Павлин королевский

— Дурак ты, братишка. Я бы всё отдал за праздник во дворце, — сетует Макар, а Димка даже лепит подзатыльник: — Точняк, Тох! Ну подумаешь, дед этот, зато дворец! У них сад даже фоткали, там такая красотища, площадка есть для лазаний, это не наши городские приколы. — А тебе прям сад этот упёрся, — бухтит Антон, потирая затылок. Он уже пожалел, что вообще начал эту тему, — для него-то посещение дворца каждый раз как наказание, а для друзей это в новинку и равносильно поездке в парк развлечений. Хотя и не им надо изображать дружбу с принцем, выносить родительские восторги по этому поводу и раз за разом слышать отщёлкивающий в голове таймер: остался один год до свадьбы. В свой семнадцатый день рождения он точно вздёрнется. — Ну всяко не дома с родаками встречать. Тут и развлекательная программа будет точно, даже удивительно, что они решили ради тебя так заморочиться. Я думал, они только свадьбу на себя возьмут, — Дима вовсю вертит головой, он во дворце впервые, в отличие от Макара, и, кажется, старается впитать в себя все увиденные достопримечательности. Правда, сейчас конец апреля и смотреть особо не на что — никакие труды садовников не заставят кусты цвести раньше времени. — Мне в принципе не нравится находиться во дворце долго, — цокает Антон, пока они поднимаются по многочисленным ступенькам к самому зданию, лавируя между хвойными арками. — Всем постоянно что-то от меня надо, постоянно приходится быть на виду, они бы ещё в туалет за мной ходили. — А-а-а-а! Походу, будущему принцу подрочить просто негде, — ржёт Макар, и тут не сдерживается уже Антон — прыгает ему на спину, заваливает в кусты и треплет рыжие волосы. Дима сразу заливается задорным смехом, а Макар задыхается от икающего ржача. Козёл, конечно, Макар-братишка. Знает, что давит на больное. Не то чтобы у Антона с этим проблемы, скорее это общая для всех беда — состояние организма в последний год решило свести Антона с ума окончательно. И ладно рост и проблема с выбором одежды, ладно вылезающие где попало прыщи. Даже с куцыми и неровными островками волос в паху, под мышками и на подбородке он смирился. Но к чему он определённо не был готов, так это к гормональному всплеску. В какой-то момент он уже думал, что страдает с этими сумасшедшими волнами в одиночку, но Макарчик как-то обмолвился, что у него встало на сложенные определённым образом подушки, и дышать стало немного легче. Ещё и гон этот дурацкий… Тело выкручивает, в голове жвачка, яйца звенят, член горит, весь Антон горит, всё вокруг горит. Просто вырванные из жизни несколько суток, в течение которых чувствуешь себя каким-то животным, у которого работает только инстинкт размножения. Утешает лишь мысль о том, что с омегой гон проходит гораздо легче, Антон почему-то в этом уверен, ведь в сознании только и билась эта идея, которая в здравом уме кажется жутко смущающей. Обсуждать эту тему с отцом Антон не хотел и не собирался, но чёртовы запахи порой решают за тебя больше, чем ты готов им доверить, и вот уже папа хохочет и говорит, что всё нормально и всё пройдёт, тем более что скоро уже церемония, а там можно и выпустить всех демонов наружу. Интересно, конечно, что на этот счёт мог бы сказать сам Арсений, которому этих демонов полагалось приютить, но Антону заранее было за себя стыдно — как будто бы в ежедневной дрочке не было ничего романтичного или возвышенно прекрасного, что полагалось бы привнести в постель в первую брачную ночь. А ещё Арсений совершенно и никаким образом Антона не возбуждал — да, он мог убежать к себе в комнату только от вида пролитого молока, а уж количество медийных лиц, которые добавились в список к Настеньке Задорожной, увеличилось до десятка, но вот именно принц никаким образом с сексуальностью у Антона не ассоциировался. И это всё при том, что даже в отсутствие гона о сексе Антон думал примерно раз десять в сутки. Есть некоторая ирония в том, что уже через год у него будет вполне законная возможность этим самым сексом заняться, а будущий партнёр не вызывает никаких трепетных чувств. А ведь от них ждут наследника… Интересно, сможет ли Антон закрыть глаза и представить, что он делит постель с кем-то поприятнее? Но это всё проблемы Антона семнадцатилетнего, а сегодня ему только стукнуло шестнадцать, значит, ненужные мысли можно выбросить подальше и влететь в последний свободный год своей жизни с хорошим настроением. Конечно, в какой-то момент обязательно появится Арсений и своим недовольным лицом будет портить общую атмосферу веселья, но Антон не намерен обращать на него внимание. Сегодня его день. Сегодня он будет отрываться по полной! У главного входа их встречает прислуга, чтобы провести по хитросплетениям коридоров под восторженные вздохи Димы, впечатлённого местными атрибутами роскоши. Антон как-то все эти картины в позолоченных рамах, вазы и лепнину никогда и не разглядывал — это же скучно. А вот всеобщая активность на летней кухне — уже интереснее. Повара лавируют друг между другом с подносами закусок, вынося блюда на веранду, в бокалы льются коктейли, кто-то кричит о подгоревшем бисквите, и вообще каждую секунду происходит так много всего, что никто и не обращает внимания на троих подростков, осторожно пробирающихся сквозь кухонную запару. Вообще размах поражает даже привыкшего к королевским торжествам Антона. В его идеальном мире он хотел бы отмечать день рождения только в компании друзей, но обстоятельства вынуждают, так что он надеялся, что праздник во дворце будет хотя бы приближён к его пожеланиям. Но количество закусок, напитков и трудящихся поваров жирно намекает, что число гостей стремительно приближается к трёхзначной цифре. Под коварный смешок Макар незаметно стаскивает три бокала с чем-то газированным, и они спешно ныряют за угол, не доходя до веранды. Вряд ли родители разрешат им пить алкоголь, так что маленькая шалость удалась. Тем более, судя по запаху, это всего лишь шампанское, хотя Арсений на такое заявление непременно ответил бы, что это, вообще-то, игристое вино, а шампанским можно называть только то, что было произведено во французской провинции Шампань. Господи, Антон ещё даже не видел сегодня Арсения, а тот уже успел съязвить. — Ну, Антох, за тебя, — салютует ему Дима и двумя порциями вливает в себя игристое. — Фу, кислятина какая. — И за вас, пацаны, — пусть от напитка сводит скулы, но Антон невероятно рад, что его друзья рядом. — Надеюсь, наливка будет не такой противной, — Макар из-за пазухи достаёт прозрачную бутылку с красноватой