Цветы под кожей

      Пик шёл медленно, хотя обычно покрывал это расстояние быстрее. Ноги несли сами, а мысли кружились где-то далеко – в том кабинете и на шраме, который он показывал чужим людям. Но странное дело: внутри не было той тяжести, которую он ожидал. Будто кто-то снял с его плеч мешок, который он тащил годами, даже не замечая.       Он остановился у витрины какого-то кафе, уже закрытого на ночь. В тёмном стекле отражался мужчина – высокий, с растрёпанными фиолетовыми волосами. Тени под глазами, складка у губ, которую он давно перестал замечать. Но глаза... В них не было привычной настороженности. Не было того холодного блеска, который он сам у себя ненавидел.       Он смотрел на своё отражение и не отворачивался. Не чувствовал стыда. Ему не хотелось отвернуться первым, как бывало раньше, когда он случайно ловил себя в зеркале после очередной ночи, очередной жертвы, очередного дня, прожитого в режиме «не сдохни».        Он не герой – знал это. Один поход в полицию не стирает того, что было. Не делает его хорошим. Но сегодня он переступил через себя – через страх, через прошлое, через ту стену, которую строил одиннадцать лет. И это... это что-то да значило.        Пик выдохнул, оттолкнулся от витрины и всё же пошёл дальше. Квартира встретила теплом и запахом чего-то съестного. Пик скинул ботинки в прихожей и только тогда заметил, что в гостиной горит не верхний свет, а только торшер.        Данте стоял в проходе из кухни. На нём была та самая огромная чёрная футболка Пика, которую он стащил ещё недели две назад и теперь носил как домашнюю. Волосы ещё влажные после душа, чуть более тёмные у корней, кое-где торчат непослушными прядями.        Красноглазый не спросил, где он был. Не спросил, почему опоздал. Просто шагнул ближе, поднял руки и взял лицо Пика в ладони. Провёл по скулам большими пальцами, а затем и под глазами, где залегли тени. Заставил слегка наклониться – Пик был выше, поэтому Данте пришлось тянуться, чтобы дотянуться.        Поцелуй вышел мягким. Пик прикрыл глаза, положил ладони на талию флориста – ткань футболки была тонкой, под ней чувствовалось тепло тела. Данте пах мылом и чем-то сладковатым – может, гелем для душа, может, теми цветами, которые успел покрутить в руках перед закрытием.        Когда отстранился, не убрал руки. Так и держал лицо Пика в ладонях, глядя прямо в глаза. – Выглядишь уставшим. – Тихо сказал он. – Пойдём поужинаем?        Пик смотрел на него – на эти тёплые красные глаза, на влажные волосы, на футболку, которая висела мешком на его худом теле. И вдруг понял, что не хочет никуда уходить. Не хочет закрываться в себе, не хочет врать, не хочет делать вид, что всё нормально. Не сегодня. – Ладно. – Голос вышел хриплым, но мягче, чем обычно.        Данте улыбнулся уголками губ, опустил руки и переплёл их пальцы –так просто, будто это было самое обычное дело в мире. Повёл за собой на кухню.        Пик шёл за ним, чувствуя, как тёплые пальцы сжимают его ладонь. Внутри всё ещё было как-то неспокойно – страх всё ещё никуда не делся, память о том кабинете всё ещё жгла. Но тишина была тем, что сейчас ему было нужно больше всего.       На кухне горел мягкий свет. На столе стояли две тарелки с пастой – Данте явно готовил недавно, потому что пар ещё поднимался от макарон. Рядом – бутылка воды, две кружки с чаем, уже заваренным, но ещё горячим.        Пик сел на свой стул, Данте – напротив, подтянув колени к груди и обхватив кружку обеими руками. Они ели молча. Не потому что нечего было сказать – просто не нужно было слов. Пик чувствовал, как напряжение, скрутившее позвоночник ещё в участке, медленно отпускает. Тарелка опустела, чай выпит, а он всё ещё сидел, глядя в столешницу.        