывая тусклую, выцветшую фотографию.        Женщина лет тридцати. Неяркая, с добрыми, уставшими глазами и светлыми, пшеничными волосами, собранными в небрежный пучок. Она улыбалась, но в уголках её губ таилась грусть, которую не мог скрыть даже дешёвый фотоаппарат. Мать.       Пик не помнил её голоса, не помнил запаха. Память стёрла детали, оставив лишь смутные образы: тепло на коленях, колыбельную, от которой клонило в сон, и... всепоглощающую, физическую боль в груди, когда он в последний раз видел её в гробу. Ему было девять.       Он с силой щёлкнул медальоном, пытаясь захлопнуть его, но створки заели. Проклятие сорвалось с его губ тихим, ядовитым шёпотом. Он отшвырнул медальон на прилавок, где тот с глухим стуком закатился под стопку эскизов.        «Думал». – Сказал он сегодня утром этому рыжему дурачку. О чём он думал? Не только о Данте. Он думал и о ней. Всегда думал о ней, когда наступала эта ночная тишина. Она была его единственной точкой отсчёта в мире, который после её ухода перестал иметь смысл.        Его взгляд упал на пустой флакон из-под лубриканта, валявшийся рядом с тату-машинкой. Вспышка – горячее, влажное тело под ним, прерывистые стоны, глаза, в которых смешались боль, ненависть и... покорность. Та самая покорность, которую он сам когда-то испытывал.        Внезапно воздух в салоне стал слишком густым и спёртым. Стены начали сжиматься. Пик резко выпрямился, чувствуя, как знакомый ужас поднимается по позвоночнику. Не сейчас. Только не сейчас.        Он потянулся за сигаретой, но руки дрожали так, что он не мог попасть фильтром в рот. Перед глазами поплыли тени. Не от мебели, а другие – из прошлого. Запах дешёвого парфюма, пота и чего-то химического, сладковатого.        Он зажмурился, пытаясь отогнать наваждение, но уже было поздно. Проваливаясь в него, он в последний раз увидел отражение своего лица в тёмном экране монитора – испуганного, потерянного мальчишку.       А потом его не стало. Был только пятнадцатилетний, с тонкими, неокрепшими плечами и сердцем, полным ярости и незаживающей боли. ...       Палящее и пыльное лето. Воздух в больничной палате был густым от запахов лекарств и приближающейся смерти. Семнадцать лет назад.        Маленький Пик прижимался щекой к её исхудавшей и прохладной руке. Она лежала на кровати, такая лёгкая, что, казалось, вот-вот унесётся ветром. – Ты будешь сильным, мой мальчик. – Прошептала она, её голос был похож на шелест сухих листьев. – Сильным... и добрым. Обещай мне.        Он не понимал. Что значит «добрым»? Доброта не спасла её. Доброта не заставила отца перестать пить и хотя бы прийти попрощаться. Доброта – это слабость. Но он кивнул, сжимая её пальцы, боясь отпустить. – Я люблю тебя, мама. – Еле выдавил он, чувствуя, как в горле встаёт колючий ком.        Она улыбнулась той самой улыбкой, что была на фотографии в медальоне. И… перестала дышать.        Тишина, что воцарилась после, была страшнее любого крика. Потом пришли чужие люди, завернули её в белое и унесли. Отец, наконец, появившийся на пороге, пахнущий перегаром и безысходностью, лишь грубо схватил его за плечо. – Хватит реветь. Мужиком будь.       Мужиком. Сильным. Эти два слова стали синонимами в его детском сознании. Сильный значит не чувствовать. Сильный значит выживать.        Последующие годы слились в одно сплошное, серое пятно. Пустая квартира. Хлопающая дверь, когда отец уходил на смену или просто напиться. Полуфабрикаты. Тишина, которую он научился ненавидеть всеми фибрами души. Он пытался достучаться, пытался хоть как-то привлечь внимание – уроками, драками, прогулами. В ответ либо равнодушное отстранение, либо вспышки гнева. «Не мешай», «Сам разберусь», «Ты мне жизнь испортил, как и она».        Любви не было. Не было и примера, как должно быть. Только холод и одиночество, пропитавшие стены его дома, как сырость.        