Павлин королевский

Когда Антон понимает, что неправильно решает последний пример уже раз в шестой, не в состоянии совершать простые арифметические действия, он мирится с тем, что сегодняшнее самообучение накрылось медным тазом ещё час назад — когда он вместо формул начал вырисовывать какие-то вензеля, сомнительно похожие на дворцовые арки. Солнце задорно лезет в окно, птицы словно с ума посходили, вереща так, будто наступает не лето, а как минимум предсказываемое райское просветление. Настрой на учёбу тлеет окончательно, и Антон неуверенно поднимается из-за стола. Всё кругом настаивает на прогулке, тем более что перед обедом должны забежать Димка с Макаром. Ничего, встретит их в летнике. За последний год сад пополнился новыми цветами — его мама на пару с королевой нашли общий интерес в садоводстве и теперь ковырялись в земле с удвоенным энтузиазмом, пытаясь вырастить новые для их города сорта. Садовник Рома едва успевал поливать многочисленные куцые побеги, а однажды Антон заметил его за вкапыванием крохотных саженцев взамен погибших — это теперь их маленькая тайна в угоду матушек. Хороший он человек. Терпеливый. Но в чём нельзя женский энтузиазм укорить, так это в разливающемся теперь запахе — словно ныряешь в лёгкую ароматическую дымку, каждый раз новую на разных участках сада. Антон и не заметил, как за короткие полтора месяца цветения привык перемещаться по этим секторам, запоминать расположение самых душных квадратов и рассматривать наливающиеся красками незнакомые ему огромные бутоны. Как будто ему совсем нечем заняться. Вот тут Антону жаловаться не пристало. Заняться во дворце было чем и весьма. После свадьбы в его распоряжении оказались все нанятые сюда люди, в том числе преподаватели и наставники. Антон с головой упал и в изучение новых для себя наук, и в фехтование, и в верховую езду, и даже осторожно вник в вождение автомобиля. Последнее оказалось совсем не страшным, как представлялось ранее, и Антон проводил с личным водителем королевской семьи времени чуть ли не больше, чем с самой семьёй. Механизмы захватили, а постепенно поставляемые в страну новые виды транспорта не переставали удивлять. Сергей Александрович с умилением его это увлечение принялся протектировать. Прислуга в доме Антона тоже приняла как родного. Впрочем, почему бы им этого и не сделать, Антон бывал во дворце довольно часто, пусть и общение ограничивалось простыми «спасибо» и «будьте добры, покажите, где полотенца». Сейчас же с людей словно прозрачную органзу сняли, открывая уже знакомые, но ставшие теперь близкими лица. Имена обросли историей, а слова — весом и значимостью. Заключив договорной брак, Антон действительно стал частью большой королевской семьи и только после первого месяца понял, насколько он боялся быть тут непринятым и непризнанным. И как хорошо, что этот страх оказался пустым, а со всеми быстро завязались доверительные и тёплые отношения. Со всеми. Кроме Арсения. Антон останавливается около огромного пруда — помнится, ещё в его детстве тут был крошечный водоём, который можно было перейти вброд, а теперь это целая огромная инсталляция из мостиков, островков, рыбок и птиц. По кругу, в тени деревьев, ютятся лавочки, на противоположном берегу виднеется беседка, к которой Антон и направляется. Привычка находить уютные места и забиваться в них со своими мыслями никуда не пропала даже спустя несколько лет. За год так называемого брака Арсений всё же сменил гнев на милость. В первое время в его глазах плескались только ненависть и отчаяние, особенно сильно это проявилось, когда за первым же завтраком их «обрадовали» путешествием в их медовый месяц за границу. Тогда казалось, что Арсений готов был сжечь взглядом дворец и всё его содержимое, лишь бы отец не заканчивал фразу «а вернётесь оттуда уже втроём». Само путешествие прошло как в аду. Неловкость была максимальная, Арсений ещё по приезде на море настоял на предоставлении ему второго номера и первые дни, кажется, даже не выходил оттуда. Антон чувствовал себя