Глава 4
25 мая 2025 г., 01:04
Как бы это не прозвучало, Оливер смог немного выдохнуть, только когда Оминис попал в больничное крыло и профессор Уизли, узнав об этом, пришла к нему лично выразить свое участие и предложить написать его родителям, чтобы те забрали его домой на некоторое время. Оминис под действием успокоительных отваров после этих слов встрепенулся настолько живо, насколько мог, и клялся, что с ним все будет в порядке и он вот уже чувствует себя гораздо лучше. Только не пишите домой и не доносите до директора. Профессор Уизли была явно озадачена и долго хмурилась, понимая, впрочем, что, судя по всему, родные стены Оминису не только не помогут, но и навредят. В конце концов, она пообещала дать Оминису ещё один шанс самостоятельно встать на ноги, взяв с него обещание, что он обязательно обратится к ней, если ему понадобится хоть что-нибудь. Но если она поймёт, что лучше ему не становится, то будет вынуждена сообщить директору и в поместье Гонтов, он же понимает. Оминис понимал: когда дело касалось его семьи, ему два раза повторять было не нужно. Оливер заметил, что Оминис хоть и любил при возникновении серьёзных затруднений угрожать своей семьёй, обращаться к ней тем не менее явно не спешил. Но никто, конечно, этого не понимал, в том числе Себастьян, как ни странно.
Оливер подумал, что ему следовало донести о происходящем профессору Уизли раньше, а не идти на поводу у Оминиса, тогда наверняка все решилось бы быстрее и им обоим не пришлось бы так мучиться. Оминису от своего душевного состояния, а Оливеру – от нескончаемой тревоги, попытками скрыть то, что происходит с другом, а еще разорваться между своими личными делами и подготовкой к экзаменам. В то время он особенно радовался своей предприимчивости и таланту заводить знакомства: за год в школе он обзавелся и кучей должников, и верными друзьями, так что благодаря этому у Оминиса хотя бы всегда была сделана забытая им совершенно домашняя работа. В большинстве случаев руками Амита, который рьяно взялся помогать Оминису, хотя поначалу согласился на это только потому, что Оливер его попросил. Тем более удивительно было для Оливера то, что эти двое впоследствии крепко сдружились: Амит, по его же словам, к Оминису испытывал неприязнь из-за того, что тот был другом Себастьяна, которого Амит не переносил; Оминис о существовании Амита не задумывался настолько, что даже не понял сначала, кого Оливер к нему привел.
Знатоком в романтических отношениях Оливер никогда не был и в течение жизни навыками построения этих самых отношений так и не обзавелся, однако даже для него была очевидна влюблённость Оминиса в Себастьяна, как стала для него столь же ясной и влюблённость в Оминиса Амита. Но Амит был совершенно другой: он своей любовью наслаждался и упивался даже страданиями от невзаимных чувств. Он влюблялся по щелчку пальцев, обожал и боготворил объект своей любви, а через какое-то время так же по щелчку переключался на кого-нибудь другого. Амит страдал по Оминису вплоть до выпуска из Хогвартса, а потом в первый же день на работе обнаружил, что с первого взгляда влюбился в свою коллегу, и имел с ней головокружительный роман целых семь месяцев. Таким он и остался: его единственной постоянной страстью в течение всей жизни было звёздное небо, неизведанные галактики и далекие светила. Однако его чувства к Оминису, по-видимому, были настолько сильными, что оставили в его горячем сердце неизгладимый след: эти двое стали очень близки, и Амит долгое время охранял его как цербер от всего плохого, на что только мог повлиять. Оливер думал, что только благодаря своей безусловной любви Амиту удалось подобраться настолько близко к Оминису, прежде чем тот закрылся ещё больше и оброс толстым панцирем, из которого он выбрался только много лет спустя.
