Павлин королевский

Арсений осматривает всех присутствующих из-за бокала Маргариты как аллигатор из воды — тихо, пристально и не привлекая лишнего внимания. На всех подобных торжествах, когда во дворце собираются сливки общества, он предпочитает отсиживаться подальше от воздыхающих маминых подруг, только и охающих, как Арсений вырос и похорошел, а ещё от камер ушлых журналистов, которые обязательно сунут его самую неказистую фотографию к не менее нелепому тексту — в последнее время его повседневная жизнь стала одной из самых обсуждаемых тем в городе. Заняв стратегическую точку поближе к кустам сирени и подносу с коктейлями, он высматривает одного-единственного человека. Мимо проносится толпа оголтелых детей, которые то ли в салочки играют, то ли просто визгливо беснуются, и кто-то из них подбивает арсеньевскую руку, а Маргарита некрасивыми пятнами растекается по светлой рубашке. Ткань тут же противно липнет к коже, пока Арсений агрессивно провожает взглядом убегающие цветы жизни, замечая среди них до боли знакомую кудрявую макушку, и это всё с недавних пор воспринимается им исключительно как наказание. Он лишь надеется, что хотя бы своих детей он любить будет. Другая надежда — на спасение рубашки — умирает последней, поэтому, матерясь себе под нос, Арсений отставляет бокал и пытается салфетками вытереть пятна. Он беспомощно стонет, прикидывая в голове, как быстро он может сбегать в спальню, переодеться и вернуться обратно, чтобы не пропустить того самого долгожданного гостя. — Привет! — раздаётся прямо над ухом, и Арсений замирает, не решаясь поднять взгляд. В голове проносятся очередные ругательства, только теперь уже на собственную нерасторопность, а уши полыхают стыдом, но он всё-таки обязан держать лицо в любых ситуациях. Растянув губы в улыбке, он оборачивается к Славе. — Привет. Рад тебя видеть, — Арсений протягивает ладонь, и Слава оставляет на тыльной её стороне невесомый поцелуй, который всё равно продолжает гореть огнём на коже. Или это стыд за испачканную рубашку добрался и до верхних конечностей. — Прошу простить меня за это недоразумение, — он указывает на пятна, — и подожди, пожалуйста, пока я переоденусь. — О, — удивляется Слава, — я и не заметил. Наверняка потому, что твоя красота затмевает всё. — Эм-м-м, — связные мысли покинули голову окончательно, — ты тоже затмеваешь… Да. Спасибо. Я сейчас. Арсений смущённо опускает взгляд и бежит к дворцу, сторонясь людей с фотокамерами. Ой дурак. Какой же дурак. М-да, всё-таки на страницах книг подобные диалоги с ноткой флирта звучат куда органичнее. А в жизни… В жизни Арсений хочет отхлестать себя по щекам, изобрести машину времени, вернуться назад и ответить что-то более связное. «Тоже затмеваешь»… Ну надо же. Со Славой они познакомились не так давно, несколько месяцев назад, но Арсений находит его весьма интересным молодым человеком. И альфой, который всего на два года старше, а не на двенадцать, сука, лет младше. С момента «знакомства» с Антоном прошло уже четыре года, и, конечно, никакой свадьбы не было, потому что его будущий муж только-только своё полное имя-отчество без ошибок научился писать. Арсений же за это время прошёл все стадии принятия, и сейчас он изо всех сил старается игнорировать тот факт, что они помолвлены. Ну есть где-то там малыш Антон и пусть будет. А сам он молод, красив, умён, и, само собой, ему приятно внимание альф. Тем более внимание Славы. Его родители — исследователи-натуралисты то ли в Южной Африке, то ли в Южной Америке, Арсений не запомнил, а сам Слава в столице надолго не задержится, но общение у них складывается многообещающее. Каждая местная собака в курсе, что Арсений помолвлен, но Славу это, видимо, совершенно не останавливает. А кто Арсений такой, чтобы протестовать? Возможно, из-за отсутствия постоянного родительского контроля или в силу собственной тяги к протесту Слава весьма отличается от представителей столичной тусовки. Он не носит вычурных рубашек и дизайнерских сумок, позволяет себе громко смеяться над шутками и совершенно по-свойски хлопать незнакомцев по плечу и, в конце концов, флиртует с Арсением, когда все остальные альфы боятся даже смотреть в его сторону лишний раз. В общем, Слава ощущается как глоток свежего воздуха. Как возможность почувствовать себя интересным. Как напоминание о том, что Арсений сейчас проживает свои лучшие годы безрассудной молодости и совершенно не хочется их просрать на вышивание крестиком и ожидание, пока его жених выучит основы экономики и хотя бы один иностранный. На любые упоминания об Антоне хочется лишь закатить глаза. Он так и делает, про себя, правда, потому что в приличном обществе Антону нужно улыбаться, Антоном нужно интересоваться, а на любые вопросы лишь вздыхать и говорить, что он Антона обязательно дождётся. Фу, блять. Интересно, в какой момент родители подумали, что