жидкостью. — Батя сам делал, на клюкве. — Ты чё, Илюх, запалят же! — Дима боязливо оглядывается, но всем вокруг явно не до них. — Ну так мы и не сейчас откроем, а когда уже праздник в самом разгаре будет. Тох, ты как? — Вообще не вопрос, только и правда надо под вечер открывать, — Антон озирается по сторонам, замечая вдалеке королевскую чету и своих родителей, которые прогуливаются по мощёным дорожкам. А Арсения — будь он неладен! — до сих пор не видно. — Погнали уже ко всем. Апрельское солнце сегодня радует теплом, так что Антон щурится от яркого света и даже снимает пиджак, оставаясь в одной рубашке — непривычно ощущать на себе так мало одежды после долгой зимы. Лёгкий ветер немного холодит кожу, а вдалеке слышится пение птиц — что может быть лучше? Этот чудесный день никто не сможет испортить. Даже, мать его, Арсений. — Сергей Александрович, — учтиво склоняет голову Антон, жестом показывая Макару и Диме делать то же самое. — Здравствуй, Антон, — отвечает король сдержанно, — ребята. Прими мои поздравления. — Благодарю! — С днём рождения, Антон! — говорит королева. — Ты сегодня… гм, необычно выглядишь, — она указывает взглядом на его прическу, и от этого становится немного неловко. — Э-э-э… — Антону по привычке хочется поправить чёлку, но пальцы натыкаются только на короткий ёжик. — Спасибо, да. В моменте казалось, что он принимает самое важное решение в своей жизни. Вернее, хоть какое-то, на которое имеет право, если уж омегу ему выбрать не позволено, как и собственное будущее в целом. Несколько дней Антон ходил хвостиком за Викой и пытался уговорить её покрасить ему волосы, а сама она наверняка успела пожалеть, что решила наведаться в родительский дом на такой долгий срок. Идея кардинально сменить образ давно зрела в его подростковом сознании, а приближающийся день рождения и осознание того, что остался год — всего год! — стали решающими. Дурацкие детские кудри мешались и раздражали, и если уж с машинкой для стрижки волос Антон и сам разобрался бы, то вот с мастерством осветления, окрашивания и тонирования вряд ли. Сестра, конечно же, пыталась его отговорить, ведь она неизменно входила в фан-клуб его кудряшек и бесконечно умилялась такой «ангельской» причёске. Фу. Но спустя тонну уговоров, просьб, мольб и даже одно стояние на коленях Вика махнула рукой, а во вторую взяла бритву. Потом в ход пошёл осветлитель и тонирующая краска, а через несколько часов Антон стал обладателем короткого пепельного ёжика вместо русых кудрей. Отражение в зеркале вызывало восторг не столько от получившегося результата, сколько от того, что Антон сделал что-то бунтарское. Что-то, что не вписывается в образ будущего члена королевской семьи. Что-то, от чего Арсений — простигосподи — непременно округлит глаза и будет возмущённо пыхтеть. Только ради его реакции и стоило это всё провернуть как раз перед днём рождения. И если слова королевы всё же могут смутить, то недовольство Арсения должно принести несравненное удовольствие. Взгляд как раз цепляется за знакомую тонкую фигуру около стола с напитками. Ну конечно, где же ему ещё быть? Спешно откланявшись перед родителями (кстати, им даже понравилась новая причёска) и попросив друзей немного подождать, Антон уверенно шагает в сторону жертвы его чувства стиля. Странно, сегодня Арсений даже не так уж вычурно выглядит — по крайней мере, со спины. А так, может, на нём рубашка с жабо до колен, Антон бы не удивился. — Привет, — кажется, в его голосе звучит слишком много радости, но сейчас так пофигу. — Как тебе… Антон осекается на полуслове, когда тонкая фигура поворачивается лицом на его голос и он осознаёт, что перед ним стоит не Арсений. — Здравствуйте, — с улыбкой говорит незнакомец, и Антон с удивлением отмечает, как же сильно он похож на Арсения — и ростом, и телосложением, и тонким омежим ароматом, и острыми скулами, и даже мешками под глазами. — Простите, — тушуется Антон, — я вас перепутал… — С Арсением? Нас действительно почему-то порой путают, да. Позвольте представиться — Александр. Александр Шульгин, — он протягивает руку, которую Антон с осторожностью пожимает. — Антон Шастун. — О, так это вы! — Александр расплывается в широкой улыбке. — В жизни вы выглядите несколько иначе, чем на газетных фотографиях. — Ну да, вы наверняка ожидали кудрявого ангелочка, а тут я, — сразу ощетинивается Антон, потому что этот Шульгин начинает иррационально раздражать. — Что вы, я ничего такого не имел в виду! — он театрально прижимает руку к груди и не менее театрально склоняет голову в извинении, а Антону хочется его потрясти за плечи и попросить не актёрствовать. — А вы, простите… — Ох, признаю́, как некультурно. Вас-то все знают, а я так… Актёр театра, ну и по совместительству близкий друг Арсения. Так вот откуда эта неуместная манерность. Видимо, не такой уж и талантливый актёр, если так сильно переигрывает. — Понятно, — заключает Антон. — Так, может, на правах близкого друга вы скажете мне, где найти Арсения? — Вам не сообщили? — Шульгин либо не замечает, либо игнорирует колкий Антонов тон беседы, продолжая любезничать. — Вынужден вас огорчить, Арсений не сможет сегодня присутствовать на вашем торжестве, ему нездоровится. — Что с ним? — отчего-то внутри вспыхивает тревога за дурацкого Арсения, который никогда не пропускал совместные мероприятия, как и в общем поводы распушить свой павлиний хвост. — Не беспокойтесь, Антон, ничего смертельного. Такая хворь лечится за пару дней. Точно вам говорю, — добавляет он, замечая недоверчивый взгляд Антона. — Ладно, — вся радость сегодняшнего дня как будто тускнеет, и даже пение птиц уже не спасает ситуацию. — Извините. Антон разворачивается, намереваясь вернуться к друзьям и заодно разобраться, почему отсутствие Арсения не улучшает ему настроение, а совсем наоборот. — Антон! — окликает его Шульгин, заставляя обернуться. — С днём рождения вас! Поднимаю этот бокал за ваше счастье! Вежливости хватает только на то, чтобы кивнуть, поджав губы, и прибавить шаг. Да уж, теперь ещё и выяснять у самого себя, почему близкий друг Арсения бесит его сильнее, чем сам Арсений. *** Удивительно, но по факту занята оказывается едва ли треть стульев, а знакомых лиц мелькает гораздо больше, чем Антон спешил предположить. Кажется, родители и будущие венценосные родственнички действительно учли его нежелание делать из личного праздника показательное выступление для газет, но и свои правила установили: тут присутствовали даже учителя, которых Антон видел едва ли раза три, а к вечеру