После смерти Соломона Энн перебралась обратно в родительский дом, и Оминис каждые выходные проводил там с ней, а иногда посещал её по вечерам и в будние дни. После выпуска он переехал к Энн совсем и жил с ней до самой ее смерти. Оливер присоединялся к нему, когда мог, хотя это было для него тяжело: Энн очень сдала после того, что случилось с Себастьяном. Стабильно подавленное эмоциональное состояние привело к учащению приступов боли, она похудела и ослабла ещё больше, кожа стала ещё бледнее, а круги под глазами ещё чернее. К счастью, помимо Оминиса за ней присматривали и ухаживали соседи: приносили еду, помогали с домашними делами. Первые визиты были просто невыносимы: Энн плакала в объятиях Оминиса, который обыкновенно плакал вместе с ней, они укачивали и утешали друг друга, и от этой картины у Оливера сердце разрывалась на части. Хотя он, в отличие от них обоих, был совершенно уверен, что они поступили правильно. Да, поступить правильно не всегда значит поступить лучшим образом, но по мнению Оливера, в их ситуации другого решения быть не могло, если они не хотели серьёзных проблем в будущем. Себастьян был ему другом, и другом хорошим, но ещё он был угрозой для себя и людей вокруг. Оливер не мог жертвовать ради него одного десятками жизней. Однако он поклялся: если через пятьдесят лет они с Себастьяном оба будут живы, Оливер о нем позаботится. Если Себастьян умрет, он позаботится о том, чтобы похоронить его в Фелдкрофте рядом с семьёй. Оливер чувствовал, что был за это ответственен.
Пятый курс Оминис закончил с великим трудом друзей Оливера и экзамены сдал разве что чудом, зато в следующие два года здорово выправился; диплом с отличием он, конечно, не получил (по причине того, что был освобожден от некоторых предметов и просто не мог быть так же хорош, как обыкновенные зрячие студенты), но закончил школу достойно. Несмотря на то, что Оминис стал ещё более угрюмым и саркастичным, чем был раньше, он стал получать открытки на День всех влюбленных: раньше, по его словам, такого с ним не происходило. Оливер никогда не думал, что простое человеческое желание справить нужду может оказаться роковой ошибкой. На шестом году обучения старшекурсники устроили в Подземельях вечеринку в честь Дня всех святых, и Оливер на нетвердых ногах и с онемевшим от обильных возлияний лицом направлялся в ближайшую туалетную комнату, не ожидая увидеть там ничего особенного, однако, толкнув приоткрытую дверь, он замер на пороге, как вкопанный. Не слишком быстро сообразив, что его присутствие осталось незамеченным, он осторожно прикрыл дверь и встал неподалеку, чувствуя себя полным придурком. Несколько долгих мгновений Оливер не мог прийти в себя и точно определить, померещилось ему происходяще или же все взаправду. Его глаза совершенно точно видели Оминиса, со сбившимся дыханием толкавшегося в рот Влада, парня, который перевелся к ним в начале года из Румынии, его уши точно слышали характерные звуки. Глаза Оливера это видели и кричали, умоляя вырвать их из глазниц, но его словно помещенный в формалин мозг отчаянно сопротивлялся полученной информации. Может, это было не то, что он подумал? Просто померещилось спьяну? Мочевой пузырь пытался привлечь к себе внимание, но Оливер решил остаться и охранять дверь туалета, чтобы никто больше не стал свидетелем того, чему он был. Хоть бы в кабинку зашли. Он обернулся на шум за спиной. Влад на долю секунды замер и посмотрел на него испуганными глазами из-под чёрной вьющейся чёлки. Оливер рассказал Оминису о Тайной комнате на следующий день. На следующий день он проснулся рано утром и с сожалением отметил, что полученное подтверждение произошедшего лишило его блаженной возможности превращения действительного в мираж, характерной для переживших сильное алкогольное опьянение. Потерев глаза и царапнув кожу засохшими за ночь комочки слизи, Оливер подумал, что хуже, чем увидеть, как твой друг занимается сексом, может быть только отправить своего друга в Азкабан на пятьдесят лет. В любом случае, он рад, что Оминису лучше, хотя и не подозревал, что ему хорошо настолько, если можно так выразиться.
Спустя день Оливер сидел в Трех Метлах с Амитом и Поппи и пил сливочное пиво, мыслями будучи с пивом обыкновенным, хотя ещё вчера клялся себе, что к алкоголю больше не притронется. Амит снова ныл, но на этот раз Натти, храбро взявшей на себя обязанность его утешать, с ними не было.
