Павлин королевский

Своё последнее незамужнее утро Арсений встречает с недовольством — его будят ни свет ни заря, чтобы успеть со всеми приготовлениями. На автопилоте он умывается и чистит зубы, с тяжёлым вздохом падает в кресло, отдаваясь в руки профессионалов, а на лицо почти сразу ложится успокаивающая маска «от ваших усталых синяков под глазами, Арсений Сергеевич, чтобы на церемонии вы блистали». Он воздерживается от комментариев и совершенно по-мальчишески злорадствует, что где-то в соседней спальне его почти муж страдает от раннего подъёма гораздо сильнее. Как бы Арсений ни игнорировал наступающую на пятки нежелательную свадьбу, в последнюю ночь на него напал волнительный мандраж и не давал уснуть почти до рассвета. Ну а что, не каждый день он замуж выходит, можно и понервничать. Теперь он расплачивается за это гудящей головой и мразотным настроением, но красота требует жертв, а Арсений надеется, что хотя бы не в виде его бренной тушки. На журнальный столик ставят дымящуюся чашку с американо, к которой Арсений припадает как жаждущий путник к оазису. То ли кофе оказывает на него такое животворящее влияние, то ли маска на лице действительно успокаивающая, но теперь это раннее майское утро не воспринимается как наказание за все грехи человечества. Только как за свои собственные. Не верится, что через несколько часов у Арсения будет официальный муж, а тринадцатилетнее ожидание наконец завершится. Его трёхлетний жених вымахал в высоченную шпалу, успешно сдал экзамен по экономике и даже научился не позориться на людях. Конечно, Арсений имеет более солидный список требований к своему избраннику, но Антона выбрал не он, так что имеем то, что имеем. А ещё последний год с Антоном происходит странное — тот при любой возможности пытается касаться, ходит повсюду хвостиком, подолгу сверлит взглядом, цветы таскает чуть ли не на каждую встречу, выдавая это за вежливость, и явно думает, что Арсений ничего не замечает. Эх, безрассудная юность, неужели и сам он таким был? Тут же вспоминается Слава, и совесть подкидывает ненужный ответ на риторический вопрос — да, был. Ох уж эта первая влюблённость, бессмысленная и беспощадная, обречённая на провал ещё на этапе задумки. Конечно же, в моменте казалось совсем наоборот, ведь Арсений наконец встретил ту самую большую и светлую, о которой так много читал в книгах. Да и Слава комплиментами с ног до головы осыпал, столько всего обещал, на край света с собой звал, а по факту после того лета, когда они в саду зажимались в кустах, приехал во дворец всего раз. Там почти всё шло к полноценному сексу, но Арсений отказал, прокручивая в голове наставления матери и помня о нежелательной беременности. Само собой, Слава не настаивал и даже не огорчался, снова на прощание руки целовал и обещал скоро вернуться, только вот сколько лет прошло, до сих пор возвращается. Конечно, он не просто исчез, это было бы совсем обидно, но прислал письмо с очередной порцией комплиментов и прискорбной новостью, что сам он решил посвятить свою жизнь науке и окончательно осесть в Азии, а значит, их «волнительные взаимоотношения» обречены стать жертвой как будущего брака самого Славы — а Арсений почему-то был уверен в таком развитии событий — так и расстояния между ними. Сколько слёз было пролито — не счесть, но сейчас, с высоты жизненного опыта, Арсений даже благодарен Славе за такой урок. Безусловно, тот мудак последний и как вообще посмел так пудрить мозги сладкими речами, но именно из-за него Арсений сформулировал для себя, как правильно общаться с альфами. Во-первых, никогда нельзя растекаться перед ними в чувствах, пусть сами ищут подход к снежной королеве. А с теми, кто нашёл, нельзя расслабляться и позволять им лишнее — принц он вообще или кто? С такими принципами как-то закрутился роман с Игорем, который чуть ли не из штанов выпрыгивал просто от самого факта, что Арсений обращает на него внимание. Ощущение, что он мог сводить альфу с ума одним томным взглядом из-под опущенных ресниц или просто наличием узких джинсов, поначалу вдохновляло и прибавляло плюсиков к уверенности в себе, но со временем это всё превратилось в излишне настырное общение. Игорь всё чаще настаивал на встречах в несколько агрессивной форме и пытался заполнить собой всё возможное пространство, что и стало причиной их скоропостижного разрыва. Почти сразу после него Арсением очаровался вернувшийся из заграниц Антон Кутузов, вернее, это произошло ещё во время Игоря, но тесно общаться сразу с двумя альфами всё-таки было слишком, и давно зреющее недовольство изменившимся поведением Джабраилова стало решающим в выборе. С Антоном же было приятно, он оказался интересным собеседником, а ещё имел совершенно очаровательный французский акцент. Возможно, их, м-м-м… общение продлилось бы дольше, если бы не внезапное наличие парижской невесты, которая чуть ли не скандал прилюдный закатила, размахивая очередной жёлтой газетёнкой. Вообще принц и его личная жизнь были чуть ли не заглавной темой для текстов всех этих низкопробных издательств. Однажды кто-то пустил утку, что Арсений, пока дожидается своего малолетнего альфу, времени зря не теряет и развлекается в постели графа Шеминова, что уже само по себе было возмутительным! Он? И с этим лысеющим ворчуном? В качестве доказательств журналисты подловили кадр с какого-то торжества, где Шеминов откровенно пялится на его задницу, а сам Арсений даже не смотрит в его сторону. Газета разлетелась мгновенно, и по столице пошли слухи. Тогда стрессанули все — и отец, и мать, и сам Шеминов, который рассыпался в извинениях и клялся, что ничего такого не имел в виду. Потом похожий бред напечатала ещё одна богом забытая газета, и, видимо, осознав путь к успеху и популярности, журналисты начали копаться и в старых фотографиях, выискивая все моменты, когда какой-то альфа подошёл к Арсению ближе, чем на два метра. Поток однотипных статей про тысячу и один роман наследного принца радовал жадную до слухов публику чуть ли не каждую