настолько взволнованным из-за собственного одиночества там, что даже не смог полноценно наслаждаться местным сервисом. Тогда очень хотелось побыстрее вернуться во дворец, словно там что-то волшебным способом должно было тут же улучшиться. Естественно, ничего там вмиг не улучшилось, а сам отпуск Антон теперь вспоминал с неприятными мурашками. Через полгода что-то всё же изменилось. Арсений перестал невидящим взглядом скользить по Антону, словно отрицал его существование в целом, прекратил огрызаться, когда от него всё же пытались чего-то добиться по теме брака и будущего наследника, даже начал порой интересоваться, как проходит Антонова адаптация и чем он занимался сегодня в рамках обучения. Они даже начали разговаривать. Немного, недолго, но Антон основное усёк — между ними всё осталось как и раньше, они как были навязанными друг другу знакомыми, так ими и остались. Про наследника Антон даже заикаться боялся — пламя в глазах Арсения он всё ещё помнил и боялся его неимоверно. В своей наивной надежде наладить отношения, Антон ненавязчиво пытался проводить с Арсением больше времени — чаще всего заставая его за какой-нибудь стрельбой из лука или на занятиях йогой. Но ничего из того, в чём был опытен принц, Антону не удавалось с первого раза, а Арсений мерял его нечитаемым странным взглядом. И в конце концов сам же Антон убегал с места действия, считая, что опозорен до последнего дня жизни и никогда не сможет взглянуть Арсению в глаза. Конечно, остывая в комнате, он понимал, что тот ни слова плохого не сказал, а получаться всё и сразу вообще и не обязано в принципе — в том и суть обучения — но возвращаться обратно уже было неловко, а очередная попытка сближения оказывалась зачёркнутой. И на самом деле всё это пережить было бы гораздо проще, если бы на месте Антона шестнадцатилетнего был Антон четырнадцатилетний — тот самый раздолбай, который к Арсению относился как к занозе и сам не искал с ним встречи. Только вот Антон всё сам испортил. Сам испортил, когда открыл в себе чувства к принцу, ранее не испытываемые ни к кому иному. — Тох! — Ваше Высочество! Дурак. Макар дурак. По титулам сейчас даже на официальных встречах никто не обращается, Сергей Александрович сам удивляется и кривится, если кто из иностранцев на ломаном языке начинает разговор с этого обращения. Но Макара не остановить, он даже на «вы» порой переходит и кланяется, знает, что ему за это ничего не будет. Антон со своим статусом так и не смирился, для него изменилось только место жительства, а всё остальное — словно для будущего, опять же, какого-то нереального и непонятно когда наступающего. Впрочем, тут тоже есть сроки. Сергею Александровичу почти шестьдесят, кажется, он уже что-то начал перекладывать на Арсения ввиду возраста, а сам всё чаще предпочитает греться с женой на море или в мансарде, перечитывая свою немалую библиотеку. Ещё лет десять, и он точно отойдёт от дел. — Дорова! Вы рано, столы ещё не накрыли! — обнимает друзей Антон. — Да мы и не жрать пришли, — склоняет голову Димка. — Я решил, как праздновать будем мой день рождения. Познакомлю вас, идиотов, со своей Катей. — Ура! Мы достойны! — ликует Макар. Дима показушно лыбится и высовывает язык. Катя в его жизни появилась несколько месяцев назад. И, что удивительно, Дима, относящийся к романам с подростковой легкомысленностью, вдруг серьёзно заявил, что это его будущая избранница и как только он поможет отцу достроить дом, позовёт её под венец. Макар, конечно же, принялся подтрунивать, как быстро Димку захомутали, не дав насладиться молодостью и свободой, и в свою очередь заявил, что он-то сам ещё по омегам побегает. А Антон на Димку смотрел с лёгкой завистью, пусть даже саму Катю — возможно, как раз из-за Ильи — в глаза ещё не видел. Истории о том, что можно кого-то встретить, полюбить и связать с ним свою жизнь, Антону с каждым днём представлялись всё более сказочными и волшебными. Ему восемнадцать, он даже младше Димки, но ему уже такое счастье не светит совершенно. Нет, сейчас