Жизнь в посмертии

Дождь почти заканчивается, только мелкие редкие капли попадают на макушку, барабанят по плечам, не оставляя никаких следов. На поле пустынно и тихо — ни души, кроме двух на грани реальности, ни звука лишнего, за исключением ветра, шуршания травы и листьев. — Откуда у тебя дом, если ты мёртв? — любопытствует Дазай, прерывая затянувшееся молчание, впрочем, кажется, не напрягающее в сущности своей ни одного из них. Чуя хмыкает и пожимает плечами, спрятав руки в карманы джинсов. — Заброшка. Нашёл её, когда бродил по всей округе от нечего делать только после смерти. Если дом ничей, а я в нём живу, то, считай, мой. — Технически, мы не живём вообще. — Технически, можешь засунуть свою логику себе в задницу. Довольно грубо, но, в общем-то, справедливо, как и всё, что говорит Чуя. Странно рассуждать про реалистичность, будучи мёртвым, однако Дазай пропускает мысль, что возвышающийся перед ними деревянный дом посреди поля, с темнеющей полосой леса где-то позади — выглядит жутко нереалистично. Пыльные, где-то треснутые, где-то разбитые окна, поросшие мхом стены, хлипкая дверь, едва не срывающаяся с петель. Создаётся впечатление, словно весь мир — старенький квадратный телевизор, по которому идёт низкобюджетный фильм ужасов, с пиксельными разводами и плохой цветопередачей. Любому живому существу было бы здесь как минимум неприятно, как максимум страшно. Повезло, что они умерли. За исключением входа, дверей внутри нет вообще нигде, лишь треснутая ненадёжная лестница, ведущая на второй этаж. В первой же комнате абсолютно пусто, если не учитывать парочку сваленных посередине матрасов, дырявые пледы и огромный деревянный шкаф в углу. На кухне плесневый гарнитур, чернеющий грибок на потолке разросся настолько внушительно, что напоминает огромную чернильную кляксу на листе бумаги. На второй этаж подниматься даже не стали, ведь вряд ли картинка хоть сколь-нибудь отличается. — Хреновенько, да? Разочарован? — усмехается Чуя, напряжённо дёргая уголком губ, запрыгивая на стол. Витиеватые клубы дыма струятся от кончика сигареты к самому потолку. Дазай качает головой — он не строил вообще никаких ожиданий, соответственно, и разочароваться не мог. Здесь не так плохо для человека, который и называться человеком может с большой натяжкой. Главное, что здесь как минимум есть, где походить, где посидеть и поспать, матрасы не выглядят такими уж неуютными. Пускай, кажется, им нет необходимости спать. Дазай даже не уверен, могут ли они это делать в целом. Получается, он застрял в вечной бессоннице, из которой так порывался выбраться при жизни. Люди говорят: «Бессонница — это не смертельно». Вообще-то, смертельно, но кого это волнует. — Как ты вообще куришь, если мы мертвы? Откуда у тебя сигареты? — спрашивает Дазай, бесцельно наблюдая за тем, как ядовитый для всех и безвредный для них дым слетает с потрескавшихся губ Чуи. Наблюдает за сухой корочкой, которую Чуя цепляет и сдирает зубами. Наблюдает за чужими пальцами, лениво постукивающими по рукоятке ножа, торчащей из живота. — А тебе верёвку с шеи снять слабо? — Чуя скептически вскидывает бровь, переключая внимание обратно на своё лицо. Он грубый весь, целиком и полностью, начиная точёными, жёсткими чертами лица, заканчивая сухими губами, блеклыми голубыми глазами и неестественно сколотым клыком, и в этой несуразности Дазай видит исключительную красоту. — Вот тут та же система. Или как с ножом. В общем, с чем помер, то с тобой и остаётся. Дазай рефлекторно цепляет пальцами небрежно болтающийся конец верёвки на собственной шее. Не самая приятная компания на теле для, примерно, вечности, тем не менее, никто спрашивать не будет, да и, вероятно, ему действительно подходит. Сам виноват, что в конечном итоге выбрал повешение, а не какое-нибудь утопление. — И эти сигареты не заканчиваются? Что-то вроде вечных? — Ага. При жизни я за такое почку бы продал, — смешок Чуи получается натянутым и режущим слух, словно тот давно позабыл, каково смеяться, и теперь пытается походить на человека с помощью инородных звуков. Они отличаются практически во всём, но Дазай вяло думает, что между ними много сходств. При всём желании, он сам не вспомнит, когда смеялся в последний раз. — Даже странно, что у меня не возникло мысли раньше поинтересоваться, — пожимает плечами, пристроившись рядом, опёршись поясницей о стол. Из-за невысокого роста, ноги Чуи свободно болтаются над полом, туда-сюда. Стол выглядит чертовски шатким и совершенно не надёжным, однако даже не двигается под весом двух их тел. Чуя раньше говорил, что у них нет возможности влиять на вещи, пока сами того по-настоящему на захотят. И даже так, в мире живых ничего не поменяется. Это будто дублированная картинка, убавленная в яркости. Чуя может своровать яблоко из магазина, может даже его надкусить, не почувствовав никакого насыщения и толком вкуса, понятное дело, но для живых людей совсем ничего не поменяется. «Скука смертная» — комментировал это Чуя, хохотнув над собственным каламбуром. — Люди задают вопросы из любопытства. После смерти с тобой не остаётся почти что никаких эмоций — значит, не остаётся и причин задаваться вопросами, — фыркает Чуя, будто это само собой разумеющееся. С ним всегда удивительно интересно беседовать, и, вроде как, Дазай даже испытывает нечто, о чём не хочет говорить. — В любом случае, — продолжает Чуя, привыкнув, что в семи случаях из десяти Дазай будет молчать, — можешь оставаться здесь. Раз мы теперь в одной лодке, то почему бы и не держаться вместе. Ты же всё равно не отлипнешь. Дазай кивает, потому что это правда — по крайней мере, рядом с ним ему впервые в жизни и в смерти не одиноко, вдобавок любопытно. — Мы могли бы сходить к тебе в прошлую квартиру и забрать что-нибудь. У тебя осталось то, что ты хотел бы забрать? Дазай задумывается, вспоминая скудную коллекцию старых потрёпанных книжек, отданных пожилой соседкой, ровно за две недели до того, как она скончалась — старушка явно что-то знала; купленную в сэконд-хэнде одежду на едва собранные деньги; проводные наушники, перемотанные в одном месте зелёной изолентой. Когда Дазай вспоминает свою мать, он говорит: — Нет, ничего такого.