неделю. Кажется, издательства даже соревновались между собой, кто выдумает самую невероятную историю о личной жизни Арсения, добавив туда побольше грязных подробностей — где, с кем и в каких позах, но при этом имели на руках лишь пару-тройку смазанных фото, где он улыбается какому-то мужчине. При всём желании и наличии журналюг чуть ли не за каждым углом, никому не удалось раздобыть ничего более компрометирующего, чем дружеские объятия, так что все эти помойные статейки легко можно было списать на авторскую бурную фантазию. Даже родители отпустили ситуацию, и отец перестал за завтраком причитать о том, какие же пишут непотребства, а просто пролистывал разворот. А вот невеста Кутузова, вероятно, входила в тот небольшой круг людей, который безоговорочно верил журналистским байкам, и убедить её хоть в чём-то у Антона не получилось. С ним, кстати, Арсений разошёлся не без огорчения, но на хорошей ноте, и до сих пор, время от времени встречаясь на мероприятиях, они уважительно кивают друг другу и даже могут переброситься парочкой фраз. А вот после Антона настала череда мимолётных интрижек, столь коротких и неинтересных, что даже жёлтая пресса о них писала через раз. Относительно надолго в Арсеньевой жизни задержался маркиз Запашный, который был на десяток лет старше. Эдгард своим поведением напоминал ему о Славе — тоже не скупился на комплименты, оставлял поцелуи на руках и называл Арсения «мой единственный». Самолюбие всегда радостно верещало от обилия восторженных слов, и Арсений чувствовал себя самым прекрасным и действительно единственным в этом мире. Но даже такое размеренное времяпровождение не могло продолжаться вечно и почти незаметно для них обоих сошло на нет. Арсений трясёт головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания — они всегда повергали его в какое-то меланхолическое состояние отчаяния. Ощущение, что всё произошедшее было зря; что, несмотря на то, что увлекался некоторыми мужчинами он как в последний раз, он всё равно оставался с пустым сердцем и раскуроченной душой. И однажды в жизни появился Сашка Шульгин и эти раны попытался залечить — тут точно не намечалось ничего серьёзного, они обговорили это сразу. Но тем не менее их дружба быстро вышла за границы обычного приятельства, а о собственном теле Арсений узнал больше, чем от того же Эдгарда, с которым — по мнению самого Арсения — зашёл дальше, чем с кем-либо до. И в какой-то момент уже казалось, что это весьма удобный и приемлемый вариант: они оба омеги, а значит, никаких вопросов к их тесной дружбе не возникло бы и в грядущем замужестве. Понимания и этакой душевной страсти между ними было больше, чем плотского, но и исключать эту пикантную часть жизни они тоже не стали. Впрочем, что у Арсения вообще в жизни было нормального — всё наперекосяк, всё не так, как мечталось в детстве, поэтому и смирение, что избранник жизни будет омегой, пришло достаточно быстро и довольно легко. Сашка с какой-то грустинкой принял их участь, ни разу не упрекнул, не намекнул на наличие жениха, успокаивал в особо критичные моменты жизни, вселял надежду, что после свадьбы жизнь не кончится, а просто слегка поменяет свой вектор. Но останется всё то, что Арсений любит и любил, а значит, бояться нечего и переживать тоже не стоит. Кажется, именно после таких разговоров Арсений смог посмотреть на Шастуна-младшего спокойным, трезвым взглядом. Оценить по достоинству внешние качества — высокий, жилистый, выносливый, с отросшими обратно кудрями вместо белобрысого безобразия, с достаточно милой родинкой на кончике острого носа. И — вот так поворот — получилось даже дать шанс и внутренней составляющей, которая ранее виделась только с тёмной стороны и вызывала лишь чувства брезгливости и отторжение. Сейчас же Арсений рационально и без душевных мук мог признать: в Антоне достаточно гармонично сплелись и молодецкое бунтарство, и тонкая заботливая натура, в разговорах с ним проскальзывали островные, но очень специфические знания из разных сфер, увлечённость и лёгкость, а также весьма ценимое Арсением развитое чувство юмора. Всё это сформировывалось в единый образ постепенно и даже не всегда в личном общении — больше в наблюдении и рассказах его друзей и знакомых, но по итогу стоило признать — бесючий трёхлетний пацан действительно вырос в достойного молодого человека, воспитан по всем канонам знати, но не потерял своего стержня и своенравности. Жаль, что этого всё равно недостаточно для того, чтобы в него влюбиться. Потому что сердце Арсения уже занято и без всяких вихрастых альф, которые только осторожно ступают на свой взрослый путь. Увядающие гиацинты крошечными бутончиками смотрят на только начинающее заливать двор солнце, а Арсению всё не хватает сил выбросить букет и достать из-под вазы коротенькую записку. «Решишься бежать — всё сделаю. Твой Володя». Мда. Как бы чудесно ни продолжались их ангельские отношения с Сашкой, серьёзные чувства показали, насколько нестабилен был их союз. Сначала Сашу очаровал хореограф-постановщик, и Арсений с необъяснимой для себя лёгкостью отпустил его от себя, а потом уже и сам упал в эту бездну чувств, но уже с другим человеком — на пороге нарисовался граф Владимир, с нелепой скромностью попросил о встрече, а при внезапном и очаровательном рандеву тут же признался в симпатии. И Арсений бы снисходительно этого Владимира от себя отослал — сколько ходило их таких, влюблённых в его странно выстроенный образ в газетах, присылало цветы и писало стихи? Словно спустя годы все уже забыли о существовании жениха, и если раньше шарахались от Арсения, как от прокажённого, то теперь очередями бились за его внимание. Только вот Володя заворожил широкой улыбкой, притянул странными рассказами, словно выуженными из других стран или планет, очаровал забавной неуклюжестью и непривычной прямотой. Ни разу не пришлось усомниться в искренности его отношения ко всему, что его окружало, и оказалось, что именно этого выращенному в лести и лицемерии Арсению не хватало