Цветы под кожей

      Вечер получился на удивление тихим. За окном моросил мелкий дождь. Та противная морось, от которой волосы слипаются, а асфальт пахнет мокрым бетоном и выхлопами. А в квартире было тепло. Пахло свежезаваренным чаем с бергамотом. Монстера в углу гостиной уже выпустила новый лист – ярко-зелёный, глянцевый, с характерным разрезом, будто кто-то аккуратно надрезал его ножницами.        Данте сидел на ковре перед низким столиком в мини-кабинете Пика – том самом закутке, где обычно лежали планшет, стопки распечаток эскизов и старый кожаный блокнот с потёртыми уголками. Красноглазый подтянул колени к груди, обхватив их руками. Хоть он и любил свои рубашки, на нём сейчас висела одна из чёрных футболок брюнета. Слишком большая, рукава свисали почти до локтей. Татуировка на груди и плече уже почти полностью зажила.        Пик же сидел в кресле напротив, широко расставив ноги. Локти на коленях, пальцы переплетены. Молчал. Просто смотрел, как флорист лениво листает его старые наброски – те, что не предназначались никому, кроме самого автора. Розы с шипами, переплетённые стебли.        Красноволосый вдруг замер.        На верхнем листе планшета, под стеклом, лежал распечатанный лист А4 – обычный список дел и записи клиентов. Данте провёл пальцем по строчкам, задержался на четверге. Вроде всё казалось обычным, но всё же тот заметил странную пустоту в расписании, которая даже не была никак помечена. Обед, короткая запись и внезапная пустота до 17:00.        Он поднял взгляд – Пик всё так же сидел, но теперь смотрел уже не на эскизы, а прямо на него. В фиолетовых глазах мелькнуло что-то напряжённое. Тот понял, куда смотрел флорист.        Пальцы красноглазого тут же скользнули по внутренней стороне бедра татуировщика – почти невесомо через ткань спортивных штанов. Словно пытается расслабить перед тяжёлым вопросом. – В четверг у тебя... Какой-то перерыв от работы? – Тихо произнёс флорист. – Это ведь не обед. Он у тебя раньше.        Пик медленно выдохнул через нос. Молчание повисло секунд на семь. Потом брюнет чуть откинулся назад, упёрся затылком в спинку кресла. Взгляд ушёл куда-то в потолок. – Хожу к специалисту. – Сказал он наконец. – Я знаю, ты видел таблетки.        Данте просто продолжал гладить то же место на бедре. – И давно? – Спросил тихо. Он не упрекал того в замалчивании. – Месяца полтора… Чуть больше. – Пик сглотнул. – Сначала думал, что херня это всё. Разговоры, таблетки, «расскажи, как чувствуешь». Но… Потом понял, что дальше так уже не вывожу.        Красноглазый молчал. Только пальцы чуть сильнее прижались к ткани. – Лекарства всё же помогают. – Продолжил татуировщик тише. – Хоть иногда и сижу, как овощ после них. Но хотя бы кошмары начали пропадать, представь.        Данте кивнул. Всё вставало на места. Те самые белые баночки с оранжевой и синей крышкой. То, как Пик иногда утром сидел на кухне дольше обычного, уставившись в кружку. То, как после некоторых вечеров он становился особенно молчаливым, словно отключался.        Флорист приподнялся с ковра, чтобы было удобнее продолжать общение. Пик не отстранился, только чуть напряг плечи.        Красноглазый положил обе ладони ему на бёдра, смотря со спокойствием и пониманием. – Поэтому ты иногда уходишь в себя? – Спросил тихо. – Когда я тебя обнимаю, а ты… будто не здесь.        Пик долго смотрел на него сверху вниз, а потом всё же медленно кивнул. – Да. Бывает, что не сразу возвращаюсь. – Он провёл ладонью по щеке Данте, чуть шершаво. – Но ты… Пока ты рядом – я быстрее выныриваю.        Красноволосый на это слабо улыбнулся уголком губ и прижался щекой к внутренней стороне бедра татуировщика. Просто чтобы было теплее. – Я рад, что ты пошёл. – Сказал он почти шёпотом. – Правда.        Пик молчал несколько секунд. Потом его тяжёлая ладонь легла на затылок флориста. Пальцы вскоре запутались в красных прядях. – Это ты меня туда толкнул. – Произнёс он наконец. Голос вышел глуховато. – Ты ведь не ушёл, даже когда я очередной раз тебя отталкивал. В какой-то момент понял – если и дальше так будет продолжаться, я тебя потеряю. А это… – Он сглотнул. – Это уже хуже, чем любые кошмары.        