подъехали и родители Макара и Димы — вот уж кого вообще не ожидалось увидеть. Впрочем, тайна становится явной достаточно быстро — мама кусает губы в ответ на этот вопрос, чертит глазами треугольники по темнеющему в сумерках саду и в итоге сдаётся: — Мы с отцом подумали, что это же последний твой день рождения, когда все гости будут тебе знакомы. Поверь моему опыту, чем старше становишься, тем больше навязанных социальных связей будет. И с твоего семнадцатилетия ты будешь делить их с королевской семьёй, и там уже не получится… Мама снова прикусывает губу и опускает ресницы — кажется, намёк был на не дворянское происхождение некоторых Антоновых друзей. Удивительно, что ему вообще не запрещали заводить знакомства с любыми представителями различных сословий, никто не тыкал с детства, что он будущий муж принца, поэтому и друзья у него должны быть высокородными. Но, видимо, всему наступает конец, и это понимание мурашками приподнимает короткие волоски на загривке: терять Макара и прочих братанов, сопровождающих его практически всю жизнь, Антон не готов решительно. — Не переживай, Антон, — мама мгновенно угадывает его посмурневшее состояние, тут же приближается и укладывает ладонь ему на щёку. Малюсенькая мама в последний год смотрела на него исключительно снизу вверх и тем самым создавала впечатление, что Антон уже окончательно вырос. Что, конечно же, не было правдой — Антон с каждым днём чувствовал себя всё более беспомощным. — Пусть раньше с этим было строже и официально не приветствуется, но на деле уже нет таких жёстких разграничений. Уверена, королевская семья, как только ты станешь её частью, с радостью примет и твоих друзей, и прочее окружение. — Нет жёстких ограничений, но брак всё равно предопределён, — бурчит Антон, но к нежной материнской ладони всё равно ластится, как самый настоящий малыш. — Родной… — мама этим даже не смущена, столько они уже раз обсуждали этот вопрос. — Некоторые вещи неискоренимы, пусть и кажутся устаревшими, но всегда, помни, всегда смотри на это с позитивной стороны! Мы станем частью королевской семьи. Наш род продолжится в голубой крови, а ваши дети понесут наши фамилии с гордостью. И сколько хорошего ты сможешь принести для страны со своим добрым сердцем? Разве отсутствие любви может равняться объёму получаемого? Антон бы хотел буркнуть, что да, может, чисто из юношеского максимализма — на деле для него, шестнадцатилетнего юноши, все эти рассказы про любовь звучали как розовые омежьи сопли. Конечно, эфирные мечты про Настю и их маленький дом у моря иногда нет-нет, а всплывали в сознании, но никогда не являлись главенствующими или единственными. Жизнь действительно создана не для того, чтобы тратить её на одного человека. Поэтому Антон что-то невнятно бормочет маме в ладонь, а после вообще пытается увести тему. — Но тут всё равно не только мои знакомые. Например, этот Шульгин, я впервые вообще его вижу! — Антон бы собой не был, если бы немного не покапризничал. Вообще праздник его более чем устраивает. Тут присутствуют все его друзья — даже те, которые учатся за границей! — состоялись радостные встречи с дальними родственниками, которых Антон видел ещё крохой, когда путешествовал с родителями к морю. Что сказать, отец лично организовал приезд его первой нянечки — женщины под восемьдесят, которая посвятила Антону свои последние рабочие годы, воспитывая в нём благочестие, искренность и любовь к животным. Антон так счастлив был её видеть, что обнимался как самый настоящий ребёнок, впитывая все её «Тошечка, зайчик мой хороший» и ни разу не скривившись. Ей это было не просто можно — ей это было обязательно. Да и сама организация не подкачала. Мероприятие планировалось аж на два дня, сегодня был привезён цирк, а завтра обещались открыться городские ворота и будет организовано гуляние для горожан. Внутренне Антону было очень приятно, что его скромный день вылупления на свет станет для людей поводом отдохнуть и порадоваться лишний раз. Пожалуй, он попробует протолкнуть эту идею в ежегодное… Чёрт, он уже думает о том, что будет делать, когда станет королём? Идиот. — О, Сашенька… Да, это… Это друг Арсения, и он… — вдруг мнётся мама, и Антон тут же теряет её глаза. — Его пригласили для помощи… Не обращай внимания, он не доставит тебе проблем. Возможно, его даже не будет на празднике, — вконец смущается она и почему-то достаёт веер, в котором прячет внезапно зарумянившееся лицо. Как это трактовать, у Антона нет ни единого варианта. Только какие-то мерзкие и сальные, свойственные образу мышления его возраста, которые к собственной маме применять не хочется абсолютно. Возможно, Шульгин маме просто симпатичен. Да, вот это хороший вариант. Хотя они оба омеги, и факт симпатии может быть обусловлен чисто интеллектуальным уровнем. Между омегами же невозможно большее. И, оставив маму алеть на качелях, Антон попадает в руки сверкающих глазами друзей — Дима и Макар обступают его с двух сторон, пыхтят задорно и смотрят так пытливо, что даже не знаешь, с чего начать и что спросить. — Настьку твою! Они завтра привезут тебе твою Настю сюда выступать! — первым прорывает Макара, а его пальцы, кажется, оставят следы на антоновских запястьях. — Придурок, это же секрет был! — шипит Димка. — Мы же договаривались его подразнить! — Да как такое сдержишь?! И вообще, он бы там завтра обоссался от счастья, ей-богу, на, хлебни, переживи стресс, — Макар суёт в губы бокал с красной, ярко пахнущей наливкой, и Антон от неожиданности отхлёбывает сразу половину и тут же закашливается. — Прикинь! Тоха, а если ты с ней познакомишься? Это уже не поклонник из толпы, ты — королевский наследник, не абы кто! Теперь ты можешь на неё смотреть снисходительно и свалить, забыв дать автограф… — Вот именно, — отфыркивается от наливки Антон, чувствуя, как резкий туман начинает заволакивать сознание и управлять языком, а потом так же быстро сходит на нет. — Короле-е-евский наследник. Чё ей на меня смотреть, если я… Осознание догоняет уже после алкоголя. Задорожная! На его дне рождения?! Будет петь! Для него! Кровь вскипает так стремительно, что предложенная наливка кажется не шуткой, а самым настоящим лекарством — Антон выдёргивает руку из плена чужих пальцев и перехватывает тонкую ножку бокала, чтобы влить остатки жидкости в себя. Клюковка обжигает ноздри, Макар удовлетворённо фыркает над ухом. А если… А если!.. Ладно, сбежать и построить домик на море — это слишком, умоляющие глаза нежно смотрящей на него матери он не сможет проигнорировать ни в