в потенциальном партнёре. Арсений закружился в этих чувствах так, как никогда ранее. Гиацинты всё же надо выбросить. От этой мысли в груди сжимается так сильно и так плотно, что начинает отдаваться и в глазах, и в висках. У него был выбор. У него был выбор, и он его сделал. Вопреки всем мировым законам, идёт под венец с едва достигшим семнадцатилетия юнцом, оставив за спиной того, кто мог подарить Арсению не просто глоток жизни, а саму эту жизнь в придачу. Чёрт возьми. В дверь осторожно стучат, кружка в руке давно пуста, и Арсений тяжело вздыхает, готовясь принять очередную атаку приготовлениями. Надо же, а ведь когда-то его интересовало, в каком костюме он будет на церемонии. Сейчас же его интересует только то, как быстро он сможет покинуть место своего позора перед собственными ожиданиями и мечтами. Это не Новый год или семейный праздник, слинять по причине головной боли не получится. Он — главная фигура наравне с Шастуном-младшим, к ним обоим будет приковано всё внимание присутствующих. Господи, эту церемонию ждали тринадцать лет, как освобождения из огромной тюрьмы посреди моря, каждый из горожан будет смотреть на их сомкнутые руки как на признак начинающихся перемен. К своему великому сожалению, Арсений ничего такого им пообещать не может — что изменит их брак, какую магию он вообще способен принести этому миру? Что за святая вера в их наследие? Арсений не знает. Более того, он начинает чувствовать к Антону нарастающее раздражение, так правильно ликвидированное Шульгиным. Как оказывается, не ликвидированное, а глубоко запрятанное в недрах сердца. Где же те появившиеся смирение и зачатки уважения? Всё так нелепо растоптано в пыль. У тебя был выбор, напоминает он себе. Был, но ты сам его отверг. Они собирались бежать. Однозначно собирались. Последней монеткой на чаше весов стал факт того, что семья Маркони тоже была в том самом списке претендентов на замужество. По каким причинам она была отвергнута, имея в наличии сына парой лет старше самого Арсения, с которым можно было сыграть свадьбу уже через год, изначально казалось необъяснимым — при знакомстве мама поприветствовала Владимира весьма холодно, на удивление, сразу его признав, хотя прошло уже почти тринадцать лет. Поджала губы, а наедине уточнила у Арсения, как близко он собирается общаться с этим «сомнительным графом». В Арсении на этих словах забилась раненой птицей вся вера в то, что мама негласно поддержит его рискованный выбор, — он уже был глубоко и всецело влюблён. И эта боль трепетала и тогда, когда он одной ногой стоял в ночном такси, которое отвезло бы их с Володей за границу страны — их семья неожиданно приняла решение перебраться туда, оставив родину. О глубине и серьёзности их чувств мама, очевидно, догадывалась — она всегда была чересчур проницательной. Наверняка предположила, что в связи со скоропостижным отъездом всей семьи Маркони есть риск, что и Арсений может решиться на побег. Иначе не объяснить, почему она вдруг решила поделиться таким откровением как раз за считаные дни до задуманного — накануне спланированного мама опустила его с небес на землю. Действительно признала уже известный Арсению факт, что представитель семьи Маркони рассматривался как один из претендентов Арсению в партнёры, — Арсений только высокомерно хмыкнул, он-то был с отрицательным решением родителей явно не согласен и мысленно уже паковал чемодан. Правда, представленные минутой позже факты в голове не укладывались совершенно. Что-то про разные взгляды на престол. Что-то про радикально революционные идеи родителей Володи, которые те начали озвучивать ещё при деловом разговоре, даже без принятого окончательного решения о браке. Кажется, именно это напугало маму больше всего — с её слов, как только Маркони бы попали в королевскую семью, страну бы настигли изменения, которые могли бы принести хаос и, не дай бог, революцию. Конечно, Арсений в это всё не поверил. Родители Володи пусть и выглядели несколько высокомерно, но всегда были любознательны и приветливы. И Володя — Володя! — ни разу не пытался вмешаться в политические дебри. Ну или, может, разок… Или два… Арсений не сильно обращал на это внимание, утопая в собственных чувствах и розовых мечтах о будущем. И подозрение окончательно укоренилось в голове, когда за день до отъезда Арсений попытался развеять свои сомнения с помощью единственного способного на это человека — самого Володи. И получил лишь невразумительное «э-э-э» и отведённые глаза. Что было дальше, Арсений даже не пытался слушать. Выбор был очевиден. Сердце снова сжимается в болючем спазме. Вот бы пред алтарём Арсения хватил приступ. Эта свадьба ему не просто претит — она кажется преступлением против самой природы. — Арсений Сергеевич! Готовы переодеваться? Одежда подоспела… — воркует Варюша. Воркует и вдруг складывает покрывшиеся за прошедшие годы морщинами руки Арсению на плечи, и Арсений не в силах себя сдержать — утыкается носом в выступающие костяшки, зажмуривается до слёз, но ничего не говорит. Даже тогда, когда Варюша начинает тихо-тихо его успокаивать — всё она знает, всё понимает, всю жизнь как на ладони Арсения видит, незримо поддерживая, негласно соглашаясь с каждым его шагом. Она, к арсеньевской радости, своё счастье построить сумела — вышла замуж за дворцового повара, родила замечательную девочку, ей даже из дворца не пришлось уходить, молодожёнам (которым на момент замужества уже было за сорок) выделили огромную комнату и няньку в помощь. И, глядя на их маленькое в масштабах страны, но такое огромное в масштабе двух человек счастье, Арсений и сам начинал верить — всё возможно, и необязательно в двадцать восемь ставить на себе крест. В конце концов, никто не отменял дальнейших событий. Может, Антон и сам охладеет к нему настолько, что сбежит после свадьбы, позволив Арсению самостоятельно строить свой путь. Возможно, даже с Володей. Отставить Володю! Нельзя поддаваться провокациям безмозглой влюблённости, когда разуму очевиден провал! Арсений