это отличная идея? Конечно, он неоднократно задавал этот вопрос, но отец ограничивался лишь сухим «так надо», а мама объясняла, что, даже несмотря на тщательный отбор, никого более подходящего по возрасту и статусу не нашлось. Не за обувщика же его отдавать, в самом деле. Хотя, Арсений уверен, если бы родители поинтересовались его мнением, то малолетний Антон Шастун даже не вошёл бы в список рассматриваемых кандидатов. И за Славу, не обладающего ни высоким титулом, ни благородным происхождением, замуж тоже нельзя. Но ведь безобидный флирт — это не обещание замужества? Арсений со скоростью света добегает до спальни и тут же принимается копаться в шкафу в поисках самой красивой рубашки. Так, десяток белых, самых стандартных, сразу мимо — чересчур официально. Шифоновая с жабо туда же, откуда она вообще взялась? Они же не в девятнадцатом веке. Нечто расшитое пайетками тоже летит на пол — Арсений хочет понравиться, а не рассмешить. Он с грустью смотрит на кучу цветастых футболок, поджимая губы, и наконец выуживает чёрную шёлковую рубашку. Ткань струящаяся, переливающаяся на солнце, а ворот достаточно открытый, чтобы ненароком обнажить ключицы. Идеально. Напоследок Арсений ещё и брызгается парфюмом, распушает чёлку, которую перестал зализывать гелем года два назад, и с волнением спешит обратно к Славе. Тот покорно дожидается его около кустов сирени, медленно потягивая какой-то красный коктейль. — Арсений, — Слава улыбается во все тридцать два, оборачиваясь к нему, — я уже успел соскучиться. — Да я вроде быстро, — Арсений надеется, что у него получается кокетливо хлопать ресницами и заправлять прядь волос за ухо. Получается же? — Что ты, быстрее молнии! «Секс на пляже»? — он указывает рукой на полный бокал на столе. И на пляже, и в саду, и на огромной расстеленной постели. — Конечно, спасибо, — пытаясь отойти от навязчивых мыслей, кивает Арсений и перехватывает за тонкую ножку бокал коктейля с провокационным названием. — Может, прогуляемся в саду? Погода сегодня отличная, — щебечет Слава, осматриваясь вокруг. — Проведёшь мне небольшую экскурсию? Внутренняя омежья чуйка подсказывает Арсению, что Слава жаждет гулять в саду не из-за хорошей погоды и интереса к ботанике, а из-за высоких кустов и миллиона тихих закоулков, куда вряд ли кто-то из гостей по случайности забредёт. И это, с одной стороны, дико волнующе, но в то же время жуть как интригует. Да, они со Славой оказывают друг другу знаки внимания, но до каких-то конкретных предложений пока не дошло. Господи, да они максимум за руки держались, хотя обоим явно хочется подержаться и за что-то другое. А Арсений всё-таки не евнух. — Отличная идея, — отвечает он. — Я и сам думал тебе предложить. Арсений улыбается с хитринкой, а Слава в ответ подмигивает. Все всё поняли. Королевский сад, бесспорно, огромный — тут и ряды гортензий трёх цветов, и огромные пионы, и пышные розовые кусты, между которых укромно стоят деревянные лавочки. Дальше раскинули свои ветви плодовые деревья и виноградники, хотя сейчас Арсения больше интересуют всё-таки лавочки, но приличия ради стоит намотать кружок-другой вокруг бесчисленных клумб и притвориться, что ему есть дело хоть до чего-то ещё, кроме человека рядом. — Это моё любимое место здесь — японский пруд с карпами… Мы с отцом ездили в Японию с официальным визитом и привезли просто массу диковинок, знаешь, у меня даже есть кимоно, — как обычно, мысли скачут совсем в другую сторону, пусть Слава ответственно делает вид, что ему интересно послушать, как внезапно пробились вот эти незабудки и что их садовник Роман уже устал бороться с одуванчиками. Арсению девятнадцать, он, кажется, состоит из гормонов и нереализованных желаний, а у Славы такие красивые длинные пальцы и такие внимательные глаза, что Арсений иногда пропускает слова, повисшие на кончике языка, и путается в окончаниях. Впрочем, Слава ещё и не стремится ему помочь в светской беседе, и в какой-то момент Арсений обнаруживает себя идущим впритык к поребрику клумбы, а чужой нос с шумом опасно втягивает воздух у самого уха. — Даже не хочу представлять тебя в кимоно. Уверен, ты будешь выглядеть сногсшибательно, потому что я от одной этой рубашки уже чувствую, как у меня повышается температура… Зелёные кусты мутнеют перед глазами. Слава оценил его рубашку! И вообще у него так гладко и здорово получается говорить, Арсению даже с его курсами ораторского искусства далеко до такого уровня флирта. И сам факт флирта Арсения повергает в восторг — таким вниманием он не был награждён, пожалуй, никогда. То есть вот так всё происходит у нормальных взрослых людей? — Кто бы говорил про температуру, — бормочет Арсений, потому что и сам ощущает, как под провокационно открытым воротником всё равно начинает потеть шея, а Слава блаженно щурится и дышит его запахом совсем тяжело. Внезапно хочется, чтобы