Жизнь в посмертии

От приземления на кровать в воздух вздымается облако пыли, Дазай теперь явно замечает, что та не забивается в нос, не проникает в лёгкие, не вызывает неприятный раздражающий зуд и желания чихнуть. Впервые за столько времени он решается разобрать почту, бессмысленно перебирая шуршащие дешёвые листы газеты между пальцев, пробегаясь взглядом по неинтересным кричащим заголовкам большими чёрными буквами. Голливудский скандал: актёр попался на лжи о романе... У него не укладывается это в голове, пускай Дазай и догадывался ранее — не мог не догадываться, учитывая, насколько, всё-таки, странным стало положение дел. То неясное, неестественное даже для него опустошение внутри до встречи с Чуей, исчезновение матери, полное отречение от окружающего мира. Не то, чтобы Дазай и раньше как-то пытался влиться в социум, но тот, как минимум, его настолько упорно никогда не игнорировал. Пазл потихоньку начинает складываться, соединяясь в общую картину происходящего, на что Дазай не может смотреть, будто та слишком ослепляет, слишком непроглядная для чувствительных человеческих — а человеческих ли? — глаз. Новый альбом Бритни Спирс взлетает в чартах... Он не выходит из дома несколько дней к ряду, переваривая информацию всеми силами. В конце концов, тяжело осознать и принять полностью, что ты, оказывается, мёртв, особенно, когда всё это время бродил, как вполне себе живущий человек, просто со своими нюансами. И Чуя, единственный, кто таким удивительным внезапным образом заинтриговал, затронул каждую струну души, — при условии, что от неё вообще что-нибудь осталось — единственный, кто не относился к Дазаю, как к второсортному, бракованному, неправильному мусору, источающему ужасающе противное зловоние, коего не должно было существовать в принципе, он, Чуя, выходит, тоже мёртв. Чуя отталкивал, сбегал, грубо выражался, старался пресечь их общение, но никогда не смотрел на Дазая, как на жалкий ком грязи под ногами или на потенциальную опасность, психопата — смотрел со всем праведным, неясно откуда взявшимся гневом, с пылом, обжигающим огнём, плескающимся в тусклых голубых глазах, с едва различимым отчаяньем, очевидно, по личным причинам, раскрывать которые не спешил. В первую их встречу Чуя беззастенчиво разглядывал его и, казалось, источал едва уловимое сочувствие, в последнюю же мрачно усмехался, прижимаясь своим бедром к его, сидя на старой ржавой машине. Чуя — ветер, мощный и необузданный, сталкивающий банки с яркими красками на серое безвкусное полотно его, Дазая, жизни. ...Карен скончалась. Дазай резко распахивает глаза, вцепившись костлявыми пальцами в хрупкую бумагу, и наклоняется совсем низко, едва не уткнувшись носом в газету, пахнущую старостью и пылью. Вчитывается в заголовок по несколько раз, проверяет небольшой текст буквами поменьше снизу, с более детальной информацией о происшествии, вглядывается в чёрно-белую фотографию полной афроамериканской женщины, безгранично доброй и щедрой, с привычными тёмными кудряшками. На фотографии она улыбается на фоне закусочной, находясь ровно под заголовком о собственной смерти. Дазай проверяет дату, пытается мысленно подсчитать, когда вообще впервые встретился с Чуей. Тот самый день, когда он в последний раз увидел миссис Карен. Уже подрывается на ноги, дабы пройти к календарю, зачем-то висящему на кухне, но тут же останавливается, приростая к полу. Бессмысленно сверять, ведь в тот день он в любом случае шёл в школу, поглядеть на новых и не только учеников. Дата не важна, главное, что самое начало сентября. Газета датируется августом. Примерно спустя месяц после её смерти, Дазай видел миссис Карен в закусочной. Женщина и без того выглядела нечётко из-за стекла, причём не особо чистого, там не понять точно. Тогда он ещё пропустил мысль, что сегодня не планирует заходить здороваться и брать какую-нибудь вредную еду за последние скудные карманные. Дазай тяжело вздыхает, понимая, что не зашёл бы в любом случае. Ошибки быть не может. Раз Осаму своими глазами видел труп, то и сам неминуемо гниёт в земле где-то на местном кладбище, если ему вообще удостоили честь заиметь могилу. Несмотря на вялые старания включиться в реальность и принять свою