всё так с Арсением, конечно, и есть — и встретил, и полюбил, и связал. Но, как говорят классики, — есть нюанс. — Давно хотел! По твоим рассказам она совсем небожитель, пора уже её и увидеть, пока ты не повысил её до сказочного персонажа! — поддерживает восклик Антон. Подарок Диме он выбрал уже давно, а теперь прикидывает, что можно подарить и Кате, ну так, в честь знакомства. Да и на зачин будущей семьи. Скорее всего что-то для дома… — А это… Чё у вас с принцем? — вдруг ненавязчиво спрашивает Дима, внезапно переводя тему. Макар тоже с интересом начинает изучать Антонову мимику, и ничего не остаётся, как сознаться. Хотя, впрочем, сознаваться не в чем. Ничего же не изменилось. — Всё так же. Так же почти не разговариваем, так же закрывает перед носом дверь. Он даже допустить не может, что мы будем делить одну кровать. Прямо заявляет, что я пацан несмышлёный и дел он со мной иметь не собирается. Макар пинает камушек и шумно выдыхает, Димка укладывает руку на плечо и даже несколько ободряюще трясёт. Шутки про гнусного принца закончились ровно тогда, когда Антон не смог выдавить даже улыбки на очередную подколку Илюхи, ещё до свадьбы. Дима тогда очень многозначительно промычал, а наедине вытряс всю душу, весьма эффективно делая вид, что не удивлён переменившимся чувствам Антона. Ничего, Антон в шоке не меньше Димы, до сих пор. Столько лет разносить в хвост и в гриву всё, начиная от пафосных речей, заканчивая блестящим корсетом, чтобы потом этот самый корсет стараться не представлять по ночам на обнажённом торсе принца. Арсений ещё, блин, не помогает ни черта. Вздыхая, как-то непривычно ласково сказал, что эти чувства пройдут — естественно, скрывался Антон столь же плохо, как и сдал проклятый французский. Говорил, что через месяц, через два, но разлетятся в пыль. Говорил, как же там… Юношеский максимализм? Подростковая переменчивость? Антон уже запутался в этих разумных заумностях. И, положа руку на сердце, безумно хотел в них верить. Что вот месяц, вот два. И всё закончится. Только вот проклятые чувства держались стеной уже второй год. Главное, началось так глупо. Какое-то нелепое недоумение, стоило взглянуть на принца другими глазами, увидеть его трепетного, беспомощного, открытого. Узнать, что за выхолощенной холодной стороной есть другая — доверчивая, жаркая, милая. И с тех пор всё как будто пошло наперекосяк. Антон не переставал эту сторону видеть. Между недовольными кривляниями, между пафосными душными речами, между колкими замечаниями. Антон видел открытую кожу между бронежилетом из корсетов, шёлковых рубашек, чёрных футболок и утягивающих джинсов. Видел бьющуюся честностью синюю венку на голой шее. Видел, как непослушно завиваются после сна кончики волос, которые ни Арсений, ни помощницы не смогли привести в должный порядок. Арсений стал казаться не просто живым человеком. Он начал казаться самым желанным человеком на свете. Вот нахрен оно Антону сдалось? — Ну, вам же рано или поздно придётся… Ну, эт самое, — Макар тоже меняет смеющееся лицо на серьёзное. Он, возможно, и не без помощи Димки, тоже довольно быстро понял, что дело пахнет проблемой, и перестал сыпать шуточками. — Не в капусте же тебе наследника искать. Дети ещё эти. Антон понимает, что одна только мысль о ночи с собственным мужем лишает его рассудка и здравого смысла настолько, насколько самого Арсения повергает в ужас. И тут не понять, в чём конкретно проблема — в возрасте, в навязанности отношений, в отчаянном сопротивлении судьбе или всё-таки в чём-то другом… В чём-то… В чём-то в виде пухлых конвертов, которые каждые недели две приносили Арсению и от которых у него сжимались губы в плотную нить. Последние доставленные, кажется, Арсений выкидывал в камин сразу. Правда, наутро Антон не видел в золе даже остатков позолоченной бумаги, зато замечал чёрные, старательно, но бесполезно отмываемые ободки у Арсения под ногтями. — Я понимаю, — вздыхает Антон. — Но я правда не знаю, что со всем этим делать. Не силой же тащить его… — Ну да, ну