Цветы под кожей

      Прошло три дня. Семьдесят два, мать его, часа. И Данте вёл их отсчёт с невероятной точностью. Первый день ему сначала казался облегчением. Второй же – лёгким недоумением. Третий... третий превратился в кромешный ужас.        Тишина оказалась самым изощрённым орудием пытки. Пик исчез, словно его никогда и не было. Не было у двери салона по утрам с сигаретой и тем самым нечитаемым взглядом. Не было его тяжёлых шагов за спиной, когда флорист открывал лавку. Не было ядовитых комментариев о букетах. Не было даже звуков тату-машинки, когда он после смен проходил мимо того самого салона. Лишь давящая на мозги тишина.        Впервые после того самого дня, когда он переступил порог «Pain & Glory», его жизнь вернулась в прежнее русло: Он работал, улыбался клиентам, составлял композиции, а по вечерам возвращался в свою чистую, тихую и «мёртвую» квартиру. Всё было именно так, как он всегда и хотел. Тишина. Спокойствие. Предсказуемость…        Но от этого он сходил с ума. Теперь каждый звонок колокольчиков заставлял его вздрагивать и каждый тёмный силуэт за окном казался знакомым. Он ловил себя на том, что прислушивается к шагам на улице, выискивая знакомый, тяжёлый ритм. Его собственная кожа, уже почти зажившая под тонкой плёнкой, начала казаться ему чужой. Ей уже не хватало жгучего прикосновения иглы, за которым следовало странное, почти медитативное освобождение.        Он злился на себя, ведь больше не на кого. Он злился из-за своей зависимости. Злился, что привык к Пику сильнее, чем нужно. Что теперь предсказуемость пахла не спокойствием, а противной сыростью. Брюнет одним своим присутствием, жестокостью и своими редкими проблесками чего-то иного втянул его в жестокую игру, а теперь просто... словно вышел из сервера, не сказав ни слова.        А что, если… Он нашёл кого-то другого? Какого-нибудь нового «наивного дурачка» с милыми глазками? Эта мысль вызывала не ревность, а нечто более тёмное – чувство брошенности. Он снова стал тем, кем был всегда – тем, кого легко выбросить за ненадобностью. Но…        Пик в эти три дня не искал замены. Он сидел в своей квартире с зашторенными окнами, в кромешной тьме, и пытался выкинуть из своей голове один-единственный образ. Данте. То утро после их первой ночи. Красные глаза, полные не стыда, а холодной, обжигающей ненависти. Того самого взгляда, в котором он узнал себя. Теперь он понимал, чем этот дурачок его настолько зацепил.        И это осознание било больнее, чем любое воспоминание о Себастьяне. Потому что Себастьян был чудовищем. А глядя в зеркало, Пик видел чудовище в себе. Он всегда считал себя сильным. Сильнее их. Он ведь выжил. Он стал охотником. Он ломал других, как когда-то сломали его, и в этом видел своё превосходство.        Но это был самообман. Жалкая, гнилая ложь. Он никогда не был силён. Он был слабым. Слабым, как и вся та шайка. Его единственная сила заключалась в том, чтобы подниматься за счёт тех, кто слабее. Опускаться до уровня своих обидчиков, чтобы почувствовать себя выше. Это не сила, а самая настоящая трусость. Это признание того, что они, в итоге, победили. Они не просто изнасиловали его тело – они изнасиловали его душу, его мораль и его человечность. И теперь он, как вирус, воспроизводил ту же самую болезнь. «Ты опустился до нашего уровня, пацан». – Словно шептал призрак Севы из тьмы. – «Ты наш. Всегда был и будешь».        Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ему совершенно не жалко тех, кто был до Данте. Они были лишь размытыми тенями, куклами в его спектакле мести. Но вот Данте... Он был реальным. Врезался в его жизнь, как метеор, и оставил после себя огромную трещину. Трещину, сквозь которую Пик наконец-то увидел всё то дерьмо, что копилось внутри него целых одиннадцать чёртовых лет…       Он думал и о той боли, что причинил ему. Не о физической – с ней он как раз и смирился. Он думал о той, что была в его глазах на следующее утро. Ощущение грязи. Предательства собственного тела. Унижения. Того самого «грязного утра», которое он сам пережил и которое теперь подарил другому. И ему стало отвратительно. До тошноты.        