эта крепкая ладонь, которой он придерживает Арсения за локоток — совсем не обязательно, но так необходимо сейчас — скользнула по предплечью и переползла хотя бы на талию. Кожа горит от нереализованных желаний, а губы пересохли от частого дыхания. Арсений спешно их облизывает и замечает, как дёргаются чужие ресницы. Арсений его поцелует. Поцелует, несмотря на то, что нельзя. Несмотря на то, что им не быть вместе, если только… Если только книги не врут, и всегда есть возможность избежать нежеланного замужества, пойти против решения родителей, с гордо поднятой головой сделать собственный выбор. Они со Славой определённо начнут новую династию и никогда не заставят своих детей выходить замуж или жениться не по любви! Сомнений в том, что у них будут дети, Арсений сейчас не испытывает. Потому что Славины губы совсем близко, потому что его запах порождает в Арсении совсем новые, незнакомые ранее эмоции, потому что подобные моменты не могут оставаться без последствий в виде расцветающих чувств, потому что… Локоть сильно ведёт, Арсений по инерции тянется вперёд, не понимая, что ногу для опоры выставить не успевает. Краткие мгновения, свободное падение, и вот в уши заливается вода, а по лицу шлёпает красный рыбий хвост. И лишь потом кто-то вытягивает его за руку и помогает хотя бы сесть. Рубашка неприятно липнет к телу, а штаны мокрые насквозь — пятой точкой Арсений взрыхлил изысканный японский прудик и распугал всю рыбу. И сейчас сидит в песке и камешках на дне — и буквально, и в переносном смысле. — Арсений! — поспешно тянет на себя Арсения Слава. Его светлая рубашка темнеет пятнами брызг, а в глазах обеспокоенность века. — Ты не ударился? Хотел бы Арсений сейчас потерять сознание. Как девицы из любовных романов, которые Арсений стыдливо прячет под кровать. Потому что он сидит мокрый, жалкий, с ушибленным копчиком — даже не с пафосно стекающей по щеке кровью! — и не может подняться. У него нет ни сил, ни желания — он опозорен. Карп осторожно кусает его за запястье. Арсений сейчас ненавидит этот пруд и эту чёртову рыбу. — Сенька-кикимора! — слышится рядом, и Арсений тут же идентифицирует причину собственного падения — две всклокоченные детские макушки выглядывают из-за каменного монумента и тут же разражаются гоготом. — Клюку купи, раз на ногах не держишься и не видишь ничего! И вот дальше Арсений действительно ничего не видит. Темнота, мелькающие мокрые тени, и вот он встряхивает Шастуна-младшего за шкирку, пресекая попытку побега. Другу его повезло больше — Арсений даже лица его не запомнил, и бегает тот явно быстрее и манёвреннее. — Ты чего тут трёшься, мелочь? — шипит Арсений, а руки начинает мелко потряхивать — то ли от холода, то ли от нарастающей ярости. Как будто мало ему этих четырёх лет позора — совместные поездки на природу, каждое лето вместе, ужины раз в три недели. Как бы Арсений ни пытался игнорировать сам факт существования собственного жениха, который разве что недавно научился складывать цифры, сам Антон такого направления не избрал. И ошивался всегда где-то рядом и явно с не самыми светлыми намерениями. И ладно в начале их нелепого знакомства. Трёхлетний карапуз трогательно искал в Арсении то ли братика, то ли второго папку, и скрепя сердце ещё можно было терпеть и раскуроченную спальню, и опрокинутую вазу с цветами, и замазанную красками выходную одежду. Арсений лишь ласково пытался отодвинуть от себя вечно падающего, чихающего и сморкающегося малыша, забраться на высокие деревья или скрыться в крепко запертых комнатах. А все разговоры о том, чтобы наладить с ним отношения или «воспитать под себя» — цитата отца, нехорошо ухмыляющегося в усы, — Арсением изящно игнорировались под предлогами учёбы, плохого самочувствия, невероятно интересного мануала по вышмату и похорон белки (да, и такое однажды выдумать пришлось). Но потом к Шастуну-младшему пришло истинное осознание их положения, и, видит Бог, ничего хорошего в этом не было — он словно поставил целью своей жизни извести своего жениха. Не исключено, что так оно и было, — убейся Арсений, споткнувшись об игрушечный паровоз, не пришлось бы брать его замуж. План, на самом деле, шикарный. Только вот Арсений его не поддерживал. Убиваться из-за шкодливого карапуза он не собирался категорически. Он с подавляемым раздражением собирался жить свою жизнь так, как жил бы её, не имея маячившего в будущем замужества, и в какой-то момент вполне познал дзен и научился Шастуна-младшего вырезать из пространства собственного мира. Иногда метафорически, с помощью новомодных медитаций и привезённых из той же Японии практик аффирмаций, а в ранние экспрессивные годы даже физически — почти все общие фотографии с будущими наследниками престола скрупулёзно Арсением редактировались с помощью ножниц, авторучек и даже медицинского пластыря с нарисованной на нём кудрявой рожицей. Но, к