да, — согласно кивает Макар, и в тон ему поддакивает Дима. — Может, у вас циклы сойдутся, и там и природа сделает своё? — Я хочу по желанию, а не по воле природы. Вдруг и сойдутся когда-то, но я не могу… — Антон запинается, почему-то произносить вслух то, что он сутками крутит в голове, кажется ужасной пошлостью. — Ну вы поняли. Но это всё равно будет не его решение и даже так попахивает каким-то насилием… — Вы ж мужья, какое насилие? — Макар, — устало выдыхает Антон, надеясь, что другу не нужны дополнительные объяснения. Первые несколько арсеньевских течек, которые Антон застал уже живя во дворце, у него ещё была какая-то надежда — неосознанная, построенная на запахах и гормонах, за которую перед самим собой было стыдно. Арсений же закрывался на все замки в собственной спальне, в которую Антон не решался заходить после скандала в день свадьбы, а вместо этого приникал к двери всем телом, вдыхая лучший в мире аромат, и, как верная псина, ждал. Ждал, что его муж всё-таки поддастся жгучей гормональной буре, отворит дверь и наконец будет стонать не от болезненных спазмов. И дело даже не в сексуальном желании, а в потребности быть рядом со своим избранником, когда он в таком уязвимом положении, особенно с инстинктивным знанием, что как раз феромоны альфы могут помочь. Но Арсений упрям настолько, насколько и влюблён в него Антон, так что этого не происходило ни в первый день, ни во второй, и он волком готов был выть от этой несправедливости. Собственный же гон проходил беспокойно и мучительно, обоняние обострялось настолько, что Антон чуял сладкие нотки чужого аромата даже в противоположном крыле, куда и переезжал на несколько дней. Даже в состоянии перманентного возбуждения он не позволял себе отправиться на поиски Арсения или просить его о помощи, хотя внутренний альфа рвал и метал в непонимании. Возвращался Антон к себе выжатым до последней капли больше эмоционально, чем физически. В один из таких дней, когда отголоски последнего гона ещё отравляли его тело, а силы оставались лишь на то, чтобы лежать безвольной куклой, на пороге спальни появился Арсений. На прикроватную тумбочку с тарелочным звоном опустился поднос с едой, но изголодавшийся организм с большим энтузиазмом реагировал на тонкий запах омеги, чем на аппетитный аромат запечённого мяса с травами. — Не думай, что это что-то меняет, — поджав губы, сказал Арсений. — Просто было бы не очень красиво, если бы мой муж откинулся от голода во время гона. Так что вставай и ешь. Он нависал над Антоном огромной статуей, грозившей обрушить на его бренное тело свой гнев в случае неповиновения, но в синих глазах с недовольным прищуром ясно читалось беспокойство и… забота. Обессиленный и жалкий, завёрнутый в несвежую простыню и дурно пахнущий, Антон чувствовал себя самым счастливым человеком на свете — Арсению было не плевать. Каким бы отстранённым или незаинтересованным он ни пытался казаться, ему было не всё равно! Наверное, это осознание и не позволяло опустить руки, как и признать, что из их брака ничего не выйдет. Что-то крохотное горячо ворочалось внутри, заставляя раз за разом выискивать за напускной холодностью капельки хоть чего-то тёплого, что Арсений может испытывать к нему, цеплялось за любые жест и слово, за каждый разговор и мимолётное прикосновение, от которых тут же становилось радостнее. Господи, как же безумно Антон влюблён! — А может, ну его, Тох? — осторожно спрашивает Макар. — Если у вас как на иголках всё… Погнали со мной в многопрофильную академию, а? На юга, подальше от столицы, дворца этого и придворных забот. И от мужа твоего. — Я его не брошу, Макар. — Брат, это ж на время, как раз отдохнёте друг от друга. А там время пройдёт, может, и наладится у вас, Арсений успеет соскучиться. — Ага, он — и соскучится, как же, — с горьким смешком отвечает Антон. — Надолго это? — Ну на всё обучение два года выходит. Там программа просто улёт — можно набрать себе курсов по вкусу, от верховой езды до вышивания крестиком! Ну и, понятное дело, обычные