Данте закрыл глаза. Просто сидел так, уткнувшись лицом в ткань штанов, чувствуя тепло чужого тела и тяжёлую ладонь на затылке.       Через минуту Пик чуть наклонился и подтянул того наверх за подмышки, чтобы тот уселся сверху. Когда рыжий парень устроился на нём поудобнее, брюнет обхватил его руками и уткнулся лицом в чужое плечо. В последнее время стало чуточку легче проявлять подобную нежность, не желая потом запереться в другой комнате для того, чтобы «остыть». – Не знаю, сколько это будет длиться. – Пробормотал он в волосы. – Может, год. Может, пять. Может, всю жизнь глотать таблетки и ходить туда. Но… я пытаюсь. Чтобы не ломать тебя каждый раз, когда меня накрывает.        Данте медленно поднял голову, и их взгляды встретились. – Я никуда не тороплюсь. – Тихо сказал флорист. – И никуда не уйду. Даже если будут плохие дни. Даже если ты снова начнёшь отталкивать. Просто… предупреждай, когда плохо. Не обязательно объяснять. Просто скажи «сегодня хреново». И я пойму… Хорошо?        Пик смотрел на него долго. Потом уголок его губ дрогнул в чём-то очень похожем на усталую, но настоящую улыбку. – Ладно. – Выдохнул он. – Договорились.        Красноглазый потянулся и мягко коснулся губами его макушки. Один короткий, почти невесомый поцелуй.        Пик не разжал рук. Просто сидел, прижимая флориста к себе, и дышал медленно, глубоко, будто пытался запомнить этот момент. Татуировка Данте уже почти закончилась – оставалось всего два маленьких участка на лопатке и один тонкий шип на рёбрах. Оба понимали: скоро сеансы закончатся. И от этого было немного грустно. Не потому что Данте когда-то заставил его набивать рисунок в отместку. А потому что эти часы в салоне стали чем-то своим – местом, где они учились быть рядом без шипов и без игр.        Но связь уже давно держалась не на татуировке.        Данте иногда ловил себя на мысли, что почти не вспоминает ту первую ночь. Просто… она стала далёкой, будто чужая история. Сейчас важнее было то, как Пик утром молча ставит перед ним кружку с чаем. Как помогает мазать заживающие линии дома – пальцы татуировщика проходятся по коже осторожно, почти бережно, и красноглазый уже не вздрагивает от прикосновений. Как выглядит он сам теперь – не такой «воздушный», как раньше, а будто чуть приземлённый этими розами и шипами. И ему это нравилось. Он иногда стоял перед зеркалом в ванной и проводил ладонью по лепесткам на груди, улыбаясь уголком губ.       Дни шли спокойно.        Когда лекарства особенно сильно «выключали» Пика – тот мог просто сесть на диван и смотреть в одну точку полчаса, не реагируя. Данте молча притягивал его к себе и обнимал за плечи, прижимал лицом к своей груди и гладил по фиолетовым прядям. Не говорил ничего. Иногда сам чувствовал, что и ему не помешал бы кто-то такой же. Но… он уже отпустил. Простил. Не для Пика – скорее для себя. Чтобы внутри наконец стало тихо.        Звонок раздался внезапно.        Телефон Данте завибрировал на краю стола. На экране высветилось «Мама».        Красноглазый замер. Пик всё ещё держал его на коленях, лицо было уткнуто в плечо, дыхание ровное. Он не знал. Не знал про те сухие сообщения «всё как всегда», про бабушку, про то, как Данте годами был «грузом». И флорист вдруг понял: отвечать прямо сейчас, при нём – значит показать ещё одну свою трещину. Но... Ну и пусть.        Он медленно потянулся к телефону. Палец завис над зелёной кнопкой. Пик чуть приподнял голову, почувствовав движение. – Кто? – Спросил тихо, голос уже был сонный после долгого объятия.       Данте сглотнул. – Мама. – Ответил он просто.        Данте нажал «ответить» и поднёс телефон к уху. Голос вышел ровным, почти без эмоций: – Алло.       На том конце сразу заговорила мать – быстро, сбивчиво, будто копила слова неделями: – Даня, прости, что так поздно… Я просто… не знаю, кому ещё позвонить. Отцу опять хуже. Вчера ночью температура под сорок, врачи говорят – воспаление лёгких на фоне всего остального. Я всю ночь с ним сидела, капельницы меняла, а он… он даже не узнаёт меня иногда. Мне страшно, Даня. Совсем страшно. Раньше он хотя бы в сознании был, а теперь…        Она замолчала, всхлипнула тихо. Данте сидел неподвижно, всё ещё на коленях у Пика. Тяжёлая ладонь татуировщика лежала у него на пояснице, словно пытаясь согреть. Но внутри у красноглазого уже начало холодеть.        