смерть, какой-то частью души, неясно, существующей ли ещё на самом деле, он уже давно задумывался над этим — а ещё одной частью даже желал. Очевидно, Дазай умер далеко не от несчастного случая, и эта раздражающая верёвка, болтающаяся на шее, которую почему-то у него и мысли толком не появлялось снять, лишнее доказательство. За проблесками эмоций, любопытства, удивления, следом проносится привычная волна всепоглощающей апатии, сжирающей любой намёк на чувства на впалом бледном лице. Технически, Дазай добился, наконец, погибели и смог успешно повеситься, вот только, ожидаемо, никакого чудотворного освобождения и облегчения нисколько не испытал. Ему хотелось сбежать подальше от этого вшивого городка, от людей, от проблем и необходимости в мире выживать, но в конечном итоге даже после смерти практически ничего не поменялось. Должно быть, мать переехала или окончательно ушла в загул, и Дазай крайне сомневается, что от мнимого горя потери. Он спускается по лестнице, не предпринимая более попыток с кем-то поздороваться, проявив необходимую в обществе вежливость, и мажет равнодушным взглядом по исписанным цветными граффити дверям старенького, едва работающего лифта, прежде чем вывалиться на улицу. Обычно громкие звуки всегда давили на мозг, нещадно раздражали нервы, вынуждая порой бороться с желанием свернуться в клубок прямо посреди улицы, на грязном асфальте, и зажать ладонями уши — сейчас же ничего не волнует, не злит, проходит, словно через толщу воды. И как раньше Дазай не замечал всех этих поразительных изменений? Неужто был он таким законченным идиотом, или сама сущность, сама душа отвергала вероятность собственной смерти? В фильмах, когда персонаж резко просыпается и спрашивает, умер ли он, Рай ли это, Ад ли, им безбожно врут, и это довольно забавно, потому что в действительности последнее, о чём хочет размышлять сознание: «я правда мёртв?». Это всегда «я выжил», и никогда не «я точно уже умер». Говорят, что каждый атеист начнёт молиться в падающем самолёте. Дазай сегодня окончательно убедился, что даже самый отъявленный самоубийца не так легко смиряется с гибелью. Ноги сами собой, рефлекторно, ведут по знакомой, изученной тысячи раз тропе, пока не вырисовывается перед глазами здание школы. Размытые нечёткие силуэты беззаботных детишек носятся по двору вплоть до характерного звонка, обозначающего начало первого урока. Впрочем, Дазай не интересуется никакими людьми, лишь переводит всё внимание на одного конкретного человека. Чуя стоит, расслабленно привалившись поясницей к ржавому капоту их машины, и полупрозрачная дымка от зажжённой сигареты танцует в блеклых медных кудрях. Он как всегда великолепен в своей потрясающей небрежности, красив до одури, силён до головокружения, не столько внешне, сколько внутренне, и не Дазаю об этом судить, далеко не Дазаю, но что-то в груди снова колет в привычном тоне — хотя, вроде как, всё давно должно было прекратить функционировать. — Я надеялся, ты больше не вернёшься. Ты ко всем людям так цепляешься, а? — фыркает Чуя, скептически вскинув бровь, только завидев призрачную тонкую фигуру на горизонте. Не глядя на очевидный подкол, на сей раз враждебности от него ощущается меньше. Дазай молчит, легко пиная носком ботинка мелкий камушек на дороге, после чего вдруг поднимает голову, показывая свои большие, совершенно спокойные карие глаза. — Если ты надеялся, что я больше не вернусь, то почему продолжал сюда приходить? В ответ — недовольное бурчание и небрежно поднятый средний палец. Дымка от сигареты последний раз мажет чужие губы, мелкий окурок падает на асфальт. На небе сгущаются тучи, снова грозясь погрузить небольшой городок в слякоть и предпочтительно серые тона. Дазаю на погодные явления, очевидно, теперь уже плевать. Хотя ему и при жизни было плевать. Он дёргается, когда Чуя внезапно отлипает от машины, пряча руки в карманы штанов. — Я пройдусь с тобой? — подходит ближе Дазай, на что Чуя насмешливо кривит губы. — А у меня есть выбор? — Думаю, не совсем. — Тогда нахрена спрашиваешь? Дазай пожимает плечами, потому что у него действительно нет конкретного ответа на этот вопрос — как и на большинство прочих вопросов, выстроившихся в ряд беспросветной