– Ты мне скажи, чем я хуже? – жаловался он. – Я же мир готов к его ногам положить! А он до сих пор цепляется за Себастьяна, и это после всего!
Оливер клацнул зубами по кружке. Что ж, кажется, про Влада Амит ещё не знает. Немудрено, Оминис за все время, что этот красавчик с ними учился, ни словом его не удостоил сверх необходимого. Если бы Оливер не знал того, что знал, ему бы и в голову не пришло, что между ними что-то может быть. Но весь вчерашний день он наблюдал за ними обоими и заметил обожающие взгляды Влада, направленные на возлюбленного. Собирался ли Оминис вообще обнародовать их отношения, пока было непонятно.
Позже стало понятно, что не собирался, но Амиту он честно все рассказал, приведя того в исступление.
Поппи молча водила пальцем по ручке кружки, уставившись куда-то в стол.
– Если бы все было так просто, Амит, – наконец произнесла она со вздохом. – У тебя-то семья большая, и все тебя любят и дома ждут. А их с близнецами кроме них самих уже давно никто не ждет и не любит, теперь ещё и дяди не стало. Оминис ведь тоже сирота, только при живых родителях. Как я. Ему не так просто избавиться от того, кто принял его, когда он был так одинок.
***
Себастьян много размышлял. Собственно, помимо разговоров с Ханной, делать было больше и нечего. Он думал, что Азкабан, даже и без дементоров, это кусочек преисподней на земле, разве что здесь совсем, совсем не жарко. Он никуда не выходил из своей маленькой камеры, кроме как в купальню раз в месяц. Это каждый раз был для него праздник: можно было подстричь отросшие волосы, бороду и ногти и худо-бедно помыться в еле тёплой воде с мылом, оставлявшим как будто налёт на коже, но даже это было приятнее грязи. Иногда выдавали чистую робу. В основном Себастьян ориентировался именно по «чистым» дням и после каждого чертил кирпичом палочку на стене – так он считал месяцы. Просто, чтобы знать. Посещения были все еще запрещены, да и Себастьян не хотел, чтобы его кто-нибудь видел в таком состоянии. И самое главное, он не был уверен, что кто-то захотел бы его навещать. Эта мысль приносила ему много горечи. До самого выхода из Азкабана он ни разу не видел человека. Патрулировали коридоры, приносили еду, почту, сопровождали в купальню всегда исключительно дементоры. Которые часто были голодны. Себастьян, перенесший столько потерь и кошмаров, оказался вынужденным переживать их снова и снова, пока они не разрослись настолько, что поглотили каждый маленький осколочек его разбитого счастья. Его разум и тело никогда не знали таких мучений. Ледяной страх обжигал словно пламя, мозг продолжал остервенело бороться, но Себастьян понимал, что долго он так не выдержит. В конце концов, безумие прорвётся и пустит шипастые корни в его черепной коробке, а он будет парить в холодной бесконечной темноте, пока его мозг окончательно не умрет. Не произошло этого с ним только благодаря Ханне. Почту он получал нечасто, раз в один-два месяца, в основном письма были от Оливера и Оминиса, чаще в одном конверте. Иногда в этом же конверте с адресом Оливера в Кинбридже лежали и короткие записки от Люкана. Больше никто из школьных знакомых ему не писал, да у него их и было немного. Бывало, Оливер передавал от кого-нибудь «лучшие пожелания». Себастьян даже не знал, действительно ли ему такое передали, или же Оливер просто пытался таким образом его подбодрить и показать, что не все от него отвернулись. Впрочем, это уже было неважно. Даже если ему удастся сбежать, к этим людям и привычной жизни он все равно никогда не сможет вернуться. От Энн долгое время не было ни строчки, и от этого Себастьян страдал больше всего. Каждый раз он перетряхивал конверт и внимательно вчитывался в письма, отчаянно надеясь найти хоть что-нибудь, что она могла бы ему передать, но ничего не было. Оминис просто дежурно сообщал ему о её состоянии. Первое письмо от Энн Себастьян получил спустя почти два года. Он не знал, сколько прорыдал тогда, столько эмоций оно в нем вызвало. Он плакал от облегчения, любви к