науки там имеются, если они тебе ещё интересны… — Это долго как-то, я не могу, — поджимает губы Антон. На два года они с Арсением не расставались даже в самые ранние периоды Антоновой жизни, и теперь ощущение, что он действительно не может. — Как тебя вообще туда зачислили? — удивлённо бормочет Дима. — Это же дворянская академия, особенно главный корпус, куда тебе с родителями-инженерами и твоими оценками? — Тётка у меня там. В приёмной комиссии вес имеет, — недовольно откликается Макар, словно его в самом деле обижает факт, что он не может обучаться в одной из элитнейших академий страны. — Тебе вон вообще не предлагаю. — А чего это? — А у тебя дела сердечные. Тебе вон, от Кати своей небось теперь уезжать нельзя. Макар смеётся, а Антону хочется жалко скулить от вселенской несправедливости. Может, у него тут тоже не менее сердечные дела, но друг — брат! — не то чтобы не верит, а наоборот, предлагает сбежать именно из-за их провальности. — Подумай, Тох. Тебя туда с руками и ногами загребут, а с матушкой, коли будет волноваться, моя поговорит, успокоит. — Спасибо, — без энтузиазма отвечает Антон, и в поле зрения попадает извиняющаяся улыбка Димы, который пожимает плечами, мол, это ж Макарчик, он просто хочет как лучше. Да, Антон тоже очень хочет. *** — Ого, неплохо, — говорит Арсений, перелистывает тяжёлые страницы без единой правки преподавателей и удивлённо приподнимает брови. — Для неуча? — криво ухмыляется Антон, но всё равно чувствует, как начинают польщённо краснеть щёки. Ещё три года назад Арсений не стеснялся намекать на то, что Антон по интеллекту едва перегоняет садовых попугаев. И что обижаться, он не слишком-то был и неправ — учиться Антону не хотелось, учителя никак не могли его увлечь, а личной мотивации не хватало даже на машинальную зубрёжку, не то что на понимание. Антону нравилось гонять мяч, лазить по деревьям и прыгать по развалинам старых поместий. Но около года назад вдруг нашлись и мотивация, и преподаватели, которые поставили цель вытянуть Антона на достойный уровень образованности. И, как оказалось, Арсений это оценил. — Да брось, — он улыбается необычно мягко, и Антон снова тает. Эти моменты, когда Арсений без боя признаёт Антоновы заслуги, он обожает больше всего. Оказалось, что принц совсем не заносчивый индюк, который будет упираться и чихвостить всё, что Антона касается, только потому, что он — Антон. На самом деле требовалось лишь немного приподнять завесу Арсеньевой зоны комфорта и взглянуть, что же для него ценно и важно. И, вот это да, принять это и попытаться соответствовать. Жаль, что этого всё равно недостаточно, чтобы влюбиться. — Правда думаешь, что неплохо? — Антон всё равно малодушно пытается похвалу продлить и услышать ещё хоть что-то приятное. — Да, мне очень нравится, как ты излагаешь мысли. Сочинения на редкость увлекательные, сразу видно, что ты не списывал из учебников и материалов, клепая из фраз гомункула, а сам рассуждал и приходил к выводам. Литература тебе весьма даётся. — Не вся. Классика мне не нравится. Арсений снова улыбается и прячет смешок в кулак. — Мне, признаться, тоже. Буквально пара произведений, но многое тоже впитывалось с трудом. Совершенно нет желания к ней вернуться, — Арсений откладывает плотные сочинения и спешно пролистывает до конца другую толстую тетрадку. — О, и английский подтянул? Помнится, в последний раз вы с Вивьен жаловались друг на друга наперебой на двух языках… — Матушка письма пишет на английском, — невольно признаётся Антон. Родители второй месяц путешествуют за границей, и мама, узнав о трудностях в изучении английского, свои письма стала писать исключительно на этом злосчастном языке, как и заставлять Антона отвечать на нём же. И самое угнетающее, что это ещё и сработало — по ощущению, несколько вечеров со словарём дали Антону больше, чем полгода принудительного обучения. — Стараюсь не разочаровать. — Здорово! Как раз скоро новое письмо, да? — участливо интересуется Арсений, и Антон опять радуется щенком, что тот в курсе