Извиниться? Разве можно просто подойти, сказать «прости меня», чтобы этот рыжий балбес его простил? Это даже более глупый поступок, чем он совершил. Но и не извиниться… Тоже такой себе исход. Он должен. Но как? Отстать сразу после завершения тату? Тогда выходит, что он его «поматросил и бросил». Будто легче с повинной пойти в участок и просто сдаться. Но кто ему вообще поверит там, если никто из его жертв так и не написал заявление?..        На четвертый день, когда едва светало, он вышел из дома. Он не думал, куда идёт. Ноги сами понесли его по знакомому маршруту. Он остановился у подъезда Данте, прислонился к холодной стене и закурил, глядя на тёмные окна его квартиры. Он не знал, что скажет, просто ждал.       Когда дверь подъезда открылась, а на пороге появился Данте, они оба замерли. Орсини выглядел помятым и не выспавшимся. В его красных глазах мелькнуло что-то новое. Это не радость и не страх, а... нечто иное. Словно он ждал этой встречи. – Ты!.. – Выдохнул Данте, и в его голосе не было ни капли удивления.        Пик отшвырнул окурок. Он подошёл так близко, что мог разглядеть каждую его ресницу. – Освободи вечер. – Его голос был хриплым от бессонницы и сигарет. Без приветствий. Без объяснений. – В восемь. Все свои планы к чёрту.       Он не ждал ответа, а просто развернулся и ушёл, оставляя Данте стоять на пороге с бешено колотящимся сердцем и странным, щемящим облегчением в груди.       Он положил ладонь туда, где находится сердце и сжал ткань тонкой куртки. Он ждал или, если быть точным, ожидал Пика. С плеч словно упал огромный булыжник. Никогда бы не подумал, что ему для душевного спокойствия хватит одного взгляда на брюнета.        Вечером, ровно в восемь, Данте переступил порог «Pain & Glory». Воздух был густым и неподвижным, будто салон был запечатан все те дни, что Пика не было. Тот ждал его. Он уже стоял у подготовленной кушетки, но на нём не было ни перчаток, ни машинки. Он был в простой чёрной футболке, а лицо выглядело невероятно уставшим, почти опустошённым. — Раздевайся. – Сказал он тихо.        Данте молча повиновался. Скинул рубашку, обнажая уже заживающую татуировку. Кожа под плёнкой дышала, немного побаливая. Пик подошёл нему, но не прикасался. Его взгляд скользил по линиям роз и шипов, по бледной коже, по контурам его тела. Это был не взгляд голода или одержимости. Это был взгляд... оценивающий. Создателя этого шедевра. Возможно, сожалеющего. – Ложись. – Скомандовал он.        Данте лёг. Он ждал жужжания машинки, привычного прикосновения иглы. Но вместо этого он почувствовал на своей коже... тепло. Пик опустился на колени рядом с кушеткой и, не говоря ни слова, начал аккуратно менять ему защитную плёнку. Его пальцы, обычно такие грубые и требовательные, сейчас были невероятно осторожны. Он очищал кожу вокруг татуировки, смывая остатки старой мази, его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми. Он делал это молча, сосредоточенно, будто совершая какой-то важный, сакральный ритуал очищения.        Данте замер, смотрел на макушку брюнета, на его сведённые брови. Это не была забота в привычном понимании, а скорее попытка... исправить. Сделать так, чтобы боль, которую он нёс на своей коже, была лишь болью от искусства. Чтобы она была чистой, чтобы утро после не было «грязным».        Татуировщик вскоре закончил и поднял на него взгляд. Их глаза встретились в полумраке салона. В чёрных глазах брюнета не было ни безумия, ни насмешки. Только тяжёлая, невысказанная усталость и что-то, что Данте раньше в нём не видел… Стыд. – Всё. – Тихо сказал Пик. – Можешь идти.        Он не предлагал проводить и не пытался удержать. Он просто сидел на полу, прислонившись к кушетке, и смотрел в пустоту.        