ней, от того, как сильно скучал и как хотел бы снова оказаться рядом с ней и Оминисом, от стараха потерять ее и от сожаления, горького, переполнявшего его сожаления. «Дорогой мой Себастьян. Мне очень жаль, что я не смогла найти в себе силы написать тебе раньше. Боль от случившегося до сих пор выворачивает мою душу наизнанку каждый проклятый день. Прости за грязь. Я так много хочу сказать тебе, что все не влезет и на десятки писем, а у меня совершенно нет сил. Самое главное, я хочу, чтобы ты знал: я очень сильно люблю тебя. Ты все ещё мой дорогой, единственный брат, всегда был им и будешь. Простить тебя за дядю я не могу, ибо не мне должно это делать. Но моя любовь с тобой навсегда. Твоя Энн.» Почту разрешали оставлять себе, и Себастьян бережно хранил это письмо, ежедневно проверяя, не пострадало ли оно от сырости. – Мне так жаль, так жаль, – шептал он, всхлипывая, пока Ханна молча гладила его по руке. – Я так не хотел потерять ее, так хотел сделать все правильно, я был уверен, что все делаю правильно. Я был уверен, что можно подчинить себе тёмную магию, если действовать с умом и иметь благие намерения. Как же я ошибался. – Я боюсь, твоей сестре ничем нельзя помочь, милый, – мягко произнесла Ханна. – Проклятия создавались могущественными темными волшебниками не для того, чтобы их можно было снять, поверь мне. В этом и есть опасность темных искусств. Воспользоваться ими очень легко, только захоти, но последствия стереть невозможно. Ты будешь думать, что это ты подчиняешь магию себе, пока она будет медленно сгнаивать твою душу. В конце концов, станет слишком поздно. На то она и тёмная магия, Себастьян. Благими намерениями выстлана дорога в преисподнюю – как-то так сказал ему Оминис, когда они виделись в последний раз. Оминис, второе имя острым лезвием в его сердце. Их последние минуты вместе им стоило провести по-другому, а не крича друг на друга, при этом не слыша. – За что, Оминис?! – злился Себастьян. – Он решил погубить её, уничтожив реликвию, и после этого он бы точно никогда не подпустил меня к моей собственной сестре! Что я должен был делать, по-твоему, ждать, пока он заберёт её у меня?! Ты думаешь, Энн хочется умирать? – Во имя Мерлина, Себастьян, конечно же, она не хочет умирать! – кричал в ответ Оминис, размазывая по лицу слезы. – Кто, ты думаешь, хочет?! Конечно же, она надеялась, и я тоже надеялся! Она даже согласилась, да мы все согласились на это безумие, пока не увидели, к чему все идет. Но знаешь что, Энн никогда не просила тебя спасать её ценой всей деревни, никогда не просила убивать для неё! И кого – Соломона! Ты сам знаешь, что ничего не было под контролем. Пожалуйста, пойми уже и прими хотя бы это! – Все было под контролем! – настаивал Себастьян. – Я мог бы использовать эту реликвию во благо, если бы вы все не были против меня! – Себастьян, твои благие намерения чуть не отправили вас всех вместе с Фелдкрофтом прямо в ад! Им не стоило ругаться. Себастьян должен был попросить прощения, искренне, а не как он делал это в последнее время, обнять Оминиса. Они бы утешили друг друга, как делали это раньше. Но те времена были очень далеко и ушли безвозвратно, а Себастьян был так зол в тот раз, что по-другому поступить бы просто не смог. Он помнил день, когда они с Энн увидели Оминиса в первый раз. Это было на вокзале, Соломон провожал их на поезд до Хогвартса, их первый учебный год. – Гляди, какой, – зашептала Энн ему на ухо и показала пальцем в сторону в пух и прах разряженной семьи в паре метров от них. Это была представительного и очень гордого вида пара с двумя детьми. Мужчина был высок, красив и длинноволос, жена его тоже была вполне ничего, а старший сын настолько несимпатичен, что Себастьян до последнего отказывался верить, что он родственник этим аристократам. Энн указывала ему на второго мальчика, похоже, одного с ними возраста. – Красивый, да? А глаза видел какие странные? – продолжала сестра, прикрывая ладонью шепщучие ему в ухо губы. Себастьян видел, но никак не мог