сильнее вжимается в родные руки и старается не разрыдаться — все маски и приготовления полетят к чёрту, если он позволит себе разныться. Веки и так последние две недели не перестают быть алыми — Арсений ссылается на разыгравшуюся аллергию на цветущие майские деревья, но мама смотрит подозрительно, Варюша теряет надежду его из этого состояния вытащить, Антон лишь скользит нелепым волнением и каким-то странным чувством вины, словно понимает, что имеет к этому отношение. — Арсений Сергеевич. Всё гораздо лучше, чем думаете, обещаю, — шепчет Варюша, и Арсений болванчиком кивает, не поднимая головы — боится встретиться с ней взглядом, где видно будет его напускное согласие. — Антон Андреич добрый, весёлый, скучать не придётся… — А любовь, Варя? — в каком-то отчаянии отвечает Арсений и сам себя корит — почти тридцать лет, какая уже любовь, хватит верить в сказки. — Молодой вы ещё всё же, не знаете, что люди и без государственных браков порой без любви живут. Лишь бы одними не быть, лишь бы в поддержке был кто. Тут же главное взаимоуважение и комфорт, а любовь — она ж как птичка, сейчас есть, а потом улетела… — Мне кажется, я бы лучше уже один, — всё равно упорно бормочет Арсений. Двадцать восемь лет как-то жил и ещё лет сорок протянет. — Арсений Сергеевич, — Варюша всё ещё говорит ласково и таки заглядывает ему в глаза так проникновенно и понимающе, что все аргументы тотчас улетучиваются. — Вы меня простите, я всяких высоких наук не изучала и в дворянских кругах беседы не вела, но могу сказать, что вы не знаете, о чём говорите. Одному быть всегда успеется. Дайте шанс Антону Андреевичу. И себе тоже дайте. У вас вся жизнь впереди, а вы заранее на ней крест ставите. Кто знает, как всё сложится, но вы хотя бы попробуйте! А я обязательно выпью за ваше счастье. Вы же мне как сын. Дурацкие слёзы катятся вниз, да и у самой Варюши глаза на мокром месте. — Спасибо, — одними губами отвечает Арсений, расплываясь в улыбке и теряя фокус от собравшейся в глазах влаги. А может, Варя права? Арсений настолько привык отвергать эту свадьбу, что даже не задумывался об ином развитии событий. Как будто по умолчанию в голове сидит установка, что Антон равно плохо, несчастно и вопреки любви. А если всё не так? — Ну всё, всё, растрогали мы друг друга, а время-то бежит, — она быстро переходит на свой привычный командирский тон, и Арсений не может не подчиниться, тоже вливаясь в её суетное предсвадебное настроение. — Так, вам ещё прическу делать, костюм на месте, туфли тоже… Бутоньерка! Где бутоньерка? *** Арсений, поддерживаемый отцом под руку, шагает к алтарю через ряды гостей на дрожащих ногах. Антон стоит у арки, держа в руках букет ландышей, и за эти несколько минут арсеньевского пути успевает и покраснеть, и побледнеть, и растянуть губы в улыбке, и поправить воротник, и одёрнуть пиджак, и почесать затылок — и всё сразу и одновременно. Вот сейчас Арсений его вообще не осуждает. Ему самому хочется ослабить корсет, который не позволяет дышать полной грудью, или хотя бы расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, которая сейчас ощущается не свободнее удавки. Десять шагов. Утренние мгновения уныния, а потом морального подъёма после разговора с Варей быстро испарились, уступив место самому банальному и противному волнению. Ситуацию не улучшают ряды журналистов с камерами и блокнотами, которые снимают всё пусть и издалека, но совершенно точно со всех ракурсов. Вроде бы церемония даже транслируется в прямом эфире. О господи. Восемь шагов. Гостей тьма. Арсений даже не пытается считать ряды стульев, которые заняты приглашёнными, и сотни глаз устремлены только на него. Вот бы ещё понять, что эти люди нашли в банальной свадебной церемонии. Пусть красивой. Пусть королевской. Оркестр играет свадебный марш, и это всё происходит будто не с ним. Шесть шагов. А нет, всё-таки с ним. Чем ближе к алтарю, тем очевиднее, что костюм на Антоне сидит отвратительно. Но оно и неудивительно — тот за последний год сильно вымахал, сравнявшись ростом с самим Арсением, но худоба никуда не делась, так что рукава пиджака в самый раз по длине, а вот в талии так свободно, что можно уместить ещё одного Антона. Куда только смотрел портной?.. Четыре шага. Ладно, он должен дать шанс. И костюму, и Антону. Неудачный пиджак не определяет семейное счастье. И даже широченные брюки. Мда, фотографии получатся восхитительные. Два шага. Арсений ловит ласковый взгляд Саши, который сидит в первых рядах, и это придаёт уверенности. Но на секунду перед глазами появляется образ Володи в костюме и с букетом ландышей, который точно так же ожидает Арсения у алтаря, и его разогнавшееся несчастное сердечко просит пощады хотя бы на считаные минуты до того, как будет официально отдано другому. Антону. Один шаг. Отец отпускает его руку и занимает место в первом ряду рядом с мамой, а Арсений замирает напротив Антона. Тот опять подвисает, что регулярно делает при встрече, а сейчас в его глазах сменяются эмоции так часто за единицу времени, что непонятно, кто из них переживает сильнее. — Ты очень красивый, — шепчет он благоговейно. — И кудряшки… И очки… Корсет этот, — тут совсем непонятная интонация. — Тебе очень идёт… — Антон, букет, — цедит Арсений сквозь зубы, надеясь, что на эту глупую заминку не обратят внимания, указывая взглядом на ландыши. — Мы же репетировали. Проходка, вручение букета, клятвы, обмен кольцами и бла-бла-бла не один десяток раз повторялись в последнюю неделю перед свадьбой. Арсений даже добился того, что Антон укладывался с первого раза во все тайминги, и всё ради чего? Чтобы на самом мероприятии от волнения забыть всё и безбожно тупить? Нет, безусловно, природная арсеньевская красота и сегодняшний новый образ с очками и мелкими кудрями могут свести с ума кого угодно, но можно не прямо сейчас? — А, да, — Антон моргает пару раз, будто только что очнулся от забвения, и протягивает ему букет. — Это тебе. — Возьми себя в руки! В конце концов, вся эта церемония — красивая правильная