Брюнет поднял взгляд на Данте. – Я был в участке.       Красноглазый вздрогнул. Кружка в его руках качнулась, чай плеснулся через край, но он даже не заметил. В его голове пронеслось что-то тёмное – психотерапевт, доверие, признание. Неужели тот, к кому ходил Пик, заставил его... рассказать? О том, что было? О том, что он делал?        Но Пик продолжил, не глядя на него. – Я донёс на Себастьяна. Сказал всё, что знал. Про фоторобот, про цветочный магазин, про то, как он заходил к тебе. – Он замолчал на секунду, потом добавил тише. – И шрам тоже пришлось показать.        Данте замер. Он знал, как Пик относился к полиции. Знал, что тот обходил их стороной, боялся, презирал. Знал, что за этим стояло – не только прошлое, но и то, кем Пик стал после. И вот теперь... этот человек, который годами прятался от закона, пошёл туда сам. Ради него.       Флорист медленно поставил кружку на стол. Потом протянул руки и взял ладони Пика в свои и сжал. – Ты... – Начал он тихо, но голос сорвался. Он не знал, что сказать. «Спасибо»? Этого было слишком мало.        Пик наконец поднял взгляд. В его фиолетовых глазах не было гордости – только усталость и какое-то странное, почти детское облегчение. Будто он сам не верил, что сделал это. – Я не мог иначе. – Сказал он просто. – Если бы с тобой что-то случилось... – Он не договорил. Данте кивнул, сжимая его пальцы крепче. И этого было достаточно. ...       Вечер тянулся медленно, по-домашнему. Они досидели на кухне, потом перебрались в гостиную, где монстера выпустила ещё один молодой лист – ярко-зелёный, глянцевый. Данте провёл по нему пальцем, улыбнулся чему-то своему. Пик сидел рядом, смотрел, как свет падает на красные волосы, и внутри него понемногу затихало то, что скручивало позвоночник последние часы.        В спальню пошли поздно. Данте лёг первым, свернувшись клубком на своей половине кровати, и Пик, выключив свет, придвинулся ближе и просто обнял. Красноглазый уткнулся носом в его ключицу, выдохнул, и уже через минуту его дыхание стало ровным.        Пик не спал ещё долго. Смотрел в потолок, слушал, как за окном шуршит майский ветер. Думал о том, что сделал. О том, что теперь полиция знает о нём чуть больше, чем ему хотелось бы. О том, что Себастьян всё ещё где-то там. Но рядом дышал Данте – тёплый, живой, настоящий. И это было важнее всего. Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. ...        Через пару дней всё шло как обычно. Майское солнце светило в окна, цветы в ларьке Данте распускались один за другим, а в «Pain & Glory» жужжала тату-машинка, выводя последние линии.       Сегодня был последний сеанс.        Данте лежал на кушетке на животе, подложив руки под голову, и спокойно болтал о какой-то ерунде – о новом сорте гербер, о том, что монстера в гостиной уже переросла горшок, о странном покупателе, который хотел букет из одних крапив. Пик водил иглой по его спине, заканчивая последний шип на рёбрах, и его движения были настолько плавными, что красноглазый почти не чувствовал боли. – ...и он такой серьёзный спрашивает: «а можно крапиву с розами?». Я даже не знал, что сказать. – Данте тихо хмыкнул. – Пришлось объяснять, что крапива не входит в ассортимент. – Идиот. – Коротко бросил Пик, но в голосе не было привычной резкости. Он отложил машинку, склонился над свежим участком, проверяя, ровно ли лёг контур. Потом нанёс мазь и приложил плёнку.        Закончив, он не убрал руки. Провёл губами по плечу Данте – там, где татуировка уже давно зажила, и кожа была гладкой и чистой. Потом поцеловал в уголок челюсти.       Данте усмехнулся, чувствуя, как щёки начинают теплеть. Повернув голову, поймал его взгляд. – Совсем уже распоясался, да? – Спросил с лёгкой усмешкой.        