понять, что с этими глазами было не так. Старший брат взял мальчика за руку и завёл в вагон. – Дядя, а кто это? – не удержалась Энн, юля и выворачивая шею, чтобы ещё раз взглянуть на оставшихся на перроне мужа и жену, пока Соломон тщетно пытался запихнуть её в вагон. Он проследил за направлением её взгляда и нахмурился. – Это Гонты, – ответил он, ни капли приязни в голосе. – Темные волшебники, это я вам точно скажу. Из тех, кто полагает, что по чистоте крови им все дозволено. Держитесь подальше от их детей, ясно вам обоим? Ясно-то им, конечно, было, и они с Энн пообещали дяде таких друзей не заводить, напуганные словами «темные волшебники», к которым им внушалось отвращение с раннего детства. Из-за любопытства Энн они задержались, и почти все вагоны уже были забиты студентами. Себастьян вёл сестру за руку по проходу, надеясь найти место для них обоих, пока они не остановились напротив купе, занятого тем самым мальчиком. Кроме него в купе больше никого не было. Мальчик сидел у окна, опустив голову и сложив руки на коленях, и не обращал на них внимания, хотя близнецы стояли прямо в проходе и смотрели на него во все глаза. Они переглянулись и прежде, чем Себастьян успел открыть рот, Энн выпалила: – Привет! Ты тут совсем один, поэтому мы будем сидеть с тобой. Она решительно дёрнула Себастьяна за руку, протопала вперёд и усадила их напротив мальчика. Тот слегка вздрогнул то ли от неожиданности, то ли от такого напора, и вскинул испуганные глаза. Тут Себастьян понял, что с ними не так: это были глаза незрячего. Он с изумлением обнаружил, что у них даже нет зрачков, Себастьян такое в первый раз видел. Но какие же это были красивые глаза! Самые красивые в его жизни, как он потом смущённо признался Энн. У мальчика они были большие, радужка без точки зрачка напоминала о льдинках на поверхности синевы озера. Он был очень красивый и сам, как его отец, но такой зажатый, грустный и робкий, что определение «тёмный волшебник» к нему как-то не клеилось. – Конечно, пожалуйста, – прошелестел мальчик. Прекрасные глаза-льдинки быстро заморгали, пальцы скомкали бриджи на коленках. Себастьян снова переглянулся с Энн, и они кивнули друг другу. Не будет никакого вреда, если они просто поболтают, дружить-то никто не заставляет. – Как тебя зовут? – деловито спросила Энн, болтая ногами. Себастьян как воды в рот набрал, все пялился на необычного мальчика. Тот набрал в грудь побольше воздуха. Выдохнул. – Оминис. Оминис Гонт. – Я Энн Сэллоу, а это мой брат-близнец Себастьян, – она указала большим пальцем на Себастьяна, забыв, что Оминис не может её видеть. Себастьян продолжал молчать, и Энн слегка толкнула его ногу своей: – Поздоровайся! – Привет, Оминис. – Привет, – Оминис робко улыбнулся, отчего каким-то образом стал ещё симпатичнее. – Очень рад с вами познакомиться. – Ну так и как тебе удалось заполучить целое купе, Оминис? Тот пожал плечами и опустил глаза. Они продолжили забрасывать его вопросами: а где его брат? А как он ходит, если ничего не видит? На какой факультет он хочет поступать? – Я пойду на Слизерин, вся моя семья там училась, и я тоже должен. А вы куда? – Мы тоже пойдём на Слизерин, – безапелляционно заявила Энн. Себастьян бросил в её сторону возмущенный взгляд. Они много спорили по этому поводу дома и решили окончательно определиться по дороге в Хогвартс, но Себастьян не думал, что Энн вдруг определится за них обоих. – Что? – удивилась Энн. – Папа там учился и дядя тоже. – Мама была на Рейвенкло. – Тебе туда точно нельзя, братец, иначе к концу школы ты сам станешь одной из библиотечных книжек. Он очень любит читать и изучать всякое, – пояснила Энн для Оминиса. – Так что Слизерин пойдёт ему на пользу. Оминис улыбнулся на это, а Себастьян покраснел и пихнул сестру локтем. Ладно, какая разница, где, главное, чтобы вместе. Они болтали до самого Хогвартса, и когда поезд остановился, Себастьян и Энн уже думать забыли, что там дядя говорил про Гонтов. Семья у него, может, и со странностями, но сам Оминис