людской глупости и непонимания. — Людям, вроде как, нравится вежливость. — Людям нравится лицемерие. Мне — нет. Так что не пизди и просто иди за мной. Удивительно, но запах мокрого асфальта отдалённо щекочет ноздри, похоже на попытки принюхиваться через насморк. Холодные капли дождя разбиваются о макушки и плечи, скатываются по тёмной кожанке на чужой спине, однако не оставляют никаких влажных пятен, не заставляют обнажённые участки кожи покрываться мерзкими мурашками. Они идут достаточно обыденно, молча, не разговаривая и не стараясь заполнить застывшую между ними тишину, которую неловкой, в принципе, назвать и нельзя. Наверное, чувство неловкости исчезает со смертью — как и большинство эмоций в целом. Разница лишь в том, что теперь Дазай не плетётся за Чуей, безнадёжно приставая, а размеренно шагает рядом, временами ненароком касаясь кончиками пальцев тыльной стороны его ладони. Тусклое поле рябеет перед глазами, желтоватая короткая трава хлещет по обуви. Неизвестный городишко, бесцветное незначительное пятно на карте, окружён природой до такой степени, что выйти в какой-нибудь лесок или поле не составляет ни малейшего труда. На пустынной местности, правда, шум ветра становится сильнее, настойчивее. Полуразрушенный мост, покрытый пылью и грязью, осыпается мелкими камушками, в некоторых местах полноценно отваливаются куски кирпича. Ещё лет через десять, скорее всего, он окончательно превратится в сплошные неразборчивые руины. Раньше под ним протекала река, не совсем мелководная, однако к этому моменту от неё осталась только длиннющая высушенная яма и покрытая камнями земля. Дазай устраивает руки на широком бортике моста, равнодушно смотря вниз, пока Чуя рядом вытаскивает из пачки очередную сигарету. — Я помню это, — неожиданно выдыхает Дазай, подставляя ладонь под капли дождя, и не чувствует ничего — ни внутри, ни снаружи. — Своё желание смерти. Я часто думал, кажется, что в жизни нет никакого смысла, что за этот мир как раз не нужно хвататься. Я был уверен, что смерть моё главное желание. А сейчас я, вроде как, наконец умер, но ничего толком не изменилось. Жизнь продолжается, только уже без жизни. Взгляд Чуи, повернувшегося к нему, непроизвольно падает на грубую верёвку на шее с небрежно оторванным концом. Дазай взбирается на мост, становится к обрыву спиной и прыгает. Воздух жёстко обтекает тело едва ли секунду, прежде чем спина приземляется на острые грязные камни. Тем не менее, никакой даже малейшей вспышки боли не следует. Дазай лежит, раскинув руки, сверля мрачным взглядом серые густые тучи, и холодные капли дождя скатываются по его бледному лицу. В этом нет смысла, — с другой стороны, в чём он вообще есть? — просто мимолётное внезапное желание, секундное любопытство, неясно, удовлетворённое ли. При жизни Дазай предпочёл повешение, чем утопление, пускай и топился бы явно не тут, речка-то иссохла давным-давно. Чуя делает затяжку, спускаясь с моста в яму более цивилизованным способом, и Дазай только сейчас обращает внимание, что сигарета не тухнет даже под дождём. Молчаливое присутствие Чуи, не пропитанное раздражением или равнодушием, по какой-то причине побуждает Дазая говорить, успокаивает. В смысле, ещё больше, чем вообще возможно для призрака. Чуя слушает его, и Дазаю этого достаточно. По правде, некогда и такой простой жест для него считался необходимостью на уровне вялой мечты. — Мне казалось, что раз в жизни нет смысла, то должно быть в смерти. Что смерть — освобождение. А выяснилось, что и в смерти никакого смысла, получается, нет, — он запускает костлявые пальцы под воротник рубашки, подцепляя тонкую цепочку, которую вытаскивает на обозрение. Аккуратный церковный крестик покачивается на весу. — Библия врала, Чуя. Говорила, что самоубийство грех, что жизнь надо беречь, когда на деле в этом нет никакого смысла. Бог лжец или он просто не имеет отношения к Библии? Чуя пренебрежительно фыркает. — Нет никакого Бога. А если и есть, то мы ему нахуй не нужны. Бог бросил нас, Осаму, ну и пусть. Плевать. Дазай неожиданно задумывается, что, должно быть, волосы и глаза Чуи были невероятно красивыми и яркими при жизни. Чуя размыкает губы и говорит: — Пойдём. Покажу тебе свой дом.