Данте медленно оделся. Он понимал, что стал свидетелем внутренней битвы, которую Пик проиграл. Или, может быть, только начинал. Он вышел на улицу, оставляя дверь салона открытой. Прохладный ночной воздух обжёг лёгкие. Впервые за все эти дни тишина внутри него перестала давить. Она стала просто тишиной.        Он шёл по ночным улицам. В груди не было прежней тяжёлой ярости, не было и унизительного страха. Была... пустота, но не та, что была раньше. Не пустота заброшенности, а пустота после бури. Тишина, в которой ещё слышен отзвук только что отгремевшего грома.        Он поднял руку, машинально прикоснувшись через ткань куртки к участку кожи под новой, чистой плёнкой. Там не было жжения, только лёгкий, напоминающий зуд заживления. Но в памяти чётко стояло ощущение тех пальцев… Твёрдых, но на удивление аккуратных. В них не было ни капли случайности. Каждое движение было выверенным, почти что... покаянным.        Данте фыркнул себе под нос. Было недоумение: Кто он для Пика теперь? Жертва, трофей, объект одержимости. Нет ведь. А что тогда? Соучастник какого-то непонятного действа? Свидетель его падения? Или... смотритель в его личном аду?        Он вернулся домой. Квартира встретила его привычной тишиной, но теперь она хотя бы не давила. Подошёл к зеркалу в прихожей и медленно расстегнул куртку, а за ней и рубашку. В полумраке татуировка казалась живой. Он повернулся, смотря на своё отражение в профиль. Красные глаза смотрели на него устало, но без прежней потухшести. В них был вопрос. «Что мы вообще делаем?.. – Спросил он у своего отражения. — Во что мы превращаем друг друга?» – Ответа, конечно, не последовало.        Он смотрел на тату. Только сейчас он вдруг задумался о его смысле. Каков же он? Розы, длинные стебли, лепестки и опасные шипы, которые в таких работах обычно игнорируются и их не прорисовывают. Но тут всё было по-иному. В голове возникла мысль о том, чтобы спросить татуировщика о его смысле. Но не посмеётся ли тот над ним, что якобы Данте выбрал тату, о смысле которого даже не задумывался. Сделал это лишь из желания отомстить, хотя бы ударив по карману мастера. …        Пик же так и не сдвинулся с места, когда за Данте закрылась дверь. Он сидел на холодном полу, спиной к кушетке, и смотрел в темноту салона. В ушах стоял оглушительный звон. Он поднял руки перед лицом. Эти руки, разукрашенные татуировками, сильные и умелые. Руки, которые могли создавать красоту и одновременно причинять невыносимую боль. Руки, которые только что касались кожи Данте с такой осторожностью, будто боялись оставить грязь. Он сжал их в кулаки, потом резко разжал.        Он думал, что, совершив этот жест – этот акт «очищения»… Что ему станет хоть немного легче. Что чувство вины хоть на грамм отступит. Но оно не отступало, лишь залегло глубоко внутри. Он понял: можно сменить плёнку на коже, промыть рану, но… Но как же вычистить ту грязь, что он занёс внутрь другого человека? Как стереть то «грязное утро» из чужой памяти?        Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Впервые за долгие годы ему захотелось не ожесточиться, не ударить в ответ, а сдаться и признать своё поражение. Не перед Данте, а перед самим собой. Перед тем мальчиком, которым он был, и тем монстром, в которого превратился.        Он поднялся на ноги, движения были медленными, будто его тело внезапно стало неподъёмно тяжёлым. Он подошёл к прилавку, где валялся тот самый медальон и поднял его. Створки снова поддались, открывая потухшую улыбку матери. «Сильным... и добрым».        Он с силой захлопнул медальон, на этот раз створки защёлкнулись. Он не стал его выбрасывать на этот раз, а просто зажал в кулаке, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. Он не знал, что будет дальше. Не знал, придёт ли Данте снова. Не знал, сможет ли он вообще снова взять в руки тату-машинку, чтобы закончить свою работу. Всё, что у него было – это тяжёлое, незнакомое чувство стыда и смутная, едва теплящаяся надежда, что, может быть, ещё не всё потеряно. Может быть, тому, кто увидел себя в зеркале, ещё не поздно попытаться отмыть своё отражение.        