очень хороший, зачем быть предвзятыми только из-за фамилии? Уже позже они узнали, что за «странности» были у родных Оминиса, но это их не оттолкнуло – наоборот, укрепило связь между ними троими. «Друзья навсегда!», любила повторять Энн. Навсегда – очень смелое слово. Сколько же всего произошло с тех пор. Себастьян очень скучал по Оминису и постоянно находился в тревоге, потому что ясно читал в ровных строчках, написанных заколдованным пером – его лучший друг от него отстраняется. Его письма были холодными и содержали только сухие факты и дежурные вопросы. Однажды Себастьян истратил весь выданный ему пергамент на письмо одному Оминису, в котором он искренне раскаивался, просил у него прощения и писал о том, как сильно любит их с Энн и скучает по ним. Он две недели с нетерпением ждал почты, а когда наконец распечатал заветный конверт, не поверил своим глазам. Оминис на него не сердится. Они его тоже любят и скучают. Пара предложений об обстановке дома. Все. Себастьян тогда ужасно разозлился, настолько, что снова истратил весь листок на одного Оминиса. Только на этот раз он вылил туда всю свою злость, отчаяние, обиду и тревогу, что не находили выхода долгие невыносимые месяцы. Письмо он так и не отправил: разорвал его, раскидал клочки по камере и долго плакал, свернувшись на жестком соломенном тюфяке, пока Ханна не окликнула его и не посоветовала перестать тратить жидкость на слезы. Может быть, все не так плохо? Может быть, ему просто кажется, что Оминису он больше не нужен, даже чуть-чуть? Может быть, Оминис и сам его неправильно понял, или Себастьян не смог подобрать слова так, чтобы тот его понял. Может быть, он подумал, что Себастьян говорит так просто потому, что ему сейчас очень плохо. С насколько высокой точностью вообще можно определить человеческие эмоции, запечатанные в чернилах на куске бумаги? Ему тогда пришло в голову, что за это время он так и не вырос. Вроде бы раскаивался, а потом вдруг переключался и начинал обвинять в своих бедах всех, кроме их главного создателя. Снова. Иногда Себастьян развлекал сам себя, придумывая всякие глупые шутки: например, как-то ночью он долго смеялся над тем, что представлял себя говяжьей косточкой, варящейся на медленном огне до тех пор, пока с неё не слезет все мясо. Прямо как говяжья косточка, он варился в своей боли, чувствуя, как с каждым днем теряет все больше и больше себя. Он так долго и громко смеялся, что напугал Ханну. Думая об Оминисе, Себастьян пришёл к выводу, что их отношения теперь есть закономерный результат его перманентного вранья, предательств и презрения. Какой нормальный человек согласится снова и снова испытывать такое унижение? Тем не менее, отпустить Оминиса оказалось для Себастьяна таким же невозможным, как отпустить Энн. Письма от него перестали приходить совсем спустя четыре года заключения, и Себастьян, понимая, что ему стоит больше не напоминать о себе и оставить Оминиса в покое, не мог совсем перестать обращать к нему свои мысли. Много размышлял он и о Соломоне. Ханна часто повторяла, мол, многих проблем можно было бы избежать, будь рядом с детьми правильный взрослый, и что Соломон таким взрослым не был. Отчасти Себастьян был с ней согласен. Он много раз пытался жаловаться ей на дядю, но при каждом разговоре она умудрялась прямо сказать или натолкнуть его на мысль о чем-то таком, что раньше ему в голову никогда не приходило. Себастьян много думал об этом, отматывая время все дальше назад и ища то, чего по многим причинам видеть тогда не мог. Дом Соломона был мал. Когда они с Энн переехали к нему, дядя отдал ей свою спальню, Себастьяну установил кровать в общей комнате и даже отгородил её ширмой, пытаясь создать ему там личный уголок, сам же перебрался жить в свой кабинет. К тому моменту Соломону было уже почти сорок лет, и он, очевидно, свою семью заводить не собирался и неизвестно, хотел ли вообще когда-нибудь. И тут его младший брат с женой трагически погибают, как считает Соломон, из-за своей же безалаберности, и