картинка. А вести себя правильно за неполные тридцать лет Арсений научился. Антон с Арсением поворачиваются к гостям, звучит по меньшей мере сотня щелчков фотоаппаратов, а они потом становятся по обе стороны от церемониймейстера, который бодрым торжественным голосом начинает говорить стандартную речь про создание новой семьи и вот это вот всё. Антон же смотрит на Арсения нечитаемым взглядом, и от него хочется или сбежать, или немедленно потребовать пояснений. А мама уже вытирает глаза платком, о боже мой. На удивление, Антон всё-таки берёт себя в руки и говорит клятву даже без единой запинки. Неожиданно в ней появляется сравнение Арсения с ландышами — мол, такой же нежный, чистый и непорочный, как цветок, — отчего хочется лишь ухмыльнуться. Наверняка эту самодеятельность Антон придумывал, пока ждал его у алтаря, но публика вроде бы не заметила подвоха. И, с одной стороны, понятно — всё, что они тут говорят, включает в себя правды на ноль из десяти, но, с другой, всё равно смешно, если Антон действительно верит в то, что Арсений чистый и непорочный. Собственная клятва отскакивает от зубов, и, кажется, он в какой-то момент начинает сильно спешить и тараторить, но Антон на самом деле внимательно хватает каждое слово, будто это всё сейчас искренне звучит, а не является всего лишь данью традициям. Вообще всё это торжество — сплошная дань традициям, как и способ поиска избранника. Слово «да» — такое короткое и простое, но именно оно делит Арсеньеву жизнь на до и после. Оно звучит так, будто сказано кем-то другим, потому что не может же быть вот так всё просто, что одно слово может вызвать такую бурную реакцию толпы. Публика рукоплещет, а Антон кажется ошеломлённым. Арсений готов поклясться, что и сам выглядит не лучше. — А сейчас можете обменяться кольцами! — объявляет церемониймейстер, и в его руках появляется велюровая подушечка с большим массивным перстнем и аккуратной печаткой с королевским гербом. Ладошки у Антона потные, а пальцы дрожат. Он не с первого раза попадает кольцом на безымянный, прикусывает язык, пока сосредоточенно надевает его, протягивает Арсению сначала не ту руку, суетится и, кажется, только приумножает волнение всех вокруг. Когда перстень занимает своё место на Антоновом безымянном пальце, градус переживания немного спадает, и он робко улыбается Арсению, мол, я всё правильно сделал? Арсений в ответ легонько кивает и поднимает уголки губ — да, ты молодец. — Объявляю вас мужьями! — звучат громкие аплодисменты, они по очереди ставят подписи в документах, и Арсений переплетает свои пальцы с Антоновыми, чтобы уже развернуться и вновь пройти через ряды гостей, только уже в статусе замужнего человека, и… — А теперь можете поцеловать друг друга! И вот этот момент они не репетировали. Блять. В груди простреливает возмущённое — а зачем вообще эти поцелуи? Тут все, включая даже детей и тех, кто не особо интересуется политикой, в курсе, что брак договорной, а между наследниками двух благородных семейств нет каких-то особенных чувств. Только совсем отбитые издания типа «Синей птицы» продолжают клепать сказки из серии «Фотографии с летнего отпуска будущих молодожёнов — ну посмотрите, какие взгляды, какие нежные прикосновения рук?!» или «Незапланированная встреча: принц и герцог были замечены в одних и тех же локациях, хотя официально Арсений Сергеевич отдыхает в Европе, а Антон Андреевич с семьёй на морях!» Ещё было «Бесконечное очарование пары друг другом. Достоверная информация из надёжных источников: принц хвалит бабочку своего будущего мужа». Самое противное, что последнее ещё и правда — Арсений пресловутую бабочку, помнится, действительно похвалил. Только вот пресса не в курсе, какая подоплёка была у этой похвалы — бабочка в тот день на Шастуне-младшем была единственным прилично выглядящим предметом одежды. Всё остальное было в тополином пуху, кошачьей шерсти и в бесполезных попытках стереть грязь с низа брюк, а сделать дежурный комплимент Арсений был обязан по этикету. Но чёртову бабочку обсуждали еще несколько месяцев — сразу видно, поводов городу не хватает, — а сам Шастун отныне всегда появлялся на официальных встречах только в ней. Вообще впору истерично смеяться от ироничного поворота судьбы — Арсений в своём обаянии не сомневался ни разу в жизни, но, что оно подействует на того единственного человека, который искренне ненавидел его всю свою сознательную жизнь, не ожидал даже он. В какой момент Антон вдруг перестал ёрничать и подначивать, в какой момент стал подолгу зависать взглядом и смятенно смурнеть в Арсеньевом присутствии? Когда его «оскорбления» стали картонными и наигранными? Арсений упустил этот переход, очнувшись сразу на третьем букете, собранным явно самим Шастуном-младшим. Мама дорогая. Пацан повзрослел и упал сразу в ту яму ошибок, в которую падали многие из придворных, едва познакомившись с Арсением. Обманулся улыбками, повёлся на личико, ошалел в буре проснувшегося либидо, чёрт разбери, что у него в голове. Они знакомы так давно, что глупо предполагать, будто это лишь флёр первой встречи. Но, с другой стороны, что они знают друг о друге? Практически ничего. И все эти неловкие попытки проявить внимание вызывали в Арсении тоску — Антона хватит на несколько месяцев, не больше. Как только поймёт, что Арсений за человек. Как только поймёт, что ответных чувств ему не добиться. Как только перерастёт тот возраст, когда залипаешь даже на посредственных попсовых певичек. Как только поймёт, что очароваться принцем — самая главная ошибка его юности. Только вот сейчас им надобно поцеловаться. Человеку, который интерпретирует этот поцелуй как то, что не является правдой, и человеку, который свой первый брачный поцелуй с бо́льшим удовольствием подарил бы другому. Нет повести печальнее на свете. Как больно и запутанно. Антон ощутимо волнуется. Кажется, он-то про поцелуй не забыл. Кусает и так обкусанные губы, то закрывает, то открывает широченно глаза — Арсений только сейчас впервые разбирает их