великому Арсеньеву сожалению, Шастун-младший тоже имел свойство расти и даже — надо же — развиваться, совершенствуя в себе умение всё изощрённее выводить Арсения из себя и напоминать о собственном существовании. — Отпусти! — Антон дёргается в попытках вырваться, но Арсений даже и не думает разжать пальцы, чтобы эта мелкая заноза тут же сиганула в кусты, сверкая пятками. Ярость требует как минимум отвесить ему щелбан, но благоразумие противно шепчет, что это всего лишь ребенок, а детей бить нельзя. Даже вот таких невыносимых. — Ну отпусти, ну пожалуйста, ну Сеня-я-я, — начинает ныть Антон, обращая свои готовые пролить слёзы глаза к Арсению. — Хватит называть меня «Сеня»! — надавить на арсеньевскую жалость не выходит, а новый виток злости разгорается пуще прежнего, и Арсений вновь встряхивает Антона, заставляя его ойкнуть. Эта козявка рано или поздно доведёт его до нервного срыва. — Меня зовут Арсений, когда же ты уже запомнишь, мелочь пузатая? — Хорошо-хорошо, Арсений, прости. Только отпусти меня, — канючит он, и ничего не остаётся, кроме как ослабить хватку на его воротнике. На удивление, мелкий не сбегает тут же, а недовольно зыркает на Арсения, расправляя воротник и приглаживая волосы на затылке. Ладно, хоть каким-то приличиям Антон всё же научился. — А это кто? — он указывает пальчиком на Славу, который лишь молча наблюдает за ними. О боже, Слава! Какой позор, он всё видел и слышал. Арсений испуганно смотрит в его сторону, ожидая непонятно чего. Злости на выходку Антона? Огорчения из-за прерванного, простигосподи, свидания? Разочарования в Арсении? Просто молчаливо изогнутой брови и ухода по-английски? Кажется, он сейчас провалится под землю прямо на месте от обиды и стыда. Неожиданно, но Слава совсем не смотрит на него в ответ, отчего тут же хочется возмутиться, но Арсений вовремя прикусывает себе язык. Он сейчас явно не в том положении, чтобы генерировать какие-либо претензии. Всё внимание Славы приковано к Антону, который все ещё стоит нахохлившимся воробьём между ними. — Привет, давай знакомиться, — с улыбкой говорит Слава, присаживаясь на корточки. — Я Слава, друг Арсения. А ты у нас кто? Антон, который всегда был улыбчивым и общительным ребёнком, сейчас недоверчиво косится на протянутую в его сторону ладонь и делает шаг назад. Арсений даже не успевает открыть рот, чтобы спросить его, всё ли в порядке, как тот дёргает его за руку и громко шепчет: — Он что, хочет быть твоим женихом? — Что? — Арсений не утруждает себя тоже понизить голос до шёпота, ведь наверняка Славе и так всё слышно. — С чего ты взял? — Он альфа. И гуляет с тобой. Ох, Антон. Такой маленький, а такой проницательный. Арсений переводит взгляд на Славу, который успел смутиться и сейчас лишь поджимает губы в недоумении. — Ну и что? Мы друзья, а друзья могут гулять вместе, — он старается придать голосу столько доброжелательности, сколько только возможно, чтобы Антон перестал дуть губы и без истерик исчез из поля видимости. Семь лет, а уже качает тут права, ишь ты. Господи, как неудобно-то. Очень хочется извиниться перед Славой и всё-таки перенести их встречу. И по времени, и географически — подальше от надоедливых малолетних женихов. Кстати, Антон напрочь Арсения игнорирует. Он выпячивает грудь, шагает к Славе с важным видом и со всей своей детской непосредственностью громко заявляет: — Арсений — мой жених! Нет, всё-таки никакими манерами тут и не пахнет. Пахнет арсеньевским позором. Хочется расхохотаться. А потом прыгнуть с моста. Какой же абсурд. И что самое страшное, это Антоново утверждение — чистая правда. — Ничего себе! — Слава всё-таки не отказывает себе в смешке. — Тогда смею заявить, что вам очень повезло, молодой человек. — Не знаю, — вдруг запинается Антон. — Но вы всё равно больше не гуляйте тут, а то я расскажу всё маме, и вас отсюда выгонят. — Ого! — Слава даже присвистывает в удивлении. — Как скажешь, жених Арсения. Антон кивает и почти сразу бегом срывается с места, скрываясь за поворотом, пока Арсений всё еще пытается собраться с мыслями. Что это вообще такое было? Что за нелепая сцена ревности от ребёнка? Как он оказался в этой точке вообще? Антон, конечно, чисто технически имеет полное право кидать подобные претензии, но не в семь же лет. А что будет дальше? Прикуёт Арсения наручниками к батарее? Какой же бред. А ведь он и правда может рассказать матери. А с другой стороны, что он расскажет? Что Арсений с другом гулял по саду? Ну и ладно, ничего криминального в этом нет, тем более, что там эта мелюзга понимает, а отбрехаться всегда можно, если вдруг родители Антона сильно принципиальные. Или даже они задумаются о расторжении помолвки, если вдруг об Арсении пойдут слухи… — Ты не замёрз? — А? — голос Славы возвращает из мысленных раскопок в собственной голове. — Нет. Господи, прости, пожалуйста! — За что? — Да за всё. И