жизнь. Но вот пообщаться… Им же никто не запрещает просто случайно остаться наедине, просто случайно посидеть рядом, Антон просто случайно поделится своей преданностью её творчеству и так же случайно обмолвится, что с принцем его связывают сугубо деловые отношения, а вот сердце — сердце! — свободно и крайне готово к нежным чувствам. Тем более сам Арсений не особо-то его дожидался! И нет, Антон ни разу ему это в укор не ставил, ему всё равно совершенно, только вот газеты не успевали вдоль и поперёк обсудить одного кавалера, как появлялись фотографии с другим — по ощущению, принц менял альф как перчатки. Конечно, исключительно по домыслам и пересудам, ведь Арсений уже гарантированно был помолвлен и потребности в серьёзных отношениях или постоянном фаворите не было, но вот сам Антон бы в жизни так не смог: он бы на месте Арсения точно выбрал кого-то одного и сохранил бы с этим кем-то те самые, тёплые отношения, невзирая на предстоящий брак, который и сам в голове уже держал как формальность. Но то неизведанный и непонятный ему Арсений. Пусть хоть с белками на плечах голым бегает по лесу. Антон вот вообще бы не удивился. То ли дело Настя, которая по одному своему виду пахнет как свобода и вдохновение. Естественно, так близко к ней он не оказывался никогда, даже во время постконцертных ожиданий, когда он два часа ютился в толпе поклонников, натягивая капюшон на так опрометчиво компрометирующие его кудри, а Настя в окружении своей охраны легко впорхнула в машину и удалилась. Но есть вещи, которые знаешь даже тогда, когда сам их никогда не испытывал. Впитав в себя и второй бокал наливки, который Макар теперь наполнял из своей сумки так, что не было видно её содержимого, и немного послушав подзадоривающие подколки друзей, Антон устало усаживается за стол к своей тарелке, а ребят отпускает смотреть фаер-шоу: он его уже видел, а для них это впервые. А вот свинину в чесночном соусе лучше есть тёпленькой. Только вот захмелевшее сознание отвлекается от ароматной еды — краем глаза Антон замечает скользящего по тропинке Шульгина, который тут же исчезает за дверью, ведущей в прихожую пустующего сейчас дворца. И количество вариантов того, что понадобилось актёру театра внутри королевского дома, у Антона может исчисляться десятками — он же даже не знает, в каких тот отношениях с королевской семьёй, может, он им как сын (хотя тут вопросы, а где же тогда этот сын был все эти годы), но тело уже стукается коленками об стол, расплёскивая содержимое двух стаканов на нём, а сам Антон тенью — или ему только так кажется — струится за новым знакомым. И, по ощущению, чуйка Антона не подводит. В темноте холла белая рубашка Шульгина мелькает наверху лестницы, ведущей в крыло личных спален. Если бы ему был нужен туалет, соответствующий его статусу, он бы вполне обошёлся уборными на первом этаже. Шульгин, кажется, во дворце не в первый раз — шагает уверенно, даже не смотрит на бесконечные двери, точно знает, куда ему надо. Антон, который, вообще-то, проводил здесь каждое лето и праздники, и то ориентируется в темноте хуже, постоянно натыкаясь на вычурные произведения искусства в виде ваз или эпоксидных статуй, и в какой-то момент Шульгина ожидаемо теряет. Впрочем, тонкий, разносящийся по коридору шлейф Антон уловил ещё с порога, так что сейчас ищейкой следует по коридору, ненадолго останавливаясь около каждой двери. Ну и не надо быть гением, чтобы сразу понять, куда на втором этаже навострил лыжи «близкий друг Арсения». Просто Антону хотелось верить, что всё не так примитивно, но, замирая у приоткрытой двери в спальню принца, чувствует практически разочарование. Дурацкий Шульгин в его день рождения не мог оказаться банальным шпионом или вором? За дверью ещё темно и едва доносится какая-то возня, и Антон уже было разворачивается на пятках, чтобы вернуться к своей чесночной свининке, как слышит… А что он только что услышал? Инстинкты замирают и заостряются в Антоне прежде него самого, словно вся его альфья натура вдруг гончей ткнулась мордой в сторону добычи и вытянулась в струну, пока сам Антон только пытается сообразить, что происходит. И клюквенный разряд в мозг абсолютно не помогает в этом деле, а лишь усугубляет ситуацию. Звук повторяется, и замутнённое сознание хотя бы в состоянии его идентифицировать как стон. — Тиш, тиш, мой хороший. Эк тебя размазало сегодня, — мягко шелестит Шульгин и сопровождает свои слова шорохом ткани — то ли шторы, то ли одеяла. — С каждым годом всё хуже, — откликается на этот шульгиновский шелест голос, и Антон с недоумением узнаёт в скулящем и нежном говоре Арсения, который обычно звучит колко и высокомерно. — Саш… Обними меня. — Да тут я, тут, дорогой. Вот, иди сюда… — снова шорох, какое-то бормотание, такое неуловимое, что Антон осознаёт себя уже сунувшим нос в тёмную прорезь между дверью и стеной. В этот же любопытный нос бьёт одновременно знакомый и незнакомый запах — так пах бы Арсений, если бы его природный флёр умножили столбиком на какое-нибудь двузначное число и приписали пару нулей в конце для усугубления. Насыщенный, мощный, почти влажный — Антон никогда такого тяжёлого и многообразного запаха не чувствовал, даже на городских ярмарках виноделия и медоварения, где помимо самих вина и мёда выставляли всевозможную выпечку, сладости и цветочные настойки. Благоухание над городом ещё неделю стояло такое, что бесполезно было пользоваться духами — они перед такой лавиной становились бессильными. И точно такое же многообразие сейчас улавливал Антон, только вот вместо голода и слюноотделения из-за желания отведать новомодные яства и насытиться организм порождал голод и слюноотделение из-за желания… Из-за желания. Бог всемогущий. Это же настоящая течка. — Какой ты мокрый, Арс, подушка насквозь… Давай, я положу другую, у тебя с висков пить можно… — Так пей, — обессиленным голосом откликается Арсений, но на дне его отчаяния бултыхается болезненная ирония. — Коснись меня, Саш, мне кажется, я умру этой ночью, если к моей коже никто не прикоснётся. — Тихо, тихо, всё вижу, всё понимаю, — продолжает нежничать Шульгин, словно пытается успокоить взбесившуюся лошадь. — Вот тут, где шея, да? Пульсирует… — Чёртовы меточные рефлексы. Всегда горит огнём всё плечо и ключицы… Звучный стон рассекает воздух и влепляет Антону отрезвляющую пощёчину. Выпитая ранее наливка и её алкогольное марево не идут ни в какое сравнение с тем, как кружит голову запах течной омеги, который впервые учуяли рецепторы молодого альфы. — Да, вот