на его голову сваливаются двое малолетних детей. Он мог отдать их в детский приют, а не забирать к себе: осуждать его было некому, клятв он тоже никому не давал, да и отношения с братом у него были, мягко говоря, натянутые. Себастьян сурового дядю всегда побаивался и всякий раз, как он бывал у них, старался держаться подальше. Энн же, наоборот, он нравился, и это явно было взаимно. Непонятно, любил он ее потому, что она его любила или же было наоборот, но у сестры с дядей отношения всегда были теплые, несмотря на всю его внешнюю холодность и угрюмость, тогда как с Себастьяном у них с каждым годом крепла только взаимная неприязнь и непонимание. Сын своего отца, как любил повторять Соломон. Когда Себастьян в очередной раз поругался с ним и в пылу ссоры выпалил, что лучше бы он отдал их в приют, Соломон ему ответил, что по его мнению, дети должны жить в своём доме, а не в приюте, однако, если Себастьяну так хочется, он может отправляться туда хоть сейчас, но Энн своими глупостями пусть голову не забивает. Справедливости ради, Энн никуда от дяди уезжать и не собиралась. Соломон заниматься детьми и заботиться о них не умел и делал это просто как мог; оглядываясь назад, Себастьян скорее бы предположил, что стать отцом никогда не было дядиной мечтой. Тем не менее, он взвалил себе на плечи заботу о ещё одном ребёнке, да ещё и о таком, которого бы никогда не подумал, что возьмёт к себе в дом. На дешераздирающе подробное детское письмо о том, как Оминиса мучают дома и нельзя ли ему остаться у них на лето, Соломон ответил коротким «Хорошо. Если родители его отпустят» и стал названным опекуном их с Энн друга. Возможно, с появлением в доме Оминиса Соломону стало в некоторой степени немного легче: близнецы перестали донимать его всякими вопросами и активностями и практически все время проводили с Оминисом на озере или в окрестностях деревни. Себастьян не думал, что дядя сильно на это рассчитывал, соглашаясь взять его к себе. Бывший аврор, он всей душой презирал темные искусства и тем более их применение к детям, да ещё и таким маленьким. Он просто пожалел ребёнка. Оминис Соломона никогда не боялся отчасти потому, что не мог видеть его строгого лица и жёсткого взгляда, и очень уважал его. Но при этом защищал перед ним Себастьяна, всегда. Врал для него, прикрывал его. Себастьян был больше чем уверен, что Соломон все видел и понимал, но Оминису это не вменял в вину. Один Себастьян так и остался для него «сыном своего отца» до самой смерти: безответственным, наглым, непрошибаемым и невежественным. Ханна говорила, что если бы Соломон мог найти к нему подход, непоправимых вещей могло и не случиться. Но Соломон понятия не имел, как нужно вести себя с детьми, да и многие родители не имеют: считают, что ребенок должен подчиняться просто потому, что он маленький, а они большие. Принципы, нрав Соломона и его понимание того, как все должно быть, вросли в него намертво, сделав его тверже камня и напрочь лишив какой-либо гибкости. Виноват ли он был в этом? Возможно, как Себастьян был виноват в том, что его клетки содержали гены его собственного родителя. «Ты был ребёнком», говорила Ханна. «Ни один ребёнок не заслуживает лишиться тех, чья обязанность направлять, защищать и поддерживать его. Но справедливость не идёт рука об руку с жизнью». Имея неприлично много времени для того, чтобы снова и снова прокручивать это все в голове, Себастьян пришёл к выводу, что он действительно сожалеет, а не думает так, потому что до дрожи в руках напуган тем, что сам же сотворил. Там, в катакомбах, Соломон уже не видел в нем своего племянника – только опасного безумца. И он сделал то, что считал правильным – попытался остановить его и уничтожил темные артефакты. Должен ли он был умереть за то, что хотел защитить свою племянницу и свой дом? Если бы мама с папой были живы, ничего бы этого не было. Если бы Энн тогда не вышла из дома, ничего бы этого не было. Если бы Себастьян был другим человеком, ничего бы этого не было. Если бы...