за Антона, и за испорченный вечер, — горечь почти физически ощущается на языке, и Арсению действительно жаль, что так произошло. Он, может, впервые испытал мгновения почти интимного трепета перед альфой, которые были так вероломно и нагло разрушены и позорно утоплены в японском прудике. — Перестань, Арсений, — Слава тянется к нему и заключает в объятия, игнорируя то, что Арсений всё ещё мокрый. И не по той причине, которая могла бы быть! — Не всё было замечательно, но мы ведь не последний раз видимся. Может, получится встретиться где-то в городе? — Да, — полузадушенно отвечает он куда-то Славе в плечо и вдыхает на полные лёгкие его запах. Не такой концентрированный, но всё равно до дрожи приятный. — Думаю, да. — Договорились. А сейчас давай я тебя провожу во дворец, тебе надо переодеться в сухое, а то заболеешь ещё, — в его голосе чувствуется забота и беспокойство, и Арсений готов растечься лужицей перед таким альфой. Можно было бы злиться, что он второй раз за день намокает — и совершенно не так, как хотелось бы! — и вынужден менять одежду, но объятия Славы действуют очень успокаивающе. Очень хочется провести с ним ещё хоть немного времени. Возможно, пригласить его зайти на чашечку чая, посидеть с ним на диване, слушать про жизнь то ли в Южной Африке, то ли в Южной Америке, смеяться над шутками, а не вот это вот всё. Заявления мелкого Антона воспринимаются как шутка, как ребячество, а Слава вот прям тут, реальный и тёплый, обнимает, переживает, зовёт на ещё одно свидание. Остаётся только жалобно вздохнуть и смириться. Арсений мысленно прокладывает маршрут до дворца и с грустью осознаёт, что дойти незамеченными не получится. Гости наверняка переместились ближе к веранде, а совсем скоро подадут десерты — вся прислуга занята на кухне, так что и с заднего входа не проскользнуть. А компания Славы явно вызовет ненужные вопросы у родителей, если уж вызвала их даже у Антона. А Арсений совершенно не готов на них отвечать. Неужели настолько всё заметно и без слов? — Прости, но… Но лучше, если я пойду один, — Арсений виновато смотрит в глаза Славы, надеясь на понимание. — Мне бы очень хотелось, правда, но лучше будет, если… — Всё в порядке, я понимаю, — Слава улыбается в ответ, но в его взгляде мелькает грусть, и Арсению это отдаётся скребущим чувством в груди. Чёртова вселенская несправедливость! Сегодня он даже к ужину не спустится, чтобы не видеть эту кудрявую катастрофу! *** Фенеки милые. Арсений крутит огромную энциклопедию, вглядывается в яркие изображения — такие красивые и живые, будто эта пустынная лисица прямо сейчас выскочит из квадрата иллюстрации и приземлится Арсению на колени. Мастерство фотографии получило своё активное распространение, теперь каждый мог разместить свои творения у себя в альбомах или на страницах ежедневных газет, не нанимая для этого специального человека. Арсения этот интерес тоже не отпустил, и он продолжал погружаться в искусство, правда, лишь в роли созерцателя. Самостоятельно себя «отщёлкать» более-менее симпатично у него не получалось, а Антон Емельянов исчез из жизни после арсеньевского шестнадцатого дня рождения и нескольких откровенных плёночных изображений на память. Так что все свои фотокарточки, которые Арсений имел честь лицезреть в «Принцограмме» — официальной газетёнке, которая, кажется, избрала путь демонстрирования королевской жизни всему городу, — были предельно ущербными. На парочке он просто был невыспавшимся, с уставшим лицом или скорченной миной, а на нескольких так и вовсе демонстрировал заживающие юношеские прыщи или идиотскую неудачную стрижку. Так что ещё надо задуматься, насколько хорошо то, что эти фотоаппараты стали так доступны!.. Да хорошо, на самом деле. Арсений снова грустно смотрит на фенека, фенек смотрит на него своими крошечными бусинками глазок. На следующей странице уже больше про пустыни и мелкие кустарники — Арсений вчитывается жадно, изучает приложенные иллюстрации и гладит пальцами финальное «специальный корреспондент Чепурченко В.». Сейчас, когда Слава уехал, Арсений уже знает — они с семьёй путешествуют по разным странам, составляют такие вот энциклопедии и продают материалы в специализированные журналы. Влюблённой Арсовой душе эта деятельность, книга и в принципе кочевой образ жизни потенциального предмета воздыхания кажутся чем-то на грани фантастики, увлекают и манят настолько, что это уже четвёртая энциклопедия, хотя ранее миром фауны Арсений не интересовался от слова вообще. Но какая разница! Раньше не интересовался, а теперь вот — заинтересовался! И дело вообще не в Славе, просто так совпало, что и направление интересное, и человек хороший. Хороший, да далеко. А губы всё ещё фантомно горят от его поцелуев. Лучшее лето, сохранившее в себе те недолгие мгновенья, когда удавалось сбежать от посторонних глаз и хоть немного утолить жажду друг