цвет, замечает золотистые искорки у зрачка. Антон нависает требовательной, но молчаливой глыбой, смотрит в самую душу, и, похоже, они уже слишком долго так стоят, раз начинаются перешёптывания. В голове Арсения крутится и нелепый чмок в уголок губ — такой логичный в их ситуации, такой топорный, но так явно отражающий их реальные взаимоотношения; и, наоборот, агрессивный засос — на, гляди, мальчишка, ты этого хотел? Вы этого хотели?! Держите, распишитесь, вы все этого ждали — великой любви, предречённой, навязанной, — а Арсений просто красиво отыграл свою роль до конца. В груди шумно бу́хает, и желание об остановке сердца уже не кажется глупым и наивным. Тут мог стоять Володя. Да, гостей было бы мало, скорее всего, одни деревья и берег моря, но в глазах любимого отражалось бы его, Арсения, лицо, а губы были столь же желанны, как и простое «да» на банальный вопрос. И не пришлось бы катать в голове, как красиво поцеловаться и не будет ли видно на фотографиях его покрасневших от бесконечного сдерживания слёз век. Арсений был бы счастлив, а сжимающие его пальцы руки отвели бы его в новую, полную красок жизнь. Только свой выбор он сделал сам, и не время гадать, что было бы если и как было бы лучше. И как бы искореняемые чувства ни пытались себя сейчас проявить красивыми картинками, Арсений будет верен хладному разуму. Дверь с грохотом хлопает за спиной, отрезая его от любого другого развития событий. Арсений просто закрывает глаза и отдаётся судьбе. Всё, он больше не может, он больше не будет ничего отыгрывать. Родители, Шастуны, весь город и все журналисты мира получили то, что хотели, — Арсений тринадцать лет волочил этот груз, тринадцать лет ставил на себе крест, а сейчас красивый прошёл по дорожке, отчеканил свою сквозящую ложью клятву, но поцелуй — пусть этот чёртов поцелуй уже не зависит от него. Он устал. Он на исходе. Какая уже разница. Колючие, но влажные губы едва-едва касаются его и опаляют горячим дыханием. Антон мнётся крошечную секунду, которая для Арсения тянется вечность, и прижимается вплотную — и губами, и грудью, и ладонями. И, похоже, они никогда не стояли так близко друг к другу, потому что Арсению кажется, что он впервые за тринадцать лет различает многогранный Антонов запах — и волнение, и ликование, и нежные нотки влюблённости. И надежда на неловкий чмок обрывается длительностью поцелуя — Арсений в недоумении приоткрывает глаза и видит, как трогательно зажмурился Антон. Публика верещит, звенят бокалы, музыка оглушает, поздравления льются, но Арсений слышит только грохот сердца в прижатой к нему вплотную грудной клетке. *** Банально ли будет сказать, что самого празднества Арсений не помнит? Он буквально вычеркивал его из головы по ходу происходящего, как когда-то давно вырезал лицо Антона из общих фотографий. К чему ему в копилке воспоминаний эти поздравления и напутствия в счастливую жизнь? Зачем эти тысяча и одно фото с радостными лицами для сотни различных изданий, в которые он завтра даже не захочет глядеть? Зачем ему ежесекундно вспоминать, что под столом за руку его мог держать подбадривающе не Антон, а совсем другой человек? Отставить! Пить Арсений себе запрещает, банально страшно, что в неадеквате вырвутся наружу наболевшие честные чувства, так мастерски спрятанные под маской счастливого молодожёна. Это последний этап, напоминает он себе. После этого вечера их обязаны оставить в покое. Обязаны. Обязаны. Антон берёт на себя всю артиллерию вопросов и пожеланий. Тарабанит стандартные «благодарю» и «как приятно», семнадцатилетний пацан, а уже грудью бросился на амбразуру, и неловко, но в Арсении нет сил, чтобы по достоинству оценить эту самоотверженность. Только на то, чтобы невпопад кивать головой и позволять сжимать свою ладонь под столом потным тяжёлым грузом. Отец выглядит самым счастливым на празднике — ещё бы, получить результат после стольких лет вкладов в него. Громче всех кричит тосты, шире всех машет рукой, указывает, куда сложить подарки, кому в какую очередь говорить, с какого ракурса лучше ещё раз сфотографировать молодых. Мама тише — она от Арсения по вторую руку, улыбчивая внешне, но печальная внутри, разделяет его шок, Арсений чувствует её немое понимание. Она даже отказывается от танца, лишь бы не оставлять смурного сына одного. С мужем. Антон тоже почему-то практически не поднимается с места: два раза только подходит к друзьям, которые огромными глазами разглядывают рвущийся от пафоса убранства дворец, и один раз, кажется, сбегает покурить — стойкий запах табака врывается в ноздри и перебивает достаточно терпкий личный, альфий. Арсений ещё не решил, от какого из них его тошнит больше. Праздник заканчивается фейерверком, на ночь запланировано масштабное городское гуляние с развлечениями и концертом, но, к счастью, молодожёнам разрешено на них не присутствовать. Такое сальное, мразотное «не присутствовать», мол, мы-то в курсе, на что вы хотите потратить свою первую ночь в статусе женатых. Арсений агрессивно притворяется тапочкой, отгоняя от себя даже слова, хоть немного похожие на «супружеский» и «долг». Лично он собирается уткнуться в подушку носом и попробовать ею задушиться. Чем будет заниматься там Антон, его не особенно интересует. К полуночи народ неровным маршем отправляется в город, прислуга собирает посуду и драит полы, а Арсений с трудом волочит своё тело по лестнице вверх, в личную комнату, где можно попробовать хотя бы немного прийти в себя. Безумно хочется помыться, но сил не хватает даже на то, чтобы раздеться, пока он летит в ворох одеял и подушек лицом — как планировалось. Замок щёлкает за спиной, шуршит едва слышно дверь, а запах табака подбирается к Арсению быстрее, чем голос вошедшего. — Арс… Ты в порядке? У Арсения за эти тринадцать лет было несколько версий по поводу того, кто будет наиболее несчастным после этой свадьбы. Изначально, конечно, он думал только о себе и о своей судьбе — мол, жизнь разрушена, ждать так долго, он молод и красив, а будет отдан какой-то