таких мелочей его жизни. — Да, как раз должна ответить! Глупо, но ради таких улыбок Антон готов вызубрить даже ненавистный французский. *** Письма действительно приносят на следующее утро. Арсений в это время, как обычно, бегает по саду, тогда как Антон только пытается проснуться к завтраку. Собственно, на этом променаде с утренней сигаретой его и ловит почтальон, и Антон неловко пытается спрятать за спину свою вредную привычку. Ему всего восемнадцать, а он уже ставит себе цель бросить — и почему! Потому что Арсений морщит свой нос каждый раз, когда они остаются наедине. Надо же, а когда-то он дымил перед Арсением чуть ли не специально. С почтой у Антона сейчас трепетные отношения — каждое письмо он ждёт с нетерпением. Так вышло, что самым эффективным способом сблизиться с Арсением оказалось перебирание архива. Этот досуг им нарисовали родители, справедливо рассудив, что нет способа лучше ознакомиться с историей страны, чем работа с этой самой историей. Старый архивариус, подслеповато щурясь, выдавал им тяжёлые папки, а они на пару, как могли, переносили это всё на тормозящие цифровые носители. Арсений, правда, с тёмным пыльным склепом уже был знаком — ему такое задание тоже выдавали примерно лет в четырнадцать, но тогда возможность перепечатать весь этот хаос отсутствовала. И эти вечера совместного времяпровождения сначала дали старт их неловкому общению, и, как оказалось, весьма успешный. Знал бы Антон это заранее, не пробовал бы выпендриться перед Арсением стрельбой из лука, а, не теряя времени, сразу закопался в пыли архива! Уже спустя две недели они вместе впервые выехали на прогулку на лошадях, а через месяц встречали прессу, изучали с тестем бухгалтерию и три раза уже ездили в город за покупками. Хотя уединение архива всё равно Антону нравится больше всего. Они с Арсением в какой-то момент так увлеклись хронологией законспектированных событий, что нашли белые пятна, в связи с чем — с тем же энтузиазмом — принялись их восполнять. Арсений нашёл список людей, которые могли бы предоставить нужные документы и книги, король с радостью этих людей отыскал, а Антон, как обладатель, на удивление, самого разборчивого почерка, составил запросы. Арсений, правда, потом хохотал и показал на установленный принтер, но в итоге признался — он и сам любит письма от руки, а значит, и старое поколение, таящее в себе тайны забытых времён, оценит это по достоинству. Ответы начали поступать с такой скоростью, будто эти люди только и ждали, когда же их спросят о том, что было много-много лет назад. Конверты синие, красные, чумазые, мятые или, наоборот, огромные с вкладками из картона, чтобы не помялись ценные рукописи. Арсений перебирал каждое письмо как необычайную ценность — пусть королевская чета снисходительно улыбалась на эту инициативу — и скрупулёзно, с помощью Антона переносил это в дворцовый архив. Поэтому Антон ни секунды не задумывается, когда видит на пухлом конверте незнакомого адресата с заграничной фамилией, и открывает бумаги сразу за завтраком, не дожидаясь Арсения — хочется самому потом, захлёбываясь, рассказать, что же они добыли на этот раз, и ещё раз увидеть эту восторженную улыбку. Правда, захлебнуться Антону хочется теперь по другой причине. «Если бы я мог забыть. Если бы я мог залезть к себе в голову и просто вынуть оттуда всё, что касается тебя, твоих глаз и сводящих с ума ног. Ты понимаешь, что твои ноги можно использовать как оружие массового поражения? Если бы я выбирал смерть, я бы выбрал задохнуться между твоих бёдер. Я не хочу забывать ничего, сколько ты меня об этом ни молишь — я вижу, насколько лживы твои просьбы, я читал это в тебе всём, в мимике, в языке тела, ты любишь меня так же, как и я люблю тебя. И ничто не способно это исправить, ни расстояние, ни твой нынешний статус, ни твои холодные письма. Ооооо твои письма, я прикладываю их вместо компресса, когда горю, — прикладываю, а они тоже пылают, какие бы слова там ни были написаны. Потому что это всего лишь слова. Твоё тело никогда