друга. Пионы пахли насыщенно и плотно, но даже они не заглушали невероятный аромат Славы, когда он проходился горячим языком по дрожащей Арсеньевой шее, оставлял влажные следы, шептал комплименты и не выпускал из крепких объятий. Сильные ладони так правильно сжимались на талии, сминали шёлк рубашки, ныряли ниже, пока Арсений в смущении сводил бёдра и краснел до кончиков ушей. Слава смеялся легко-легко, бархатисто, вновь целовал, а Арсений беспощадно таял, расслабляясь в чужих руках и позволяя хозяйничать в собственных брюках. В моменте хотелось разрешить и себе, и Славе зайти дальше, но, какими бы ни были уютными закоулки королевского сада, всегда оставалась вероятность быть замеченными, так что даже рубашки расстёгивались лишь на две пуговицы. И даже в такой неполноценной близости Арсений чувствовал себя желанным, страстным и даже любимым. Арсений откидывается на спину, держа увесистый том на вытянутых руках, и томно вздыхает. Слава обещал приехать сразу после очередной поездки куда-то в Центральную Азию, кажется, выслеживать то ли ирбисов, то ли ибисов — Арсений не слушал, Арсений выл в голове потерянной псиной, пока Слава держал его за руки и шептал, что каждую минуту будет о нём вспоминать и вернётся, как только соберёт достаточно материалов. Вся коллекция омежьих романов для тонких воздушных натур, которая всё так же хоронилась под кроватью, проносилась в голове с драматическими вздохами и длинными томными взглядами в окно с подоконника — душа комкалась и болела, а Слава подхватил свой походный рюкзак и покинул город так, будто Арсений тут не остался одиноким маяком своей тоски, обречённый на то, чтобы томиться лишь в воспоминаниях и собственном воображении. О, сейчас Арсений понимал всю тоску лирических героев романов. Как же печально! Как же тяжело! А нарастающий за окном дождь так кстати — хочется даже подставить под него лицо, чтобы было не видно его горькие!.. Стук немного не вписывается в антураж страданий, и Арсений недовольно косится на дверь. Ещё больше недовольства у него вызывает тот факт, что постучавший явно не улавливает великого предназначения стука, потому что массивная дверь распахивается через секунду и являет Арсению чумазую образину, из которой по частям в принципе можно собрать его семилетнего суженого. Его и удлиняющуюся с каждым шагом дорожку еловых веток, сухих листьев и прочего уличного мусора. — Мама сказала у тебя посидеть. Типа пообщаться. Мы уезжаем завтра, а ты от меня это… шкеришься, — недовольно комментирует Антон своё появление, что не объясняет ни его невежества, ни катастрофической грязи, которой он облеплен, кажется, до самого упорного завитка на макушке. — И чё?! — тут же отбрасывает собственные манеры Арсений и вскидывается на кровати, грудью защищая собственное пристанище от этого австралопитека. — Это повод врываться и марать мне тут ковры? Ты из какого хлева вырвался, тебя там насильно измазывали землёй?! Антону, кажется, абсолютно плевать на Арсеньево недовольство: он плюхается всем своим крохотным, но от этого не менее пачкающим телом в его — Арсеньево же! — кресло и вытягивает ноги с двумя кусками почвы вместо стоп. Арсений может разглядеть на них даже трупики маленьких насекомых. Герцог, ага, как же. — Мы в мяч играли. А там дождь. Ничё твоим коврам не будет. — Хоть обувь сними, — взвизгивает Арсений, хотя, по-хорошему, надо было начать с «закрой дверь с той стороны» — он не нанимался тут в няньки, у него, вообще-то, по плану горькое драматичное страдание по покинувшему его возлюбленному и томительные фантазии о будущей счастливой встрече. — Да я снял. Это я потом уже упал в кусты твои дурацкие у входа, а там такое всё буэ-э-э! — Антон корчит рожу, выражая своё отношение к удобрению почвы для прекраснейших японских спирей, что весьма схоже с внутренним арсеньевским отношением к самому Антону. — Чё, уехал твой хахаль? Новый приступ удушья мешает подняться и всыпать хорошего такого леща малявке, а нутро подсказывает, что такие слова не по годам кудрявой катастрофе. — Ты где слово такое услышал? — возмущается Арсений, глядя, как нахалёнок равнодушно пожимает плечами. — Папа так Викиных ухажеров называет. Трутся рядом с ней, хотя жениться не будут. Вот и твой — трётся. — Никто со мной не трётся! — зачем-то отрицает Арсений, хотя спорить с семилеткой — вообще идея глупая, а с Антоном они даже не на одной ступеньке эволюции. — Чё, целовались уже? — вдруг хитро спрашивает Антон и даже привстаёт на кресле. Нет, ну это вообще ни в какие ворота, Арсений не собирается обсуждать это не то что с Антоном — он даже Варюше до сих пор не признался, о чём мечтало его бедное сердце всё время томительных прогулок по саду и рассказов о пустынных лисицах и сколько ступенек сразу он уже перепрыгнул с затяжного слюнявого касания, которым закончилось одно из первых их свиданий со