Он помнил. Помнил, как полгода назад сидел в своей пустой квартире и чуть ли не царапал обои ногтями, когда ему было особенно тяжело. Звонил матери тогда – голос дрожал, просил приехать хоть на день. Тогда у него всё еще оставалась хоть какая-то надежда, но... Она ответила: «Мы с папой сейчас не можем». А потом – то самое «всё как всегда». Ни одного «как ты там?», ни одного «приезжай к нам». Только сухие отчёты о больнице.        Бабушка же… Уже два года как лежала на кладбище. Та самая бабушка, которая кормила его кашей, вязала носки и гладила по голове, когда он плакал ночами.        И вот теперь мать звонит, потому что ей некому больше выговориться.        Данте сглотнул. Голос вышел тихим, но твёрдым: – Я… не знаю, чем помочь. Магазин на мне. Я не могу бросить всё и приехать.        Мать всхлипнула громче: – Я понимаю… Просто… мне так тяжело одной. Ты же сын…        Слово «сын» ударило как пощёчина. Данте даже зажмурился. Пальцы свободной руки невольно сжались в кулак на бедре Пика. – Мам. – Сказал он тихо, почти шёпотом. – Я тоже был один. Очень долго. И когда звонил – вы всегда говорили «всё как всегда». Я не обижаюсь больше. Просто… не могу сейчас быть вашей опорой. Извини.        На том конце повисла тишина. Потом мать выдохнула: – Ладно… Я поняла. Прости, что побеспокоила.        …Гудки.        Данте медленно опустил телефон на стол. Экран погас. Он не двигался. Просто сидел на коленях у Пика, глядя в одну точку между горшками с монстерами.        Брюнет не стал ничего говорить сразу. Просто сильнее прижал Данте к себе, обхватив одной рукой за затылок, а другой – за поясницу, будто хотел спрятать от всего мира. Красноглазый уткнулся носом в ткань на груди брюнета и наконец позволил себе то, чего не делал уже очень давно.        Слёзы пошли тихо, почти беззвучно. Сначала просто горячие капли, которые впитывались в чёрную футболку. Потом плечи задрожали – мелко, некрасиво. Данте вцепился пальцами в спину Пика так сильно, что ногти впились сквозь ткань. Он не рыдал в голос, не всхлипывал театрально. Просто позволил этому выйти – всей той накопленной боли, которую он годами глотал, улыбаясь покупателям и поливая цветы.        Пик молчал. Только его большая ладонь медленно гладила красные волосы – от макушки до затылка и обратно. Движение было успокаивающим. – Я тебя простил. – Прошептал Данте в ткань, голос дрожал и ломался. – Давно уже. А их… их не могу. Не получается. И от этого… от этого так пусто внутри.        Пик чуть наклонился, коснулся губами его виска – не поцелуй даже, а просто прикосновение. – Знаю, как это – когда родители смотрят сквозь тебя. У меня отец… – Он замолчал на секунду, сглотнул. – Он смотрел так же. Только ещё и бил. И я тоже долго не мог простить. Но ты… – Выдохнул. – Ты мне сказал, что простил. Меня?.. – Это всё ещё не могло уложиться в его голове. Почему такой нежный с виду флорист оказался настолько сильным духом?        Данте всхлипнул громче. Потом затих, только дыхание срывалось.        Пик не отпускал. Минуты текли медленно, дождь за окном стучал по подоконнику, монстера в углу шелестела листьями от сквозняка.        Наконец Данте отстранился – совсем немного, чтобы поднять лицо. Глаза красные, ресницы слиплись, щёки мокрые. Он выглядел ещё более хрупким в этой огромной футболке, с этими дрожащими губами. – Спасибо... – Прошептал он. Он не сказал почему, но было и так ясно – за то, что Пик сейчас с ним. Не отталкивает из-за слабости. Не насмехается, как одноклассники в годы, когда Данте был подростком. Не играется с ним, как с милой куклой, как те же одноклассницы. И не игнорирует, как это делали родные.        Пик провёл большим пальцем по его щеке, стирая дорожку от слезы. – Я никуда не денусь, цветочек. – Голос вышел низким, чуть хриплым. – Даже если завтра опять будет хреново.        Данте слабо улыбнулся сквозь слёзы, но искренне. Потом снова уткнулся ему в грудь, обнял за шею обеими руками и затих.        Пик не шевелился. Просто сидел, обнимая его, и слушал, как постепенно выравнивается дыхание красноглазого. Дождь за окном всё моросил. В квартире было тихо.