тут, Саш, пожалуйста-а-а, — Арсений почти хнычет. Антон не может сдвинуться с места при всём желании. Он альфа. А за стеной омега. Омега, который мается в болезненной течке. Его омега. Спящие глубоко внутри рефлексы осторожно приподнимают голову, непонятливо принюхиваются к феромонам, пропитавшим воздух даже в коридоре, и вжимают его тело в стену, не позволяя просто развернуться и уйти. Сердце бьётся где-то в горле, перекрывая доступ кислорода к мозгу — только этим Антон сейчас может объяснить жгучее желание открыть дверь с ноги, врываясь в Арсеньеву спальню, заключить его в объятия, гладить по голове и обещать, что дискомфорт сейчас уйдёт. Позаботиться о нём. Защитить. Быть рядом. Антон уверен — это точно поможет. — Господи, Арс, ты весь горишь… Давай я сейчас схожу за компрессом. Точно, там же ещё и Шульгин, Антон почти забыл про него — нежный ненавязчивый аромат полностью растворился в царящем в комнате водовороте. Приближающиеся шаги заставляют его наконец взять под контроль собственное тело и спешно улизнуть в тень коридора, оставаясь незамеченным. Тем более Шульгину не до этого — он даже не смотрит по сторонам, плотно закрывая дверь спальни, и почти бегом несётся в другое крыло. Возможно, он и правда не так плох, как о нём думает Антон, и по-хорошему следовало бы за ним проследить и сейчас, но на другой чаше весов внезапно оказывается Арсений в течке. И внутренний альфа уже навострил уши, чётко указывая, какие же всё-таки теперь приоритеты у Антона. К чёрту Шульгина. Если Антон сейчас не откроет грёбаную дверь, то будет жалеть об этом до конца своей жизни. Переступив порог спальни, Антон запоздало понимает, что тот тяжёлый тягучий запах, который примагнитил его в коридоре, — ничто в сравнении с тем ароматом, который сейчас повис в комнате. Он бьёт мешком по голове, вдавливает бетонной плитой в пол, застилает глаза и душит тисками, не позволяя сопротивляться и звать на помощь. Рецепторы, не успев полноценно окрепнуть, нещадно сгорают в гормональном буйстве, опалённые концентратом омежьих феромонов. Антон в панике хватает ртом воздух, бессмысленно надеясь на обыкновенный кислород, но в лёгкие только глубже забивается приторная сладость. И она… прекрасна. Аромат влезает под кожу, щекочет нервные окончания, проникает в кровь и разливается по всему организму. Нос пытливо втягивает пропитанный феромонами воздух — по телу прокатывается волна жара, и сразу всё становится на свои места. И это лучшее ощущение, которое Антон когда-либо испытывал. Зрение наконец фокусируется на источнике аромата — Арсений, обёрнутый одной лишь простынёй, ворочается среди одеял и подушек. Кровать напоминает поле битвы, но так и не понятно, кто же всё-таки проиграл — неспособный найти себе место Арсений или готовый упасть перед ним на колени Антон. В глаза бросаются чёртовы столбики, наличие которых в арсеньевской спальне упоминалось им самим когда-то давно, и тогда Антон совсем не придал этому значения. А теперь его медленно плавит осознание, что именно можно делать с изнывающим Арсением, простынями и этими столбиками. Чужие глаза закрыты, а веки подрагивают, словно Арсений видит страшный сон, и Антон инстинктивно делает шаг к кровати, потому что — а как же иначе? Рука уже протянута к взмокшему телу, но тут перед лицом мелькает чужое обнажённое бедро, и Антон замирает на месте, задержав дыхание. Арсений. Полностью. Голый. Эта мысль впивается в и без того поплывший мозг стальными клещами, не позволяя думать вообще ни о чём другом. Но, видимо, кислородное голодание благотворно действует на остатки благоразумия, и Антон опускает руку, сиротливо прижимая к себе, будто тело может его ослушаться. Снова растекается едкая паника от осознания, что именно он хотел сделать. Последняя нервная клетка кричит: «Беги, парень, беги, оно тебе не надо», но ноги словно приклеились к полу, и Антон не в силах оторвать взгляд от изгибающегося тела, пусть и прикрытого простынёй. Где-то на задворках сознания трепыхается мысль, что он уже подобное видел на тех самых картинках с омегами в полупрозрачных сорочках, но реальность оказывается гораздо, гораздо хуже. Или лучше? Или всё сразу? Арсений хватает рукой изголовье кровати, протяжно мычит, изгибаясь и вскидывая бёдра, тонкая ткань не оставляет пространства для воображения, а Антон обречённо осознаёт, что это не кошмары сейчас мучают его. Внутренний альфа скулит и мечется внутри, разрываясь в непонимании, что делать — поддаться новому порыву или отступить и забиться в тёмный угол. Арсений резко открывает глаза, а бешено бьющееся Антоново сердечко не просто падает ему в пятки, а проламывает собой пол. От ясных голубых глаз остались лишь тонкие ободки, а всю радужку занимают огромные зрачки. Арсений смотрит прямо на него, смотрит с тяжестью и голодом. И голод этот совершенно иной природы, чем тот, с каким сам Антон смотрит на чесночную свининку. Мурашки проходятся по загривку, а вязкая сладость окутывает лёгкие с новой силой. Антон — та самая пчела, угодившая в собственный мёд. Муравей, попавший в плен смолы. Стрекоза, навеки оставившая саму себя в куске янтаря. Колени всё-таки слабеют, а перед глазами пелена, неизведанные чувства взрывают мозг, неспособный сосредоточиться хоть на чём-то, и в момент, когда кажется, что он сейчас просто потеряет сознание, его хватают за плечи и с силой трясут. Вся комната плывёт, и взгляд цепляется за знакомое лицо прямо напротив. Шульгин что-то говорит, его губы шевелятся, но звон в ушах напрочь заглушает все слова. Антона снова трясут, глаза опять не могут поймать фокус, а потом оглушительно звучит хлопок двери, приводя его в чувства. — Антон! Эй, ты слышишь меня? — Шульгин хлещет его по щекам, несильно, но ощутимо. — Да твою ж мать… — Что… — собственный голос хрипит, будто он пробежал марафон без единого глотка воды. — Ну наконец-то! Пришёл в себя, — с нескрываемым облегчением восклицает Шульгин. — Ты как здесь оказался, а? Головокружение медленно отпускает, и Антон наконец может осознавать себя в пространстве. Спину холодит стена коридора, а над ним коршуном нависает взволнованный Шульгин и требует объяснений, которых… нет. — Я не… — Антон закашливается, всё ещё ощущая сладость на языке. — Эк тебя приложило, парень, — с него спала вся театральность и положенная по правилам этикета вежливость. — Ты что, омегу в течке никогда не видел? Антон очень хочет огрызнуться, ответить в тон ему с такой же претензией, гордо вздёрнуть подбородок, но сил хватает лишь на то, чтобы отрицательно мотнуть