Славой. — Вообще не твоё дело! Мал ещё, твой потолок — целоваться с плюшевым медведем! — Фу-у-у-у, — по Арсеньевой реакции на его слова Антон явно делает какие-то свои дурацкие детские выводы и тут же издаёт неприличные звуки ртом. — Ме-е-ерзость! Я вот вообще не планирую ни с кем и никогда целоваться, это же противно, тем более с тобой! От возмущения получается только беззвучно хватать ртом воздух, пока Антон продолжает потешаться над такой реакцией, кривляясь и показывая язык. В очередной раз он вызывает в Арсении лишь праведный гнев и желание надавать ему по шее. В памяти снова всплывают отцовские слова про «воспитать под себя», и им хочется лишь иронично усмехнуться. Это чудовище невозможно воспитывать в принципе. Да и спорить с семилеткой — себе дороже. Но в целом отыграться хочется и за весь пережитый позор, и за Славу, и за ковры, а гениальная идея приходит в голову прямо как на заказ. Если переубедить Антона в чём-то невозможно, значит, можно поддерживать его глупенькие размышления. — О да-а-а, — Арсений расплывается в гаденькой улыбке, — а тебе придётся. — Нет! — Антон складывает руки на груди, пытаясь выглядеть недовольно. — Не буду! — Да-да! У нас с тобой будет пышная свадьба, и мы будем целоваться на глазах у всех. И даже не один раз. — Фу-у-у, прекрати, — Антон вскакивает с кресла и топает ножкой, из-за чего кусок грязи отлетает куда-то к шкафу, но Арсений выразит своё сожаление об этом попозже. — И ещё мы будем не только целоваться, но и держаться за руки, говорить друг другу признания в любви и обниматься. — Я не хочу-у-у, — воет Антон, и Арсений с неприкрытым удовольствием наблюдает, как мокреют его глаза. — Ну ты же хочешь быть моим женихом, значит, это всё надо делать. А ещё мы до конца жизни будем спать в одной кровати и целоваться перед сном каждый день, — добивает Арсений, хоть и для него самого это всё звучит как самый настоящий хоррор, но реакция Антона затмевает всё. — Нет, не хочу, не буду-у-у, — слёзы катятся по его щекам, а Арсений наконец чувствует себя отмщённым. — Я не хочу быть твоим женихо-о-ом, — Антон бежит к двери, продолжая реветь, и наконец покидает спальню. Из коридора слышатся лишь протяжные завывания «мама-а-а-а», пока Арсений расслабленно выдыхает и вновь тянется к книге. Конечно, детская истерика — не то, чем стоит гордиться, но он явно заслужил этот вечер уединения. Само собой, никто помолвку не расторгнет, а Антона успокоят, дадут ему конфету, и весь этот цирк продолжит работать и дальше. Арсений лишь надеется, что сможет дожить до совершеннолетия своего будущего мужа, не выпрыгнув до этого момента в окно и не сбежав в Центральную Азию смотреть на ирбисов. Или ибисов. Неважно. Стук в дверь заставляет закатить глаза. Каких ещё ждать гостей, когда на самом деле не хочется никого видеть. Арсений малодушно хочет притвориться спящим в надежде, что очередной посетитель обладает чуть более развитым чувством такта. — Арсений? — звучит приглушённый голос матери из-за двери, и стук повторяется. Вот же ж. Наверняка мелкий на него нажаловался, и теперь его ждёт поучительный разговор, от которого не сбежишь. Шастуны уедут завтра, а родители нет. Так что лучше уж сегодня. — Да, мам, проходи, — обречённо отвечает Арсений, усаживаясь ровно. — О боги, откуда это? — округляет глаза мама, замечая на коврах и кресле куски уличной грязи. — Это Антон ваш ненаглядный. — Понятно, — поджимает она губы, подходя к Арсению и садясь рядом с ним. — Я скажу Варваре, чтоб тут прибрались. Арсений согласно мычит в ответ, прикрывая глаза. Ну, давайте, казните его, он готов вытерпеть все нравоучения. Мама сейчас скажет, что он уже взрослый и так неподобающе себя ведёт, потом отец обязательно выскажется за завтраком, а Арсений непременно сделает правильные выводы и будет дальше жить свою невыносимую жизнь. Все выслушаны, все поняты, продолжаем. Но мама молчит, тянет зачем-то время, и Арсений приоткрывает один глаз, замечая, как она смотрит на него так проникновенно и понимающе, как никогда раньше, а на губах её застыла грустная улыбка. — Мам? Что-то случилось? — Ох, Арсюша, — говорит она и, наклонившись, заключает его в объятия. — Мой милый, хороший мальчик! — Ты чего, мам? — Арсений всерьёз беспокоится, потому что такое проявление маминых эмоций он помнит только в детские годы, а последние пару лет их отношения стали гораздо более сдержанными. — Тебе с Антоном правда так тяжело? Вопрос выбивает из колеи, а нежные мамины руки гладят его по голове, и от такой давно забытой ласки хочется расплыться в родных объятиях. Мама пахнет спокойствием и чем-то очень знакомым, родным и еле уловимым, отчего кажется, что все заботы отходят на второй план. И сейчас, ощущая такую сильную родительскую любовь и поддержку, Арсений осознаёт, насколько же ему этого не хватало. Он привык справляться с трудностями самостоятельно, но, в