Жизнь в посмертии

Существовать с Чуей в заброшенном доме на окраине города, прямо рядом с очередным лесом и пустынным полем, оказывается куда любопытнее, чем проводить идентичные, бесконечно сменяющиеся дни в собственной квартире, в которой прожил все восемнадцать лет. Когда сценарий повторяется из раза в раз и сливается в один сплошной, даже не замечаешь, как начинаешь жить днём сурка. Тяжело вспомнить, что делал в какие дни, потому что все они смешиваются, превращаясь в мутную лужу сероватой краски. Порой, чтобы решиться что-нибудь поменять, достаточно просто умереть. На невзрачный городишко, едва заметную точку на карте, которую любой человек мог бы посчитать пятнышком грязи или пылинкой, вновь опускается ливень, грузные мрачные тучи заполняют всё небо, стремительно сгущаясь. По окну барабанят капли дождя, смешиваются с пылью, стекая бурыми дорожками по треснутому стеклу. Дазай бесцельно наблюдает, как те сливаются в единые линии, скапливаясь лужицами на подоконнике. В заброшенном доме, в общем-то, не так плохо. Здесь есть, где полежать, посидеть, даже поспать, если за место для ночлега можно считать несколько сваленных на пол матрасов. Как выяснилось, они могут задремать при желании, но это куда больше фикция, чем настоящий сон. В конце концов, усталость для них чужда, насыщенние и бодрствование после сна тем более. Всё это походит на злостную божью шутку, чтобы напоминать неупокоившимся душам, какими раньше они были людьми, какими могли бы остаться. Сейчас от этого всего осталась лишь жалкая оболочка, призрачная тень необратимо потерянного, и Дазай вновь чувствует себя неправильным, когда думает, что колени Чуи поразительно удобные, а его рука в спутанных каштановых кудрях приятная и тёплая. Он не должен подобное испытывать. В конце концов, он ведь мёртв. Дазай не знает, сколько пролетело времени, сколько дней или недель они уже здесь проводят, только друг с другом, но по ощущениям прошла уже вечность с момента их встречи — и, в общем-то, даже не против пробыть с Чуей примерно ещё столько же. — Дай сигарету, — просит равнодушно, запрокинув голову чуть назад. Приходится сдвигаться пониже, дабы не задеть ненароком макушкой рукоять ножа, торчащего из чужого живота — ни одному из них хоть сколь-нибудь больно от такого не станет, но как минимум вопрос этики. — Дай свою верёвку, — парирует Чуя, коротко усмехнувшись. Свободная ладонь сдвигается на матрасе и упирается как раз в то место, где из-под него практически вырывается рважая пружина. Опять же, не больно, скорее раздражающе. Дазай хмыкает и без возражений подцепляет конец верёвки, протягивая Чуе. — Вот же нудный. Чуя закатывает глаза, впрочем, абсолютно беззлобно, и легко щёлкает Дазая двумя пальцами по носу, так и не потянувшись за концом на деле не нужной ему верёвки. Отдать сигарету звучит как отрезать себе почку и перекинуть другому по одной маленькой просьбе. «Научи меня курить» — выдвинул как-то Дазай в первые дни своего пребывания здесь, и Чуя только отмахивался каждый раз, издевательски посмеиваясь. Не было никаких гарантий, что Дазай не сбежит от него в ближайшие пару дней. Часов. Минут. Сигареты — то, что было при нём в момент смерти, и это же останется с ним навсегда. О Дазае раньше он такого сказать не мог. Сейчас же Чуя размышляет над тем, что, возможно, Дазай действительно куда настойчивее и упорнее, чем кажется на первый взгляд. Даже удивительно подмечать, что Чуя единственное, по сути, к чему Дазай в своём посмертии проявляет неподдельный интерес и эту самую упёртость. За время смерти Чуя научился отличать некоторых усопших, научился считывать, кому примерно сколько осталось. По его наблюдениям, очевидные отъявленные самоубийцы рассеивались довольно скоро, не оставляя после себя ничего. Их ничто на земле не держало ещё при жизни, так с чего бы подобному оставаться в смерти, где эмоциональный диапазон разрушается так же, как и последние крохи человечности? Чуя этого не говорил, но по его подсчётам, Дазай должен был раствориться уже давненько. Исчезнуть, будто