малявке, которая ещё и раздражала с каждым днём всё больше и больше. С годами приходило осознание, что и Антону не легче. Такой себе подарок судьбы — жить и расти в знании, что за тебя твоё будущее выбрали раньше, чем ты о концепции этого будущего задумался. И вот он, юный, только ступивший в жизнь, закован в рамки ненужного ему брака с человеком старше его практически в два раза. Ещё и не поймёшь, какая из этих двух ситуаций хуже. Только вот Антон всё сломал своими проклюнувшимися чувствами. Наивными и скоротечными — Арсений не просто уверен, он прекрасно знает эту «влюблённость», он и сам так влюблялся в свои семнадцать, по четыре раза в год и каждый раз «вот теперь точно». Но эти светлые эмоции наверняка позволили Антону пережить мероприятие без травмирующего опыта, тогда как Арсений вошёл в принудительный брак с занятым — вопреки всему! — сердцем. И оказался не готов принять то, на что у него было тринадцать чёртовых лет. — Сам как думаешь? — Арсений едва поворачивает голову, чтобы выплюнуть ядовитые слова, хотя слышно их всё равно глухо и нечётко. Едва колет стыд — Антон точно ни в чём не виноват, но Арсению больно, а Антон тут один, и ему придётся принять эту боль на себя. — Скажи, я могу что-то сделать, Арс? Хоть как-то тебе помочь? Поговорить?.. — Антон усаживается рядом и даже кладёт руку Арсению на плечо. И этот внезапный контакт Арсения шокирует больше, чем попытка залезть в душу, — он приподнимается на кровати, легонько скидывает руку и недоумевающе смотрит своему нелепому мужу в глаза. Всё такому же — в дурацком пиджаке, с вырвавшимися из лака кудрями и с растерянным лицом. — Ты… ты что сейчас делаешь? Антон подвисает. Смотрит на свою руку, будто она без его приказа коснулась Арсения. Пожимает плечами. Неловко и грузно поднимается с кровати и зависает над ней. Вздыхает. — Ну, мы же теперь женаты. Пытаюсь сделать… хоть как-то лучше нашу ситуацию. Я в этом всём не очень… — Антон, — несколько истерично взвизгивает Арсений. — То, что мы поженились, никак, слышишь, никак вообще не меняет наших с тобой отношений. Мы как были друг другу никто, так ими и остались, понимаешь? — Как… вообще? — в недоумении хмурит брови Антон и стискивает что-то в руке. Арсений скользит взглядом по лямке сумки и даже дыхание задерживает. — Это что? Это сумка? — Ну на первое время. Мои вещи перевезут на днях, а это так, спальное и на завтра, не в пиджаке же мне ходить… — Так и иди переодеваться в свою спальню. — Она не моя, а гостевая. А я уже вроде как, ну… не гость. — Если тебя беспокоит нейминг, то пусть с этого момента она теперь твоя спальня. Завтра я распоряжусь, чтоб прибили табличку на дверь, — его голос сочится сарказмом, генерируемым из последних сил. Потому что либо язвить, либо разрыдаться, и Арсений выбирает меньшее из зол. — Арс… — И на архитектурных планах дворца название тоже поменяют, коль уж ты такой принципиальный! Но это всё потом, а сейчас времечко уже позднее, ты устал, я устал, так что… — Арсений взглядом указывает Антону на дверь, но тот продолжает стоять упрямым болванчиком. — Арс… — Если ты не заметил, то я пытался тактично намекнуть, что желаю остаться один, но так как ты это настойчиво игнорируешь, то говорю прямо — Антон, я хочу побыть в одиночестве, а тебе пора в кроватку. — Так я к ней и пришёл! — Что? — Что? Тишина повисает настолько неуютная, что кажется, что вариант с рыданиями был не так уж и плох. Арсений недоверчиво косится на Антона, мысленно прокручивая его слова. Ну нет. Не мог же он быть настолько глуп, чтобы просто прийти со своими шмотками в арсеньевскую обитель? Неужели эта нелепая влюблённость настолько затуманила его сознание, что он допустил вероятность того, что его не выставят за дверь в эту же секунду? Не может быть. Хотя взволнованный Антон, который пальцами теребит несчастную лямку от сумки и явно не собирается покидать пределы его спальни, с каждым мгновением убеждает в обратном. — Повтори ещё раз, что ты сказал, — не своим голосом уточняет Арсений. — Ты мой муж. И у нас… первая брачная ночь. — А ты что, с утра в качестве доказательства собрался простыни предъявлять всему честному народу, как в Средневековье? — Нет. Но если такая традиция ещё осталась, то… — Антон, — тяжело выдыхает Арсений, собирая остатки собственного самообладания, чтобы не орать. — Иди к себе, пожалуйста. Словно рыбка, выброшенная на берег, Антон беззвучно открывает и закрывает рот, а на лице его отражается бурная мыслительная деятельность, будто он усиленно ищет решение для задачки со звёздочкой. Это могло бы выглядеть достаточно забавно, но сегодняшний день Арсения заебал настолько сильно, что он даже не пытается сгенерировать хоть какую-то колкость по этому поводу. Он просто ждёт, пока до его теперь-уже-мужа наконец дойдёт, что у задачки-то решения нет, а её автор допустил ошибку ещё в условии. — Ну? — поторапливает его Арсений в надежде, что Антон исчезнет из поля зрения и можно будет снять с себя блядский корсет, который настолько же красив, насколько и неудобен. — Но мы же… мы же должны… — Что? Что мы должны, Антон? — глаза закатываются сами по себе, честное слово. — Налаживать отношения… — У нас с тобой прекрасные никакие отношения, хоть ты сейчас стремительно пытаешься их испортить! — Чтобы у нас появился ребёнок… — Антону и самому страшно это произносить, учитывая, как дрожит его голос, но он всё-таки это делает, а Арсений от неожиданности давится воздухом. Ага. Эвона как. Потрясающе. Как Арсений оказался в этой точке вообще? — Ты и сам ребёнок ещё, Антон, — откашлявшись, говорит он. — Тебе даже нет восемнадцати. — У нас сегодня была свадьба. Я уже не ребёнок, — упрямо отвечает он, озвучивая неприятную правду, из-за которой Арсений и хочет полноценно окунуться в депрессивное настроение хотя бы на одну ночь, а вместо этого он сейчас должен объяснять своему новоиспечённому мужу прописные истины их теперешних реалий. — Хорошо, как скажешь, — сил на споры не остаётся совсем, поэтому Арсений принимает