самом же деле, они не чужие люди. А это ведь мама, мамочка, мамулечка — она всегда поддержит и поймёт. — Тяжело, — наконец отвечает он, чувствуя, как начинает щипать глаза. Господи, какой же он сентиментальный! Но, с другой стороны, сам хотел же сегодня грустно пустить слезу, глядя на дождь за окном и думая о Славе. Точно, а ведь мама о Славе даже не знает! — Я понимаю, милый, понимаю, — она продолжает гладить его по голове. — Я тебе желаю только терпения, а он скоро вырастет. — Интересно, в кого же он вырастет, — откровенно говоря, Арсению совершенно неинтересно. — Поверь, родители дадут ему достойное воспитание. А лет через шесть-семь ты и сам захочешь с ним общаться. — Как долго, мам! — Арсений ещё крепче жмётся к ней, и ему совершенно по-детски, будто это он здесь ребёнок, а не Антон, хочется расплакаться от всей этой несправедливой ситуации. — Арсюш, я и сама не по большой любви замуж выходила. И в твоём возрасте своим родителям истерики закатывала и из дома сбегала и на свидания, — она совсем по-девичьи хихикает, смущаясь. — Но ничего, хоть у нас с твоим отцом и не такая большая разница в возрасте, как у вас с Антоном, мы смогли найти общий язык, и у нас появился ты. Всё не так плохо, как ты себе представляешь. Уверена, вы сможете стать как минимум отличными друзьями. — Ага, только от дружбы наследники не появятся, — бурчит он в ответ и разрывает объятия. Они, конечно, безумно приятные, но спина начинает ныть от такого скрюченного положения. — Арсений… Никто над вами свечку держать не будет. А Антон… Он симпатичный, как минимум, да и родители вырастят его достойным альфой, так что в будущем… делить с ним спальню — не что-то на грани фантастики, — видно, как мама старательно подбирает слова, и от этого градус неловкости стремительно растёт. — А если я… ну, не смогу? — на самом деле жутко стыдно говорить с мамой на такие темы, но Арсению больше не с кем. Щёки предательски горят огнём. — Ох, не беги впереди паровоза, — мама легонько смеётся. — Важно, чтобы от вашего союза появился на свет ваш наследник, ты и сам это знаешь. А всё остальное — как вы пожелаете. Тем более, Арсений, ты молод, а твой жених ещё слишком юн, если ты понимаешь, о чём я… — Э-э-э, — у Арсения в голове сейчас мир переворачивается, потому что если он правильно понял, то мама чуть ли не прямым текстом намекает ему на… любовника? — То есть я могу… — он не решается договорить, а на пальцах пытается как-то объяснить свою догадку, но выходит только хуже. — Иногда принимать внимание альф — это не плохо. — О, — выдыхает Арсений, осознавая происходящее. — О. Знаешь, я… У меня есть один знакомый… — Слава, да? Хороший молодой человек. — Что? Откуда ты знаешь? — Ох, вы всегда вместе гуляете, когда он приезжает. И смотрит он на тебя влюблёнными глазами. Мамы такие вещи сразу замечают. — Ага, хорошо, — Арсений оторопело разглаживает несуществующие складки на брюках, глядя в стену. Неужели они так сильно палятся? А кто ещё заметил, кроме мамы? А если заметили не только взгляды? — Ещё одна вещь, милый, — Арсений оборачивается на её голос, замечая, что она начинает копаться в сумочке и достаёт небольшую прямоугольную коробочку. — Осторожность превыше всего. — Мама! — вскрикивает Арсений, читая название на этикетке. — Ты… Ты… Ты чего? Презервативы? — он понижает голос до шёпота. — Я не думал никогда о… Об этом! Вернее, думал, но не так, а… В общем, у нас всё иначе, нам это не нужно. — Возьми, пусть будут у тебя. — Нет, господи! — он отбрасывает от себя коробку, будто она сейчас напрыгнет на него и откусит палец. — Мне так спокойнее, — мама насильно вкладывает коробку в руки. — И ещё… У тебя скоро течка… — О боже, мама, хвати-и-ит, — кинув злополучную упаковку презервативов в угол кровати, Арсений прячет лицо в ладонях, мечтая, чтобы этого диалога никогда не происходило. — Я просто хотела сказать, чтобы ты был осторожен. Всякие непредвиденные… — маме тяжело озвучивать и так понятные вещи, а Арсению не менее тяжело это слушать. — хм, залёты не нужны ни нашей семье, ни тебе лично, дорогой. Не стоит совершать чего-то под влиянием гормонов, о чём ты потом можешь пожалеть. Единственное, о чём сейчас жалеет Арсений, это состоявшийся диалог. Когда все эти нюансы не были озвучены и являлись всего лишь отблеском его юношеских грёз — принимать ситуацию было не так сложно. А тут… Как будто все всё знают, все всё понимают, но тем не менее всё катится в ту самую хаотичную пропасть… Мамина рука в волосах, тихий успокаивающий голос, нарастающий по новой гул дождя за окном, воспоминания о тёплых прикосновениях Славы — Арсений погружается в собственные мысли, растворяется крошечной частичкой в огромном океане бытия. Сейчас ему девятнадцать, и он даже примерно не знает, чего хочет от этой жизни и каким видит своё будущее. Засыпает он раньше, чем мама покидает его спальню.