Пик не ответил – только уголок его губ дёрнулся вверх, и он отстранился, чтобы убрать инструменты.        Флорист сел, потянулся. Спина слегка ныла, но привычно – той самой «чистой» болью, которую уже не хотелось проклинать. Он натянул рабочую рубашку – розовую, любимую – и начал медленно застёгивать пуговицы. Пик тем временем помыл руки, выключил свет, проверил, всё ли на месте. – Выходим. – Сказал он, накидывая куртку.       Майский вечер был тёплым, почти летним – воздух пах зеленью и асфальтом, прогретым за день. Данте сделал шаг в сторону своего ларька и… Замер.       Стекло было разбито. Осколки валялись на асфальте, отражая закатное солнце. Дверь приоткрыта – сорвана с петли. – Нет... – Выдохнул красноглазый и уже рванул вперёд, но Пик успел перехватить его за плечо, оттягивая назад. – Стой. – Голос стал напряжённым. – Стой здесь. – Он сам шагнул вперёд, заслоняя Данте собой. Внутри всё сжалось. «Вечно я притягиваю к себе неудачи» – пронеслось в его голове.        Сначала Себастьян в ларьке, потом нападение в переулке, потом убийство. А теперь это. Он уже расслабиться успел – несколько дней тишины, никаких новостей, можно было подумать, что полиция наконец взялась за дело. Но нет.        Пик заглянул внутрь через разбитое окно. Цветы. Те самые, которые Данте поливал, пересаживал, с любовью заворачивал в крафтовую бумагу, валялись на полу. Горшки разбиты, стебли поломаны, лепестки растоптаны в грязь. Стеллажи опрокинуты, касса разбита, стены в каких-то чёрных разводах – то ли краска, то ли что-то другое.        Он шагнул внутрь, переступая через осколки. Краем глаза заметил движение в глубине – тень, слишком крупную, чтобы быть просто отражением. И тут из-за опрокинутого стеллажа вышел он. Себастьян.       Всё тот же – высокий, широкий, смутным белёсым глазом и шрамом через бровь. На губах кривая усмешка, на руках – чужие следы. Он смотрел прямо на Пика, и его единственном глазу плясала что-то голодное. – А вот и вы. – Сказал он, голос был хриплым. – Я уж думал, что не придёте. А твой цветочек такой... хрупкий. Жалко, что я не застал его одного.       Пик замер. Внутри всё оборвалось – тот самый ледяной ужас, знакомый до тошноты. Он снова видео перед собой матрас, слышал смех, чувствовал боль. Тело не слушалось, руки висели плетьми, а в голове билась только одно: «Он здесь. Он пришёл. Он снова...»        А потом за спиной раздался звук. Тихий шмыг. Всхлип, который Пик узнал бы из тысячи.        Данте стоял в дверях, прижимая ладонь ко рту, и его красные глаза были полны ужаса. Он смотрел на свой ларёк – на растоптанные цветы, на разбитую кассу, на стены. Всё, что он строил, всё, во что вкладывал силы, лежало в руинах.        И этот потерянный взгляд ударил по Пику сильнее, чем любое воспоминание. Что-то внутри него щёлкнуло.       Ледяной страх, сковавший тело, треснул. А из трещины полезло другое – горячее и неконтролируемое. Настоящий, животный гнев, который он не чувствовал уже много лет. Слепое, пылающее желание уничтожить того, кто посмел.        Плечи Пика задрожали. Пальцы сжались в кулаки. В глазах, обычно тёмных, вспыхнуло что-то красное – не отражение заката, а своё, внутреннее.        Он сделал шаг вперёд. Не отступая – наступая.       Себастьян даже не успел среагировать. Пик двинулся быстрее, чем тот ожидал – кулак врезался в скулу, потом ещё раз, в челюсть, в нос. Хруст, брызнула кровь, но Пик уже не слышал, не видел. Он навалился всем телом, прижимая широкие плечи Себастьяна к полу, к осколкам, к растоптанным цветам, и бил. Бил без остановки, без мысли, без страха.        Он не понимал, что делает. Не слышал ни хрипов поверженного, ни криков снаружи. Мир сузился до этой точки – до старого шрама на брови, до мутного бельма на глазу, до уродливой усмешки, которую хотелось стереть с лица навсегда. – Пик! – Голос Данте прорвался сквозь шум в ушах, но он не остановился. – Пик, прекрати! Ты убьёшь его!        