головой. — Ну да, ну да, о чём это я, в самом деле… Ты как вообще? Нормально? Сердце всё ещё заполошно бьётся, ноги ощущаются ватными, нос продолжает улавливать отголоски течного запаха, а в голове такая каша из мыслей, что до конца жизни не расхлебать. Это можно назвать «нормально»? — Угу, — Антон приоткрывает глаза и прокашливается, — нормально. Шульгин — последний человек, с которым он будет делиться внутренними переживаниями. Да и тут бы самому переварить произошедшее. — Ты выглядишь так, будто тебя катком переехало. Да-да, Антон примерно так же себя и ощущает. — Сходи в уборную, приведи в порядок… — Шульгин осматривает его с ног до головы, и от этого взгляда хочется спрятаться, — себя. И возвращайся к гостям, хорошо? Антон согласно мычит и с усилием отрывает тело от стены. Может, чисто из вредности он и хотел бы поспорить и указать Шульгину, что он не тот, кто имеет право командовать, но сейчас вся концентрация уходит на попытки не свалиться на пол. Ладно, всё не так плохо, как казалось, он может ровно стоять и даже неплохо ходить, уже победа. Шульгин бросает на него недовольный взгляд и скрывается за дверью арсеньевской спальни, а Антон на подкашивающихся ногах шагает в сторону туалета. Зеркало над раковиной являет ему краснощёкого и запыхавшегося юнца, который ошалело смотрит на своё отражение. Когда Антон остаётся наедине с самим собой, шок окончательно отпускает и мысли, и тело, и сейчас оно всё гудит и вибрирует. Внутренности тянет, и это ощущается приятным возбуждением, разливающимся по мышцам. Взгляд опускается вниз, и Антон только сейчас обращает внимание на то, как сильно топорщатся его штаны в области паха. Пиздец. Без прикрас и аллегорий. И как давно он поймал стояк на — боже, блять — Арсения? А это ещё и видел Шульгин… Какой позор! Антон беспомощно стонет, пряча лицо в ладонях. Голова противится осознавать хоть что-либо, а предательское тело очевидно и однозначно реагирует на увиденное. И это с учётом того, что до следующего гона ещё больше месяца! Забыть. Забыть как страшный сон и никогда не вспоминать. Антон надеется, что Арсений никогда не упомянет об этой дурацкой незапланированной встрече посреди его течки, а сам он унесёт эти образы с собой в могилу. Ледяная вода охлаждает и лицо, и внутренний запал, рецепторы больше не бьются в агонии, охеревая от омежьих феромонов, а возбуждение постепенно спадает, уступая место не менее жгучему стыду. Вот уж классно отметил день рождения. Вот так подарок. Сам себе не подаришь — никто не подарит. Антон не знает, сколько прошло времени с момента появления гениальной идеи проследить за Шульгиным. Может, минут пятнадцать, а может, дня два. По ощущениям — целая жизнь, за которую он успел переосознать действительность. С улицы не слышно звуков праздничного веселья, лишь прислуга звенит тарелками, относя их партиями на мойку. Антон с грустью оглядывает пустующую веранду и медленно бредёт к гостевым спальням. Бессильно валится на кровать, едва стянув с себя одежду, и, не давая себе времени на какие-либо размышления, засыпает почти сразу. Неоформленный ранее омежий образ из мокрых снов теперь имеет конкретный цвет глаз, разметавшиеся по подушке тёмные вихры и стройные бёдра, выглядывающие из-под тонкой простыни. *** — Так куда ты вчера пропал? — зачем-то повторяет уже в третий раз Макар, пытаясь поджечь сигарету. Самокрутка постоянно теряет содержимое из-за влажных пальцев, спички неудобные до ужаса, но сам Макар так воодушевлён этой картиной как из фильмов, вот чтобы и самокрутка, и спички, что упорно пытается её в жизнь воплотить. Антон с Димкой не выделываются и на неудобства не искушаются — им и с обычными упаковками нормально. — Да голова заболела, меня и срубило. Шум ещё такой, — продолжает накидывать Антон. Ему этот вопрос с утра задали уже все кому не лень, и почему-то от растерянности он не решил придерживаться одной версии, поэтому выдавал всегда разные. Кажется, Макар успел ознакомиться уже с несколькими вариантами из «перепил», «заблудился в коридорах» и «заболтался на кухне с поваром», поэтому и спрашивает, надеясь, что получит нормальный ответ. Нормального ответа у Антона, увы, нет, он его внутри себя схоронил так сильно, что и сам уже не верит, что это было правдой, — ну разве возможно такое, чтобы ночью он попёрся за незнакомым мужиком в коридорах, а наткнулся на расхристанного Арсения во влажных простынях? Ни один журнал, ни одно добытое сложными путями запрещённое видео не смогли подготовить Антона даже к толике реальности, оставив организм отходить в незнакомых ему и избыточных чувствах. Возможно, потому, что ни бумага, ни экран не способны передать запахи. Но пока Антон склоняется к версии, что произошедшее в принципе выходило за границы предполагаемого его сознанием, чтобы сейчас полноценно это произошедшее переварить. Похищение инопланетянами Антоном бы было принято с большим пониманием. — Матушка твоя переполошилась, бегала тут, сетовала, пока в койке твоей не нашла. Не бережёшь ты её. Зато обещала достать тебе телефон, представляешь? Ну вот те, которые без проводов! Удача, да? От мамы с утра тоже прилетело. Не так сильно, как, пожалуй, должно было бы, — скорее она списала всё на контрабанду алкоголя и уличила Антона в неподобающем поведении именно из-за него, но внутренне наверняка была рада, что всё обошлось, сын не потерялся во дворце, а просто откисал в кровати. Антон против матери знает самое действенное средство — обнять так, чтобы кости трещали, и пошептать, что сожалеет, — так что конфликт не получил даже своего начала, а Антон был отпущен гулять до вечерних мероприятий в свободное плавание. Про телефон она не обмолвилась, но теперь уже, наделённый этим знанием, он и сам напомнит — семья относилась к этому скептически, даже компьютер был приобретён под закатившиеся глаза отца и хватающуюся за сердце мать, но в ногу со временем идти надо, а аргумент теперь неожиданный имеется. Не было бы счастья, да несчастье помогло. — Ждёшь Настеньку свою? — вспоминает вдруг Макар и расплывается в ехидной улыбке. Дима рядом тоже начинает ворковать, в его курлыканьи Антон узнаёт слащавое «но всё равно я бу-у-уду» — друзья, видимо, других песен Задорожной и не знают — и кулаком тычет в плечо. Ну да, тексты у Насти откровенно девчачьи и точно не на него рассчитаны, но и Антон же не девчонка, и интересы у него к ней не столько по творчеству! В первую очередь она — привлекательная омега, во вторую талантливая и очень веселая девушка и уже в третью исполнительница