не лгало — я помню, как темнели сапфиры твоих глаз после одних лишь объятий. Как запах твой становился слаще мёда, и я готов был глотать его до последней капли. Как скулы твои алели от моих слов, а губы шептали моё имя, пока пальцы очерчивали созвездия твоих родинок. Я помню каждую из них, дорогой Арсений. Ты ведь тоже не забыл, я знаю. Всего два решения отделяло нас от счастья — первое, когда твоя матушка всё же решила выбрать в твои супруги не меня. Второе же — только твоё и в твоих руках. И я клянусь, оно всё ещё там и ты всё ещё можешь выбрать. Скажи, Арсений, твой муж любит тебя так же, как и я? Ласкает ли он тебя так, как ты заслуживаешь? Ответь не мне даже, а сам себе. Все мы совершали ошибки, никто не идеален, но к чему твоё упрямство, если оно не делает тебя счастливым? Одно твоё слово — и наша жизнь изменится…» Пальцы скользят по бумаге, нащупывая три листа, исписанных витиеватым почерком. Антон не хочет это читать, но в глаза сами бросаются чудовищные речевые обороты. И не нужно быть экстрасенсом и даже дочитывать до конца первый лист, чтобы догадаться о содержании остального текста. Мир схлопывается с треском, руки начинают подрагивать. Антон невидяще смотрит на бумагу, понимая, что смотреть на неё права не имеет. Только сейчас замечает золотистые края конверта, знакомую печать в уголке. Маркони. Догадывался ли он, что пухлые конверты Арсению приходят от воздыхателя? Вполне. Но до конца не верил, что сердце принца всё-таки занято. — Чего замер? О, почта! — Арсений появляется на пороге, впуская в коридор всплеск своего концентрированного запаха — волна бы сбила Антона с ног, если бы эти самые ноги сейчас не вросли в пол. — Ага. Это твоё, — Антон протягивает раскрытый конверт, а в голове начинают кувыркаться мысли: а что делать-то? Как реагировать? Что он должен сказать своему мужу, когда обнаружил обращённое к нему любовное письмо? На сцену ревности он имеет столько же прав, сколько и на то, чтобы оказаться у Арсения в постели, но измученное невзаимными чувствами сердце жаждет высказаться, обнажить свою боль. Возможно, принести её в ответ. Арсений улыбается ровно до того момента, как вчитывается в первые строки. Его лицо становится задумчиво-угрюмым, словно он тоже раздираем выбором реакции. Интересно, о чём он думает? Что хочет сделать? Упрекнуть Антона во вскрытии личной переписки? Извиниться, что имеет любовника? Оправдаться за всё это? Арсений молчит. Сердце ноет почти на грани физического. — Так вот в чём проблема, да? Не в том, что я — необразованное дитё. И не в том, что брак навязан против твоей воли. В сердце мне места нет. — Антон, это… Не совсем… — Арсений поджимает губы. Лучше бы он кричал. Орал, возмущался, обвинял в том, что Антон лезет не в своё дело. Это всё можно было бы понять. Но молчание и абсолютно нечитаемый взгляд объясняют всё слишком однозначно, и ничего не остаётся, кроме как оставить Арсения наедине с исписанными листами. *** Сначала была обида. Казалось, что Арсений с кем угодно готов иметь тёплые отношения, мило общаться и даже флиртовать, лишь бы не с Антоном. А ведь он совершенно ни в чём не виноват! Ещё больше не давало покоя то, что Арсений продолжал себя вести как ни в чём не бывало, будто он и не был уличён в достаточно откровенной переписке с собственным любовником. Разве что теперь всю входящую корреспонденцию сначала разбирает он сам, а только потом передаёт Антону. И от этого внутри всё вскипает каждый грёбаный раз. И даже в архиве в очередной раз не поднимается колючая тема, третьим лишним нависая над ними. Потом возникла ревность. Конечно, Антон продолжал замечать те самые пухлые конверты с золотыми уголками. Что ещё Маркони мог написать? Какие возмутительные пошлости он позволяет себе сообщать его мужу? А Арсений что ему отвечает? Он же явно отвечает, учитывая постоянство, с которым ему приходят новые письма. Антон честно старается гнать от себя эти мысли, всё равно заводить разговор об этом с Арсением он не собирается, да и в принципе не уверен, что