никогда никого такого и не существовало вовсе. Чуя вздыхает и вытаскивает из бесконечной пачки сигарету. Это нельзя назвать настоящим уроком по курению для ангельских правильных мальчиков, ведь Дазай не может традиционно закашляться, едва пустив дым в лёгкие — стоит начать с того, что лёгких у него, технически, уже нет. Дазай просто глубоко затягивается, как это делает Чуя, почти не ощущая никакого вкуса, и смотрит за витиеватыми узорами полупрозрачного дыма, исходящими от кончика сигареты. Его глубокие, практически чернющие глаза вечно напоминают бездонные дыры, и неясно, от чего конкретно, будь то безграничное количество всевозможных мыслей или, напротив, абсолютное их отсутствие. Дазай странный донельзя, даже для мёртвого — выглядит, как откровенный ходячий труп, как бы смешно в их ситуации это не звучало, ничем толком не интересуется, эмоций не проявляет, зато увязался за ним, как верная псина, постоянно нападая с расспросами. Чуя опускает руку, выпутываясь из копны непослушных тёмных волос, и скользит кончиками пальцев под воротник школьной белой рубашки. Дазай не двигается, не шелохнулся ни на секунду, спокойно позволяя. Проще списать на безразличие, чем на доверие. В полумраке комнаты поблёскивает серебряная цепочка с покачивающимся крестиком, вытянутая наружу. — Твой крестик — бесполезная хрень, и ты это знаешь, — выдыхает Чуя, задержав дыхание на несколько секунд, прежде чем пересечься острыми голубыми глазами, ледяными, словно сталь, оставленная зимой на морозе, с флегматичными карими. Вообще-то, бесполезная хрень в принципе вся жизнь по его мнению, но Дазай этого не говорит. — Ты удивительно тупой, если всё ещё к этому времени не разочаровался в своём Боге. Дазай вяло усмехается, вспоминая, как всю жизнь считал, что это Бог в нём давно разочаровался. Впервые ему доводится слышать, что у него в принципе есть какое-то право выстраивать о Боге личное мнение, за исключением слепого почитания. — Я верю в тебя. Этого достаточно? — Я тебе не Бог, — вскидывает бровь Чуя, потому что подобное для него явно не было бы комплиментом. В прошлом, когда-то давно, он почти стал Богом для относительно небольшой группы людей — и закончилось это довольно плачевно. — Бог никогда мне не отвечал, — кивает Дазай, соглашаясь, ведь Чуя рядом, а значит, он не Бог. С другой стороны, каждый человек может, теоретически, стать Богом в жизни другого, стоит приложить определённые усилия. Забавно, что при жизни подобные мысли Дазай бы посчитал богохульством. Дождь усиливается, агрессивнее стуча по хлипким стёклам, разразившись ливнем, и Чуя хмыкает, пряча крестик обратно под рубашку. — Давай прогуляемся? Мы же всё равно не промокнем, — он поднимается, не дождавшись ответа, потянув Осаму за собой за руку. Возможно, оба привыкли к определённой неразлучности. Когда из всего мира есть возможность полагаться исключительно на одного человека, непроизвольно самостоятельно не хочется его отпускать. Выбравшись из стен пыльного дома, их встречают порывы ветра и холодного ливня, опустившиеся на землю. Впрочем, ничто из этого на них по-настоящему не влияет, так что это не мешает лениво перебирать ногами по влажной высокой траве и откидывать совершенно сухие волосы с глаз, оглядывая всё то же неизменное пустынное поле. Чёрные пятна воронов кружат на фоне серого неба, затянутого тучами, и режут уши своими безудержными громкими голосами — почему-то сразу проводится ассоциация со стервятниками, оседающими на трупы в поисках дурно пахнущей плоти. Дазай не сильно задумывался об этом, но если бы предоставили выбор — ему было бы совершенно всё равно, растаскают ли собственное бездыханное тело на мясо. Однообразная картинка вскоре несколько сменяется, обнажая ряды густых деревьев, виднеющиеся первые здания неподалёку и мост, проходящий через углубление в земле. Наверняка для живого человека здесь был бы потрясающе свежий воздух, насыщенный ароматами дождя и мокрой травы. От полуразрушенного моста откалываются мелкие камни, тяжело падая на дно длинной ямы, которая