песен с текстами, неинтересными половозрелому альфе. Ну, это в Антоновом понимании. На самом деле некоторые песни в нём до сих пор откликаются какой-то ностальгической наивностью из детства, но признаваться в этом при пацанах он не собирается совершенно. И вообще что-то странное. Он понимает, что сам факт того, что Задорожная вот уже через пару часов приедет во дворец, вот через ещё пару выйдет на импровизированную сцену на открытой площади рядом с садом, которую вчера установили для всей анимации и ведущего. Понимает, что должен минуты отсчитывать, выбирать лучшую одежду, тысячу раз рассмотреть себя в зеркале… Понимает и не делает ничего. В груди поселилось какое-то тоскливое отторжение общего веселья, смута в голове такая, что впору её под кран сунуть с ледяной водой и сидеть так до очищения от всех тревожащих мыслей. Могло ли это быть связано со вчерашними событиями? Да, скорее всего, так и есть, но настолько ли они невероятны, чтобы так переживать? Разум словно вступил с инстинктами в спор, и никто не в состоянии одержать верх — каждый приводит свои аргументы, а Антон беспомощной моськой носится то к одному, то ко второму. Что такого в голой течной омеге, которая Антону в жизни даже не особенно-то и нравится? Как перестать закрывать глаза и как наяву чувствовать тяжёлый сладкий запах, который можно втягивать полными лёгкими, как пары какой-нибудь марихуаны — потому что и эффект наверняка точно такой же? Антон тихонько скулит, но быстро затыкается — Макар и Дима считывают это по-своему, улыбаются, кажется, они говорили вообще про Настю, но бурлящее внутри и сдержать сложно, и ещё сложнее объяснить это друзьям. Он и сам ещё не разобрался, может, оно к вечеру пройдёт. Нет, вот он увидит Настю, и вчерашнее однозначно забудется! А если к этому ещё приложить бесконечную Макарову наливку или вино для готовки с кухни, то и вообще можно жить дальше своей полноценной жизнью. Без всяких там Арсениев. *** Это катастрофа. Антон стоит у сцены, держит охапку цветов, которые сам добывал в городе, собирал с флористом, в каждый стебелёк стараясь добавить свою признательность и тонкие чувства к своему кумиру. Песня движется к своему завершению, последние высокие ноты, гости, большинство из которых знать о существовании Задорожной к началу выступления не знало, уже вовсю подпевают повторяющемуся припеву. Ещё немного, и надо будет подняться на сцену, вручить букет, выслушать поздравления и не расплескаться в смущении. Мама румянится рядом, сверкает счастливыми глазами — сразу видно, чья была идея и реализация. Антон достойно отыграл удивление, когда на сцену вышла та самая, да даже не отыграл — действительно обрадовался, не так много концертов ему удалось посетить за последние полтора года. Только вот песня завершается, он уже на сцене, перехватывает протянутую к нему тонкую ручку в серебристом плетении блестящей перчатки. Тонкий аромат окутывает с головой — ну какая молодец, сразу видно, отдаётся выступлению полностью, поёт от всего сердца, получая от каждой песни эмоции, и это чувствуется в воздухе, и восторг, и экспрессия, и взбудораженность. Антон подхватывается этим запахом, падает в него с удовольствием, вовлекается в объятия — Настя крошечная совсем, достаёт ему едва до плеча, а руками тонкий стан можно обернуть разве что не два раза. Светлые волосы щекочут нос, Настя начинает говорить слова поздравления, благодарности, публика откликается добродушно, поддерживает каждое слово. И, пожалуй, это должен быть самый лучший день в его жизни, однозначно должен. Он обнимает невероятную девушку, которая, как казалось, была совершенно недостижима, чувствует запах её волос — точно такой, как он и представлял всегда в своих мечтах! Она смотрит на него сверкающими светлыми глазами, и горделивая альфья натура с лёгкостью интерпретирует взгляд как заинтересованность. А ещё Настя с удовольствием позволяет себя со сцены проводить в сад при дворце, за стол, усаживается рядом и соглашается на яблочный сок и весенний салат. Они разговаривают! Они сидят бок о бок! Там даже Макар и Димка, которые занимают стулья напротив, глядят ошарашенно, явно неготовые к тому, что всё так гладенько для Антона пройдёт! Антон убирает у Насти — Насти Задорожной! — из волос упавший с дерева белый лепесток и не чувствует ни-че-го. Какой чудовищный несправедливый провал! Тело функционирует отдельно от разума, рот разговаривает так, как разговаривал бы Антон, познакомившись с Настей ближе, чем поклонник с кумиром, но внутри какое-то скучающее спокойствие, будто сознание так и шепчет ему: «Да-да, поговори, пообщайся, а потом вернёмся к нашим более важным размышлениям». Да что вообще может быть более важным, чем знакомство с такой невероятной девушкой? О которой он столько грезил? Которая оказалась ровно такой, как он и представлял, — смешливой, живой, открытой и невероятно задорной! А он сидит как остолоп, и уже в третий раз отвлекается от разговора — позволяя Настю утянуть в диалог то Диме, то дяде по папиной линии, то самому отцу — и то и дело обводит взглядом присутствующих, пытливо изучая сияющие радостью лица, румяные от масла куриные ножки и распустившиеся цветы на ветках деревьев. В груди селится несвойственное ему умиротворение, граничащее с медитацией, мир шумит где-то за пределами его тела в то время, как сам Антон только наблюдает со стороны за суетой происходящего. Пока не натыкается на бледное измученное лицо в обрамлении тёмных волос. Арсений пришёл на праздник. *** Вино кислит на языке отвратительно, единственная мысль, которая сейчас бьётся у Антона в голове, что он больше никогда… Не вино!.. Да и вообще это всё.! Какая мерзость! Как люди вообще пьют? Б-б-бл… Очередной спазм мешает Антону додумать нецензурщину, в голове снова всё сужается до точки и агонизирует в припадке. Зато с очередным раундом вывернутых наизнанку внутренностей внезапно становится легче, и Антон дрожащими руками отпускает сидение унитаза и усаживается рядом с ним на пол. Ноги свело от неудобной позы, а горло всё ещё горит от рвоты. Но содержимое желудка — хотя последние два раза из Антона выходила уже одна только желчь — уже не пытается в очередной раз покинуть его организм, и даже мысли как будто становятся чище и светлее. Впору подумать: «И как я докатился до жизни такой?». Всё так хорошо начиналось, чёрт побери, всё еще и так хорошо закончилось, вообще-то! Антон не опозорил честь семьи, не опозорил себя, принял все поздравления, высидел прекрасные пару часов с Настей, которая