В тринадцать лет… Очередная смерть. Печень отца не выдержала многолетнего алкоголизма. Но больно уже не было, как и жалости. Пришёл на похороны лишь ради приличия. Кажется, больше он ничего не чувствовал к этому... «человеку».        В этом же возрасте в его жизни появился Вару. Младший брат, которого он, по сути, никогда не знал, пришедший с его тёткой, которая согласилась взять под свою опеку. Ради выплат от государства и халявной квартиры, конечно. А Вару… Худой, ехидный пацан с кислотно-зелёными кудрями и взглядом, полным не по годам старой озлобленности. – Слышь, а тебя тоже все засранцы бросили? – Спросил он тогда, смотря на Пика с вызовом. Кажется, Вару даже не был сыном той женщины.        Пик не ответил. Но позволил им остаться. Потому что даже ядовитое общество было лучше, чем абсолютная пустота. Вару был своим. Таким же выброшенным. Таким же злым на весь мир. Вместе они были сильнее. Или, по крайней мере, так ему тогда казалось.        А потом, в четырнадцать, пришла она – компания. Старшие парни из соседнего района, которые видели в нём потенциал. Дикого, злого, никому не нужного щенка, которого можно вырастить верным псом. Они дали ему то, чего он был лишён – чувство принадлежности, иллюзию семьи. И самого главного – Себастьяна.        Сева. Красивый, харизматичный, старше на два года. Тот, кто первым похлопал его по плечу, вручил банку пива и сказал: «С нами ты будешь кем-то, пацан. Забудь про своего старого пердуна. Мы твоя семья теперь».        И Пик поверил. Поверил так сильно, как только может верить голодный, изголодавшийся по теплу ребёнок. Это была ловушка, но он так отчаянно хотел в неё попасть, что не видел ни острых зубов, ни крови на них…        Сева стал его всем. Богом и царём. Его внимание было наркотиком, прикосновения – элексиром. Пик, остро нуждавшийся в руководстве, в чьей-то сильной руке, отдал ему свою волю без остатка. Сева учил его «быть крутым»: отжимать деньги у слабаков, не моргать первым в драке, не показывать боли. И Пик учился. Он становился тем «сильным мужиком», о котором твердил отец. Только сила эта была уродливой.        А потом начались.... «вечеринки». Сначала просто алкоголь в тёмных подворотнях. Потом… таблетки, которые Сева называл «конфетками для смелости». Пик глотал их, доверяя. Мир приобретал яркие, размытые края, страх отступал, и он чувствовал себя, наконец, не ущербным мальчишкой, а частью чего-то большого и могущественного.        …Но однажды «конфетки» оказались другими.        Это случилось в его же квартире, которую компания облюбовала под свои тусовки. Он сам позволил сделать это, даже несмотря на крики тётки. Квартира-то по закону была его. Воздух был спёртым, пахло пылью и дымом от самокруток с какой-то горькой, чужой травой. Пик помнит, как Сева протянул ему рюмку с мутной жидкостью. – Выпей, солнышко. Специально для тебя. Сегодня будет нечто... особенное.        В глазах Себастьяна плясали огоньки, которые Пик тогда принял за любовь. Теперь он понимал, что это был азарт охотника, видящего, как добыча сама идёт в капкан.        Он выпил. На вкус сладковатая гадость. Эффект наступил быстро и сокрушительно. Пол ушёл из-под ног, стены поплыли. Звуки стали гулкими и отдалёнными, а собственное тело теперь было чужим, тяжёлым и ватным. Его потащили. Чьи-то руки, грубые и цепкие, волокли его по линолеуму, усыпанному осколками стекла и окурками.        Он попытался что-то сказать, протестовать, но язык не слушался, превратившись в безвольный кусок мяса. Из горла вырывались лишь хриплые, животные звуки.        Его швырнули на матрас в центре комнаты. Свет единственной лампочки без абажура резал расплывчатые фигуры, стоящие над ним. Он видел ухмылки. Видел телефоны в руках. Видел Севу, который снимал куртку. Его лицо было искажено не любовью, а хищным любопытством. – Расслабься, красавчик. – Прозвучал его голос, будто из-под воды. – Сейчас ты узнаешь, что такое настоящий кайф.       