Чьи-то руки вцепились в его плечо, дёрнули назад, но Пик был тяжелее, сильнее – он стряхнул их, как назойливую муху, и снова замахнулся. В этот раз кулак пришёлся в глаз – веко лопнуло, и по лицу Себастьяна потекла алая струйка. – Пик! – Данте уже не тянул – он обхватил его за пояс, повис всем телом, пытаясь оторвать от жертвы. – Пожалуйста, хватит! Услышь меня!        И сквозь красную пелену, сквозь бешеное сердцебиение и хриплое дыхание, Пик вдруг услышал другое. Сирены. Сначала далёкие, потом всё ближе, резче, громче.       Он замер. Кулак застыл в воздухе, так и не опустившись. Под ним Себастьян хрипел, сплёвывая кровь, но уже не сопротивлялся – просто лежал, прикрывая лицо руками. – ...наконец-то. – Выдохнул Данте где-то за спиной, и его хватка ослабла, но он не отпустил – только прижался лбом к лопатке Пика, тяжело дыша.        В дверях ларька уже стояли двое в форме. Один держал руку на кобуре, второй – рацию. За их спинами мигали синие огни, отбрасывая нервные блики на разбитые стены. – Всем стоять! – Голос был резким, командным. – Руки поднять!        Пик медленно, будто сквозь вату, поднялся с колен. Руки дрожали, кулаки были разбиты в кровь – чужая кровь, своя, уже не различить. Он смотрел на полицейских пустым взглядом, всё ещё не до конца понимая, где находится.        Данте тут же оказался рядом – встал вплотную, почти прижимаясь к его спине. Его ладони легли на плечи Пика, сжали, заставляя замереть. – Всё хорошо. – Прошептал флорист ему в спину. Голос дрожал, но он старался. – Всё хорошо. Не двигайся.       Полицейские быстро оценили обстановку: двое мужчин – один весь в крови, лежит на полу, второй стоит с окровавленными кулаками, третий – напуганный, с красными волосами – пытается его удержать. Нападавший явно был в состоянии аффекта, и его быстро увели в сторону, подальше от тела. – Вызывайте скорую. – Бросил старший в рацию, кивая на Себастьяна. – Этот ещё дышит.        …Себастьяна подняли, усадили на разбитый стул, пока медики обрабатывали его лицо – разбитый нос, рассечённая бровь, опухающий глаз. Он молчал, только сплёвывал кровь на пол и смотрел на Пика тяжёлым, ненавидящим взглядом.        На Пика не надели наручники – только попросили сесть в машину. Данте посадили рядом. Всю дорогу до участка красноглазый держал его за руку – крепко, не отпуская. Пик не сопротивлялся, не говорил. Смотрел на свои разбитые костяшки и пытался вспомнить, что произошло.        В участке их развели по разным кабинетам. Данте давал показания первым – говорил тихо и сбивчиво, но чётко. Про то, как они вышли из салона. Как увидели разбитый ларек. Как Себастьян был внутри. Как Пик... Он замолчал на секунду, сглотнул. – Пик ударил его первым. Но он... он не хотел убивать. Он просто защищал меня.        Полицейский записывал, не поднимая головы. – Вы знали этого человека раньше? – Нет. – Данте покачал головой. – Он приходил в мой магазин однажды, до этого. Но я не знал, кто он. Пик сказал мне позже.        В другом кабинете Пик сидел на стуле, ссутулившись, и смотрел в одну точку на стене. Руки ему обработали – смазали антисептиком, замотали бинтами. Он не чувствовал боли. Или чувствовал, но уже не различал. – Мистер Риддлс. – Полицейский напротив отложил ручку. – Вы понимаете, что могли убить его? – Понимаю. – голос Пика был без эмоций. – Но не убил. – Почему вы напали на него?        