согласилась, когда будет в городе в следующий раз, на встречу и экскурсию по интересным местам. Потом занял с компанией огромную беседку, куда папа, подмигивая нетрезво блестящим глазом, принёс кальян и наказал Кирюхе с кухни контролировать табак и угли. И, к удивлению, в дальний угол, спаянный плечом с Шульгиным, забился и Арсений. По большей части ради кальяна и приносимых напитков — родители, кажется, преследовали цель устроить Антону настоящий взрослый праздник, пусть и крепкого алкоголя на столах не было, — он молчал и потягивал трубку, то и дело пряча нос в широченной складчатой рубашке друга. И вечер обещал быть потрясающим — ровно настолько, насколько мог бы быть, пока они обсуждали и само отгремевшее мероприятие, и прибытие звезды, и уже совсем отвлечённые мальчишечьи дела, уходящие годами в разные стороны. Кто-то делился планами на учёбу, кто-то рассказывал, сопровождаемый завистливыми вздохами, про первый опыт с подружкой, кто-то хохотал над байками из не так давно закончившегося детства. Обычная такая подростковая болтовня, на которой Антон мог сосредоточиться только наполовину. Потому что Арсений. Они и словом толком не обмолвились. Оно и понятно — они не друзья, Антон даже с присутствующими здесь гувернантками перебросился в жизни большим количеством фраз, чем с будущим мужем. Да и в общем средний возраст гостей стремился к шестнадцати годам, непонятно, что принц тут забыл, Антон бы и не расстроился сильно, если бы тот так и не выполз из своей спальни. Только вот он обрадовался. Дебильное, мутное чувство, неправильное какое-то, словно его выдернули от Насти и предоставили неправильному человеку. С чего бы ему радоваться Арсению? Или тому, что он выглядит относительно живым и уже не таким блестящим и мокрым, пусть и бледным и словно схуднувшим — даже под глазами осели тени такого насыщенного цвета, какого Антон не видел и у их вечно пьющего садовника. От арсеньевской идеальной осанки не осталось и следа, кажется, он весь в принципе стремится занимать как можно меньше места в пространстве. Но взгляд то и дело падал на потемневшие глаза в облаке кальянного дыма, нос с лёгкостью различал среди дыни и мяты отголоски вчерашней многотонной сладости, а инстинкты порыкивали каждый раз, когда Арсений опускал ресницы и укладывал лохматую голову Шульгину на плечо. Сам Шульгин то и дело отмачивал какие-то шутки, пытался влиться в диалог и в какой-то момент полноценно завладел вниманием мальчишек, рассказывая вызывающую историю про театральные постановки кабаре, где у дам такие короткие платья, что можно рассмотреть кружевные панталоны. Арсений на рассказы реагировал не более, чем никак, разве что порой растягивая тонкие губы в ухмылке и снова возвращаясь к монополизированной им трубке кальяна. Дурацкий Арсений. — Я воды принёс… — вдруг раздаётся над ухом голос, и тот самый, воображаемый Арсений вдруг присаживается на корточки перед Антоном и протягивает стакан с водой. После чего морщит кнопочный нос и тянется к полотенцу, которое мочит под краном. — Ты чего тут делаешь? — пытается возмутиться Антон, но выходит только какой-то хрип. Холодное мокрое полотенце внезапно вселяет в него жизнь, а выпитая вода нейтрализует горение в желудке. — Ну, вообще-то… это моя уборная, — Арсений вздыхает как-то обречённо и усаживается на пол рядом с унитазом, напротив Антона. — Так что это я должен спрашивать, что ты тут делаешь. Но, судя по твоему состоянию, это абсолютно бесполезный и глупый вопрос. Как самочувствие, стало полегче? Удивительно, но в его голосе нет и тени недовольства или издёвки. А, в принципе, только этого и можно ожидать от принца, если приходишь блевать в его комнату бухой в пласт. Но нет, только участливость и даже сочувствие, а если совсем бредить, то можно услышать в вопросе заботу. Антон удивлённо вытягивает лицо, вздёргивает брови и уже готовится ответить что-то утвердительное, как очередной спазм скручивает горло, и он едва успевает склониться над унитазом. Прохладные пальцы пробегаются по взмокшим вискам и поддерживают широкий рубашечный воротник, который свесился вниз вместе с ошалевшим Антоновым лицом. Чужие руки исчезают так же быстро, как и появились, а Антон сплёвывает вязкую слюну и нажимает кнопку слива — организм наконец сжалился над ним, позволяя сделать ещё несколько глотков воды. Он тяжело дышит, прислонившись к кафелю, и думает о том, что больше никогда в жизни не будет пить. А ещё Арсений почему-то не уходит. Смотрит только с жалостью, хотя и сам наверняка не в лучшем состоянии. Если течка похожа на гон, то на второй день ему всё ещё херово, Антон по себе знает. А с другой стороны… это же его ванная комната. И это Антон бесцеремонно ворвался и совершенно беспринципно наблевал, и хорошо, что в унитаз. И вполне логично, что принц просто ждёт, пока он сможет на своих двоих покинуть помещение. — Дай мне пару минут, и я свалю, — бормочет Антон, чувствуя, что ему нужно немного больше времени. — Я не тороплю, — спешно отвечает Арсений, но тут же добавляет: — Вернее, тороплю, я хотел принять ванну, но если тебе всё ещё плохо, то не выгоняю. — Я прекрасно себя чувствую, — заявляет Антон, а Арсений выгибает бровь в удивлении. — А ты… как? — О… Мне уже лучше, спасибо, — чужие щёки алеют, а в воздухе начинает чувствоваться знакомая со вчера тяжёлая сладость. Нет-нет-нет-нет. Это всё ещё течка, хоть и не самый её разгар, но действует на Антона сразу же. По телу пробегает волна жара, а остатки тошноты и общая слабость — последнее, что теперь беспокоит. Он вскакивает на ноги, стараясь не смотреть на Арсения, а ещё лучше даже не дышать, и умывает лицо холодной водой, чтобы устаканить мысли. Это становится какой-то неправильной традицией после встреч с принцем. — Я пойду. — Уверен? — Арсений стоит позади слишком близко, а голос его звучит слишком низко, и Антон замечает, как он закусывает губу. Бежать. Срочно. Омежья сладость начинает ощущаться на языке. — Даспасибомнепора, — без пауз выпаливает Антон и захлопывает за собой дверь ванной. Дорога до спальни почти не фиксируется сознанием. В голове все мысли занимает дурацкий Арсений со своей дурацкой течкой! Антон совершенно не хочет на него реагировать… так. Но природа — беспощадная ты сука! — сыграла с ним злую шутку. В любом случае у него есть время, чтобы понять, как вести себя дальше. Есть целый год для решения этой задачки, а пока он слишком устал, чтобы раскладывать по полочкам собственные чувства. Следующий гон наступает на три недели раньше, чем должен был.