Первый удар был неожиданным и болезненным. Чей-то каблук врезался ему в ребро. Потом ещё. И ещё. Смех. Грубый, раскатистый. Его пинали, как тряпку. Он не мог пошевелиться, не мог защититься. Химическая дымка в голове смешивалась с адской болью, рождая чувство абсолютного, парализующего ужаса. Это был не просто избиение, а настоящий ритуал уничтожения. – Слишком мягкий ещё. – Кто-то произнёс сквозь хохот. – Надо размягчить окончательно.        Пальцы вцепились в его волосы, резко дёрнули голову назад. К горлу поднесли бутылку с чем-то едким. – Пей!        Он захлёбывался, жидкость обжигала горло, вызывая рвотные спазмы. Его тошнило прямо на себя, а они смеялись ещё громче. Руки начали рвать на нём одежду. Ткань трещала по швам. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, покрытой мурашками ужаса. Он был абсолютно беззащитен. И все они смотрели. Снимали. – Держи его.       Его руки и ноги прижали к матрасу. Сева опустился перед ним на колени. В его руке что-то блеснуло. Лезвие. – Настоящие пацаны должны уметь терпеть. – Его голос был сладким, как яд. – Сделаем тебе татуху на память.        Остриё вошло в кожу на боку, чуть ниже талии. Это была не игла машинки, это был грубый, рвущий плоть инструмент. Пик закричал, но крик превратился в хриплый, беззвучный стон. Лезвие двигалось медленно, с наслаждением, выцарапывая какой-то уродливый символ. Боль была ослепляющей. Он чувствовал, как тёплая кровь струится по его бедру, смешиваясь с грязью и рвотой.        А потом... Потом началось самое страшное. Те самые руки, что когда-то ласково касались его лица, стали грубыми и требовательными. Сева навис над ним, его дыхание было частым и… возбуждённым. – И это... тоже нужно уметь терпеть. – Прошептал он прямо в губы Пику. – Настоящие мужики ничего не боятся.        Он не просил и не уговаривал. Он просто взял. Грубо, безжалостно, разрывая плоть. Боль была настолько чудовищной, что сознание помутнело окончательно. Пик плакал, рыдал, умолял остановиться, но его голос был едва слышен. Его тело, отравленное и парализованное, не могло даже сопротивляться, оно могло только принимать эту пытку.        Это длилось вечность. Он чувствовал на себе взгляды других, слышал их похабные комментарии, щелчки затворов камер. Он перестал быть человеком. Он стал вещью. Развлечением. Способом утвердиться для тех, кого он по-идиотски считал семьёй.        В какой-то момент его сознание отключилось. А когда он пришёл в себя, было уже утро. Он лежал один на грязном матрасе, весь в крови, синяках и собственных выделениях. Тело горело огнём. Каждый сантиметр кожи кричал от боли и унижения. На боку, покрытый запёкшейся кровью, зиял уродливый шрам – насильно вырезанный знак собственности.        Он не мог пошевелиться. Он просто лежал и смотрел в потолок, покрытый паутиной. Внутри него что-то сломалось окончательно. Ушла последняя надежда. Ушла вера. Ушла способность чувствовать что-либо, кроме ненависти и леденящего душу отвращения – к ним, к миру, к самому себе.        Дверь скрипнула. На пороге стоял Вару. Его лицо было бледным, глаза вытаращенными. Он смотрел на Пика, на это месиво из боли и унижения, и его губы дрожали. Он видел. Наверное, видел всё.        Пик встретился с ним взглядом. В его глазах не было мольбы. Только пустота. Бездонная, ледяная пустота.        Вару замер на секунду. Казалось, он хочет что-то сказать, сделать шаг вперёд. Но потом его лицо исказилось гримасой, которую Пик позже понял как смесь страха, брезгливости и... слабости. Слабости, которую Вару ненавидел больше всего на свете. – Придурок. – Прошипел Вару, но это звучало не как оскорбление, а как констатация факта, от которого хотелось сбежать. – Сам виноват... С такими связывался.        Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью. Он не помог, не вызвал скорую, не принёс даже воды. Он просто ушёл, оставив его там умирать. Потому что помочь – значит признать, что такое вообще возможно. Значит, признать собственную уязвимость.        