Пик поднял взгляд. В глазах больше не было красной пелены – только усталость, тяжёлая, до костей. – Потому что он сломал чужую жизнь. – Сказал тихо. – Потому что он хотел сломать ещё одну. Потому что... – Он запнулся, сжал челюсть. – Потому что я его знаю. Одиннадцать лет назад он сделал со мной то, что нельзя забыть. И я думал, что справился. А потом увидел, как мой... – Он замолчал, подбирая слово. – Как Данте смотрит на свой разгромленный магазин. И всё. Дальше не помню.       Полицейские молчал несколько секунд. – Ваши показания от пары дней назад уже зарегистрированы. Мы нашли этого Себастьяна по фотороботу, но не успели задержать. – Он сделал паузу. – Сегодняшнее нападение... Вы нанесли ему телесные повреждения средней тяжести. Это статья.        Пик кивнул, не возражая. – Но учитывая состояние аффекта, ваше сотрудничество со следствием и... – Полицейский вздохнул. – Тот факт, что вы сами не так давно дали показания на этого человека... У вас есть шанс отделаться штрафом и условным сроком. Адвокат вам понадобится.        Пик снова кивнул: – Я согласен. На всё.        Допрос Себастьяна занял больше времени. Он пытался выкрутиться, говорил, что его избили без причины, что он просто зашёл в ларек, а этот псих напал на него. Но показания Данте и Пика совпадали, а записи с камер, которые Пик согласился предоставить (камеры наружного наблюдения его салона захватили часть переулка и вход в ларек), показывали, что Себастьян разбил стекло и проник внутрь задолго до того, как они подошли. – Вы арестованы. – Объявили ему под конец. – За проникновение, порчу имущества и нападение. По остальным эпизодам будет отдельное разбирательство.       Себастьяна увели. Пик и Данте сидели в коридоре на пластиковых стульях, ждали, пока оформят документы. Красноглазый всё ещё держал его за руку – теперь уже не так крепко, просто держал. – Ты как? – Спросил тихо.        Брюнет посмотрел на свои забинтованные руки. Потом перевёл взгляд на Данте – на его уставшее лицо, на тени под глазами, на пятна крови на любимой розовой рубашке. Не его крови, слава богу. – Жить буду. – Ответил он. – Штраф, скорее всего. Может, условный срок. Адвоката найду. – Я помогу. – Сказал Данте просто.       Пик хотел возразить – открыл рот, но закрыл. Потому что увидел в красных глазах такое упрямство, что спорить было бесполезно. – Ладно. – Выдохнул он.       Через час их отпустили – под подписку о невыезде. На улице уже совсем стемнело, майская ночь пахла прохладой и свободой. Пик стоял у крыльца участка, смотрел на небо, на редкие звёзды, и чувствовал... пустоту. Не ту, ледяную, от которой хотелось сбежать. А другую – опустошающую, но не страшную. Будто внутри что-то закончилось. – Пойдём домой. – Сказал Данте, касаясь его локтя.        Пик кивнул. Они пошли пешком – мотоцикл остался у салона. Шли молча, плечо к плечу, иногда касаясь пальцами. Город спал, только редкие машины проезжали мимо, да где-то лаяла собака. – Цветы... – Вдруг сказал Данте тихо. – Весь ларек... Он всё уничтожил.       Пик сжал челюсть. Внутри снова шевельнулось что-то тёмное, но он подавил это усилием воли. – Восстановим. – Ответил он. – Поставки новые закажешь. Горшки купим. Стеллажи я сделаю.        Данте посмотрел на него удивлённо. – Ты умеешь? – Не умею. – Пик усмехнулся. – Научусь.       Красноглазый фыркнул – первый раз за этот вечер – и чуть улыбнулся. Уголками губ, слабо, но искренне. – Ладно. – Сказал он. – Научишься.        Они свернули в знакомый двор, поднялись в квартиру. Данте сразу пошёл на кухню – ставить чайник. Пик остался в прихожей, снял куртку, ботинки. Посмотрел на свои забинтованные руки – белые повязки, чуть проступившая кровь на костяшках. «Не герой». – Подумал он снова.        Но сегодня он защитил того, кто стал для него всем. И заплатил за это. И готов был заплатить ещё. – Иди сюда. – Позвал Данте из кухни. – Чай остынет.        Пик выдохнул и пошёл на голос. Всё будет хорошо. Не сразу. Но будет.