некогда была небольшой речушкой. Дазай помнит этот мост. Именно с него он спрыгнул, прежде чем Чуя позвал его жить к себе. Чуя говорит: — Эта река высохла и от неё больше ничего не осталось. О ней никто не вспоминает, она стёрлась навсегда. Даже ей повезло больше, чем нам. Чуя говорит: — Если твой Бог существует, то он знатно проебался, Осаму. Если Бог действительно наблюдает за ними, то Дазай в какой-то степени ему сочувствует. Должно быть, это ужасно скучно. Бескрайнее поле остаётся позади, когда они ныряют в лес, направляясь по узким тропинкам. Дазай всё ещё молчит, ничего не говоря, Чуя всё ещё сжимает грубоватыми пальцами его ладонь, разгоняя слабое тепло, совсем не присущее почившим людям. Дазай опускает взгляд на сцепленные вместе пальцы, кратко поджимая тонкие губы, и странное зарождающееся покалывание в грудной клетке ничуть не облегчает тяжесть вороха мыслей. Великое ли достижение прослыть странным и неправильным даже среди мертвецов? Они определённо не чувствуют холода, не промокают под дождём, не могут красочно выражать эмоции, как это кажется естественным при жизни. По такой логике, ему так же не следовало бы испытывать что-либо, смотря на Чую, слушая его успокаивающий голос, изучая его веснушки, удивительным образом ощущая тепло его прикосновений. В конце концов Дазай вспоминает свою мать, к которой с момента смерти не проявил особого интереса, зато свободно увязался за Чуей и всё никак не мог отпустить, точно неосязаемые нити прочно связали их в первую встречу у школы. Что, наверное, не совсем нелогично — Чуя в принципе единственный, кто сумел увидеть Дазая. Они спускаются к небольшому озеру, о поверхность которого разбиваются капли дождя — вода разбивает воду при прямом столкновении. Не самое живописное место для светской прогулки, однако здесь тихо и уединённо. Дазай сходит к берегу, шаг за шагом подбираясь к воде, не потрудившись снять обувь. Подбирается и чувствует взгляд Чуи, упирающийся ему в спину, словно осколок льда напротив кожи, в нескольких сантиметрах, и вода постепенно окутывает его тело. Сначала по икры, потом по колени, по бёдра, и в конце концов по пояс. Озеро должно быть ледяным, и тем не менее, Дазай совершенно не ощущает никакого дискомфорта. А потом Чуя ничего не спрашивает и просто молча заходит следом, очевидно не боясь намокнуть, и даже при таком раскладе, вероятно, любому подобная затея показалась бы странной — не топиться же пошёл, смысла нет. Чуя ничего не спрашивает, только идёт следом, будто это само собой разумеющееся, и становится аккурат перед ним, не соблюдая дистанцию и вытянутой руки. — Я хочу кое-что проверить, — негромко выдыхает Чуя, обхватывая ладонями его худые щёки. — Доверяешь мне? — Только тебе, — отвечает Дазай, потому что это правда. Призракам в любом случае нет смысла лгать. Чуя кивает, удовлетворённый, и внезапно тянет голову Дазая за щёки к себе, поддаваясь ближе в ответ, тут же сталкивая их губы вместе. Лёгкий жар вспыхивает в точке соприкосновения, сухую кожицу приглаживает движение языка, и непривычное покалывание в груди отдаёт жаром по всему телу. Они в холодной воде, не страшатся температур, ни один из них не должен испытывать ничего маломальски человечного, но в этот момент Дазай чувствует себя живее, чем когда-либо. В этот момент они теряют последний мизерный шанс в итоге раствориться умертвлённой дымкой, исчезнуть, отвязавшись от земли — Дазай может только интуитивно догадываться, пускай и не думает о таком полноценно. Зато думает Чуя, некогда планирующий окончательно сдаться и перестать хвататься за существование, что у него выходило словно и не по собственной воле. Сколько бы Чуя не отталкивал раньше, сколько бы не пытался освободиться от оков человечности, смертельной усталости и безнадёги, сколько бы не избегал Дазая, привязанности к нему, в эту самую секунду, в этот момент, когда их губы скользят друг по другу, соприкасаются, обмениваясь неестественным для их положения теплом, он ярко осознаёт, что пропал окончательно — или, наоборот, может, нашёлся.