поражение. — А теперь уйди уже к себе. — Нет. — Нет? — кажется, Арсений переходит на что-то близкое к ультразвуку, потому что возмущению чужой наглостью нет предела. Да и внезапно открывается второе дыхание для продолжения спора. — Потому что мы должны жить вместе. И… когда-то у нас будет ребёнок. Не воздухом же тебе его надует. А. А-а-а-а. Мальчик-то вырос. И прёт напролом. Что-то с этим надо делать. — Милый мой муженёк, — голос Арсения становится елейным, глаза щурятся, а губы растягиваются почти до ушей. Он поднимается с кровати и подходит вплотную к стоящему истуканом Антону, на лице которого застыл испуг. И чего только боится? — То есть ты пришёл ко мне в спальню с чётким намерением заняться со мной… — Арсений обходит его со спины и укладывает подбородок на чужое плечо, чтобы в самое ухо выдохнуть: — сексом? — Да? — вопросительно отвечает Антон дрожащим голосом. — Да, — горьковатый оттенок стыда в запахе молодого альфы доставляет Арсению странное удовольствие, и хочется дожать его до конца, чтобы Антон сам сбежал, трусливо поджав хвост, поэтому он продолжает томно шептать в раскрасневшееся ухо: — Но знаешь что? С несовершеннолетними и наивными балбесами я не трахаюсь, а ты собрал два из двух, так что проваливай. Сейчас же. Антон, кажется, перестаёт даже дышать, только запах его окончательно скатывается в неприятную горечь. Возможно, Арсений перегнул палку, но надо же как-то поставить наглеца на место, а то мало ли, вдруг ночью проберётся в комнату и сам влезет в его постель. И, по правде говоря, аргумент с несовершеннолетием вполне искренний — Арсений абсолютно не рад перспективе интима с ребёнком. Да, возраст согласия и вот это вот всё, но Антона вряд ли можно назвать взрослым человеком. Боже, да ему ведь алкоголь даже продавать не должны, а Арсений сегодня вышел за него замуж, какой кошмар! Самодовольно хмыкнув, Арсений разворачивается и направляется к трюмо, когда наконец слышит скрип открывающейся двери, и внутренне ликует. — И с кем же ты тогда трахаешься? — низким заунывным голосом прилетает в спину, и Арсений застывает на месте, а глаза застилает яростная пелена. — Пошёл вон! — орёт он, оборачиваясь, но взгляд натыкается лишь на закрытую с обратной стороны дверь. *** Спал Арсений паршиво. Мало того, что Антон потрепал ему нервы на ночь глядя, так ещё и мысли были заняты только этой идиотской ссорой на пустом месте, в общем, в кровать он лёг злым и заведённым. И вместо того, чтобы предаться жалости к самому себе и своей незавидной участи, он прокручивал в голове их диалог, придумывая более удачные варианты ответов на все антоновские реплики, и где-то на идее об угрозе разводом Арсений провалился в беспокойный сон. Жаль, что это лишь блеф. Ещё больше жаль, что Антон и так понимает, что это лишь блеф. Даже его глупенькой сущности ясно, что принц ну никак не может развестись с мужем, когда даже краска на утренних выпусках газет с их свадебными фотографиями не успела высохнуть. Спускаться на завтрак нет никакого желания, но это непозволительная роскошь, да и Варюша уже дважды стучала в дверь и напоминала, что Арсения все ждут. Безвольно стекая с кровати, он думает о том, что, может, Володина идея побега была не такой уж и плохой — даже с учётом открывшихся фактов, а брак с Антоном хуже, гораздо хуже того, как он его представлял. Дурацкая чужая влюблённость, которая испортила всё. На длинном обеденном столе для Арсения накрыто — ну конечно же! — прямо напротив Антона. Он коротко здоровается с родителями, слыша ответные пожелания доброго утра, а Антон лишь смотрит на него — молча, пристально, исподлобья. Вот уж точно обиженка! Извиняться, конечно же, Арсений не собирается, так что тоже зыркает на мужа недовольно и принимается за омлет, не обращая внимания на чужой горящий взгляд. Игнорирование — тоже тактика, и Арсений будет её придерживаться. — Дети мои! — внезапно радостно произносит отец. — У нас для вас есть подарок, ведь какая свадьба без свадебного путешествия, а? Так что после завтрака отправляйтесь собираться — вы проведёте медовый месяц на островах. Антон, твои вещи должны привезти в течение часа экспрессом. Арсений, что с тобой? С каждым отцовским словом Арсений чувствует, как его захлёстывает паника. Какой, к чёрту, медовый месяц? Кажется, отец окончательно забыл, что это брак по договорённости, они с Антоном не счастливые влюблённые, которые и дня порознь пережить не могут. Они не будут, держась за руки, бежать голышом по песку на фоне заката, они не будут кормить друг друга с рук виноградом, они не будут в шутку плескаться в морской воде, щурясь от яркого солнца. Но, теперь, видимо, придётся, потому что отец ещё говорит что-то про фотографа Емельянова и про трепетные мгновения, которые должны быть запечатлены на плёнке. И появиться в новых выпусках газет. Ну конечно же! Это осознание становится последней каплей, Арсений прямо сейчас выскажет всё, что он думает по этому поводу, он больше не будет участвовать в этом цирке и никуда не поедет! — Отец! Да почему… — пылко начинает он, отбрасывая со звоном вилку и вскакивая со стула. — Арсений, — предупреждающе говорит мама, сверля его жгучим взглядом, качает головой из стороны в сторону и обхватывает его ладонь. — Сядь. — Да, сын? — отец вопросительно изгибает бровь, и это сейчас выглядит как самое настоящее издевательство. Всё он понимает. И знает, что хотел сказать Арсений. И почему-то продолжает играть свою роль отца-благодетеля, даже когда зрителей нет. Как же это всё бессмысленно! — Почему поездка так скоро, я думал, что у нас будет хотя бы неделя… — смирившись с безвыходностью ситуации, бесцветным голосом говорит он собственной тарелке. — Ох, не переживай, как раз на острове у вас и будет замечательная возможность побыть только вдвоём, а там и… Дальше отцовская речь превращается в сплошной белый шум, смысла которого Арсений не улавливает. И так ясно — делай что сказали и не возмущайся. Блядский медовый месяц! Антон за весь завтрак не произносит ни слова.