Пик закрыл глаза. Внутри не осталось ничего. Ничего, кроме твёрдой решимости. Он выживет во что бы то ни стало. И он заплатит им всем. Всему этому миру. Он станет сильным не так, как хотел отец. Он станет сильным, как они. Жестоким. Беспощадным. Холодным. И он больше никогда, НИКОГДА не позволит себя использовать. Он будет тем, кто использует. Он будет тем, кто причиняет боль. …        В салоне взрослый Пик судорожно вздохнул, вынырнув из воспоминаний. Он сидел на полу, прислонившись к прилавку, его тело было покрыто холодным потом, а сердце колотилось, вырываясь из груди. По щеке текла единственная, предательская слеза. Он с силой стёр её тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязную полосу.        Он поднял взгляд. Его глаза, полные незаживающей боли подростка, постепенно снова становились твёрдыми, ледяными. Он посмотрел на дверь, за которой остался тот, розовый и наивный флорист.        И тихо, сквозь стиснутые зубы, прошипел в пустоту: – Никто... никогда больше.        Эхо его собственного голоса, полного ненависти, разнёсся по тихому салону. Но вместо привычного чувства контроля и отстранённости, его накрыла новая волна тошнотворного одиночества. Эти стены, которые он возвёл вокруг себя, внезапно стали ощущаться как камера. Он был и охранником, и заключённым в ней.        Перед глазами снова всплыл Данте. Не тот, что лежал под ним, а тот, что смотрел на него утром холодными, полными вызова глазами. Тот, что шантажировал его. Тот, в ком он с отвращением и странным трепетом узнал самого себя – того, кто предпочёл сжечь мосты и стать монстром, лишь бы не быть жертвой.        И в этот миг случилось нечто странное. Острая, режущая боль в груди, всегда сопровождавшая эти воспоминания, чуть отступила. Не исчезла, нет. Она уже никуда не денется. Но её острый край как будто притупился, уступив место другому чувству – тревожному, но живому… Желанию увидеть эти красные глаза. Не для того, чтобы причинить боль. А чтобы... убедиться. Убедиться, что этот огонь, эта воля жить, пусть и искажённая, всё ещё горит. Убедиться, что он не один в этом проклятом одиночестве сильных.       Он резко поднялся с пола, его движения были порывистыми, почти лихорадочными. Он не думал, не анализировал. Им двигал слепой, животный импульс. Ему нужно было его видеть. Сейчас.        Пик рванулся к двери, с силой дёрнул её и выскочил на ночную улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие. Его взгляд метнулся по пустынному тротуару, и… он увидел его. Тот самый силуэт, который медленно удалялся в сторону его дома. Данте шёл, опустив голову, плечи его были ссутулены, а походка выдавала предельную усталость. Он так и не зашёл. Не решился.        И этот уходящий, одинокий силуэт ударил по Пику сильнее, чем любое воспоминание о прошлом. Потому что в нём он увидел не жертву и не врага. Он увидел того самого мальчика, который бредёт по тёмной улице, не зная, куда ему идти и есть ли вообще в этом мире место, где его ждут.        «Останься». – Прошептал тогда Данте в его квартире. И сейчас, глядя на его спину, Пик с болезненной ясностью понял, что это была не просьба влюблённого. Это был крик его собственной души, которую он так старательно хоронил под слоями цинизма и жестокости.        Он сделал шаг вперёд, чтобы крикнуть, чтобы остановить его. Но горло сжалось. Что он скажет? «Вернись»? «Мне тоже страшно»? Вместо этого он просто замер, наблюдая, как огни уличных фонарей поглощают одинокую фигуру, пока она не растворилась в темноте.        Он остался стоять на пороге своего салона, этого храма его силы и его одиночества. Прошлое и настоящее сплелись в один тугой узел где-то под рёбрами. Боль не ушла. Но к ней добавилось что-то новое… Мучительное, незнакомое и пугающее чувство, которое он ещё не был готов назвать по имени.