Он вышел из салона и запер дверь. Ночь была такой же, как и всегда. Но для него всё изменилось. Игра была окончена. Теперь начиналось что-то другое. Не менее страшное, но совершенно новое.        На следующее утро Данте вновь не увидел Пика у двери салона. Да и на следующее тоже. Он больше не вздрагивал от каждого звонка, но его взгляд всё так же невольно скользил к знакомой вывеске «Pain & Glory», ища за стеклом знакомую фигуру. Но её не было.        Работа шла своим чередом. Он продавал цветы, улыбался, советовал. Но внутри, под тонким слоем рутины, клокотало беспокойство. Он ловил себя на мысли, что рассматривает свою татуировку не с ненавистью или стыдом, а с… любопытством. Он изучал каждый шип, каждый изгиб лепестка, пытаясь прочесть в них послание, которого, возможно, и не было. Была ли это просто красивая картинка? Или что-то большее – знак собственности, клеймо, часть чужой боли, которую он теперь нёс на себе?        Прошло ещё два дня. Тишина стала невыносимой по-новому. В пятницу, ближе к вечеру, когда последний клиент ушёл с букетом тюльпанов, Данте не выдержал. Его ноги понесли его в сторону того самого дома. Того самого подъезда. Той самой квартиры, где всё и началось.        Его ладони вспотели. Когда он вошёл в подъезд, воздух показался ему тем же – спёртым, пахнущим пылью и чужими жизнями. Он поднялся на нужный этаж, и перед знакомой дверью его охватил приступ такого животного страха, что он едва не развернулся и не убежал.        Но он этого не сделал. Стоял и смотрел на дверь, за которой его жизнь переломилась пополам. За которой он потерял невинность, доверие и часть самого себя. И за которой теперь, возможно, прятался тот, кто всё это отнял – такой же сломанный, как и он.        Он не звонил и не стучал. Он просто надавил на ручку. Дверь, к его потрясению, не была заперта, а тихо подалась внутрь. Сердце упало куда-то в пятки. Он переступил порог.        Воздух в квартире был тяжёлым, спёртым, пахнущим табаком и алкоголем. Полумрак. Он узнал прихожую и тот самый коврик, на котором он разувался тогда, с таким глупым, наивным трепетом. Он видел дверь в ту самую спальню… Но сейчас всё внимание притягивала гостиная и фигура в ней.        Пик сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Рядом валялись пустая бутылка виски и пепельница, переполненная окурками. Он не спал, просто смотрел в пустоту перед собой. Данте замер в дверном проёме. Каждый нерв в его теле кричал об опасности. Память набрасывалась на него кадрами: прикосновения, поцелуи, боль, предательство собственного тела, то самое «грязное утро»… Ему стало физически плохо, в горле подступил ком.        Пик медленно повернул голову. Его взгляд, мутный и невидящий, скользнул по Данте, потом зацепился. Сначала в его глазах не было ничего. Потом медленное и тягучее осознание… А следом – ужас. Ужас не перед Данте, а перед самим местом, перед тем, что они оба здесь помнили. – Ты… – Его голос был разбитым. – Ты как… Как ты вошёл? – Дверь была открыта. – Тихо ответил Данте.       Он сделал шаг вперёд, заставив себя. Его ноги были ватными. Он прошёл мимо кухни, где пил тот самый чай. Прошёл мимо двери в кабинет, где ему показывали эскизы. Каждый сантиметр этого пространства был заряжен памятью, и каждая память жгла, как раскалённое железо. Он остановился в паре метров от Пика, не решаясь подойти ближе. – Зачем ты здесь? – Спросил Пик.        Данте не знал, что ответить. Правда была слишком сложной и нелепой.        «Я искал тебя. Мне было страшно одной тишины. Я ненавижу это место, но пришёл сюда, потому что ты мог быть только здесь».        Но вместо этого он просто пожал плечами, жестом, полным бессилия. – Посмотреть, не сдох ли ты. – Но голос звучал как-то фальшиво.        Его взгляд упал на пустую бутылку. На автомате он развернулся и прошёл на кухню. Тот самый стол. Тот самый стул… Он открыл первый попавшийся шкафчик – и нашёл там несколько бутылок с водой. Взял одну.        Когда он вернулся в гостиную и протянул бутылку Пику, в воздухе что-то надломилось. В этом месте, где Данте был жертвой, лишённой всего, даже воли, он теперь протягивал воду своему мучителю.        Пик уставился на бутылку, будто это была змея, его рука дрогнула. Он медленно поднял её и взял воду. Его пальцы коснулись пальцев Данте – лёгкое прикосновение, от которого оба вздрогнули. В этом касании была вся их история: боль, грязь, насилие, странная забота и этот невыносимый, болезненный параллелизм их судеб.        Брюнет отпил, зажмурившись. Он пил долго, с жадностью. Потом опустил бутылку и уронил её на ковёр. – Убирайся отсюда. – Прошептал он, не глядя на Данте. – Убирайся, пока я не… пока я не вспомнил всё слишком хорошо.        Но в его голосе была только мольба. Мольба избавить его от воспоминаний о том, что он сделал. – Мы не можем это забыть. – Тихо сказал Данте. – Ни ты, ни я. Это здесь. В этих стенах.        Пик резко поднял на него взгляд. В его глазах, наконец, вспыхнуло что-то живое… Агония. – Тогда зачем ты пришёл сюда, чёрт возьми?! Чтобы мучить меня? Чтобы показать, что ты сильнее? Ты добился своего! Видишь? Я в дерьме. В том же дерьме, в которое тебя окунул. Доволен? – Нет. – Честно ответил Данте. – Я не доволен. Мне страшно. Мне до сих пор больно. И мне… жаль.        Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым, немыслимым признанием. Жаль. Не его. А этого. Всей этой чудовищной ситуации. Их обоих. Пик отвернулся, снова уставившись в стену. – Завтра. – Выдавил он сквозь стиснутые зубы, голос срывался. – В салоне. В восемь. Закончим это. И… потом. Потом я исчезну. Насовсем. Обещаю.        Но мысль о том, что их встречи закончатся внезапно с болью ударила по голове Данте. Глаза расширились от удивления и страха. Он не хотел прекращать, вообще нет. Он поджал губы и отвёл взгляд в сторону. – Не исчезнешь. Мы работаем в соседних здания и… – Я покину этот город. – Внезапно заявил Пик.        Слова повисли в спёртом воздухе квартиры, ударив Данте с такой силой, что он физически отшатнулся. Словно все стены, все воспоминания, вся эта проклятая связь между ними внезапно рухнула, и под ногами осталась только зияющая пустота. – Что? – Выдохнул он, и его голос сорвался на самой высокой ноте. Разум отказался воспринимать. Уехать? Просто взять и исчезнуть? После всего? – Ты слышал. – Пик не оборачивался, его плечи были напряжены, как тросы. – Здесь… Здесь нечего больше делать. Для меня. Для нас.        «Для нас». Эти два слова прозвучали как приговор. Окончательный и бесповоротный. Внезапно картина будущего, которую Данте неосознанно начал выстраивать – эти странные, болезненные встречи, эта борьба, это немое понимание… Всё рассыпалось в прах. Оставалась только его старая жизнь. Тишина. Цветочный магазин. Пустая квартира. Но теперь эта перспектива казалась не просто скучной, а невозможной. Невыносимой. После того как он узнал вкус этой адской связи, обычная жизнь была хуже смерти. И тогда началось.        Сначала это было просто сжатие в груди, как будто невидимая рука обхватила его сердце и сжимала. Потом дыхание перехватило. Воздух, и так густой и спёртый, будто перестал поступать в лёгкие. Данте судорожно глотнул, но горло сжалось. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Тиканье часов из соседней комнаты, тяжёлое дыхание Пика стали отдалёнными и приглушёнными, будто доносились из-под воды.        Он попытался сделать шаг, отступить к двери, к выходу, к спасению, но ноги не слушались. Они стали ватными, предательски подкосились. Он схватился за косяк двери в гостиную, пальцы впились в дерево, но это не помогло. Мир закачался. «Он уйдёт. Оставит. Как все. Я снова один.»        Мысли неслись вихрем, каждая как острый осколок. В ушах зазвенело. Ему было жарко и холодно одновременно. Ему страшно и нечем дышать.