хочет знать содержание их переписки. Со временем пришло какое-то беспокойное смирение. Да, у его мужа есть любовник. Скорее всего, был ещё до свадьбы, чего лукавить. Да, они общаются, и кто его знает, на какие встречи Арсений выезжает в город. Да, судя по всему, они друг друга… любят? Это вот так выглядят взаимные чувства? А вот Арсений не выглядит счастливым влюблённым. Может, у Антона всё-таки есть шанс?.. Но очередное пришедшее письмо в до боли знакомом конверте в который раз портит ему настроение. Но совсем проваливаться в отчаяние и безнадёгу Антон себе не позволяет. Может, когда-нибудь Арсеньево сердце всё-таки окажется к нему благосклонным, учитывая их частое общение и, в конце концов, семейный статус. Может, эти письма и не значат ничего, а Антон сам себе придумал чужие глубокие чувства. Может, его надежда с самого своего возникновения обречена на провал. А может быть, это и вовсе самообман и Антон просто хочет иметь хоть какую-то надежду. Время покажет. А пока… Пока остаётся только ждать. *** Арсений никогда не опаздывает на ужин. Он может задержаться на утренней пробежке и попросить подать завтрак к нему в комнату, не явиться на обед из-за каких-то своих дел вне дворца, но ужин он не пропускает никогда. До сегодняшнего дня, видимо. Королевская чета ещё днём изволили отчалить на приём к какому-то там графу, так что по поводу отсутствия Арсения сейчас переживает только лишь Антон, пережёвывая спаржу в гордом одиночестве. Он взглядом гипнотизирует секундную стрелку настенных часов, которая с каждым движением приближает минутную к половине девятого. Время, на самом деле, не то чтобы позднее, но Арсений вряд ли бы изменил своим привычкам без веского на то повода. Ну или хотя бы предупредил. Предупредил же? Антон жалобно стонет, понимая, что нет. Пусть и сотовые телефоны постепенно обретают популярность, Арсений, подобно старому деду, лишь побухтел, осматривая новинку со всех сторон, и отложил от себя в сторону, заявив, что рукой написать письмо или короткую записку ему быстрее, чем сто раз клацать по кнопкам. Звонки же он отвергал по какой-то другой причине, неведомой Антону. Не надеясь на успех, он всё же набирает заученный наизусть номер Арсения и долго слушает бездушные гудки, пока беспокойство всё разрастается внутри. Конечно же, никто не отвечает, так что, оставив несчастную спаржу в одиночестве, Антон отправляется в крыло спален. На стук в дверь никто не реагирует, и он прислоняет ухо к гладкому дереву, но ничего. Тишина. Ни шороха, ни вздоха. Куда же мог деться Арсений, если он сегодня весь день во дворце? Мог ли какой-нибудь злоумышленник обойти охрану и проникнуть внутрь? А может… может, кто-то воспользовался отсутствием короля и королевы и что-то сделал с Арсением? Беспокойство вмиг превращается в липкую панику, от которой волосы дыбом встают. Перед глазами Антон уже буквально видит бездыханное тело и склонившуюся над ним фигуру гипотетического преступника и, наплевав на все нормы этикета и боязнь повторения той самой ссоры, резко дёргает ручку, распахивая дверь. Он нащупывает на стене выключатель и облегчённо выдыхает, не зная, чувствовать грусть или радость от того, что в арсеньевской спальне никого нет. Кровать идеально заправлена, окно закрыто и зашторено, а воздухе стоит лишь знакомый нежный запах. Ничего подозрительного. А где же тогда… — Антон Андреевич! Он подскакивает в испуге, разворачиваясь, и снова расслабляется. — Варвара Юрьевна, это вы. Напугали так… — Что вы тут делаете? — она в подозрении щурит глаза. — Это спальня Арсений Сергеича, и он распорядился… — Да-да, я его и ищу. Вы знаете, где он? — Будьте добры, оставьте вы эту комнату, проведите вечер в ванне или с книжкой, дорогой Антон Андреич, — Варвара Юрьевна широким кругом машет рукой на выход, и Антон, склонив голову, соглашается с ней. Кто-кто, а эта бойкая женщина даже на старости лет будет на стороне Арсения в любом вопросе. Почему-то он даже не сомневается, что она в курсе и их семейной драмы, учитывая пронзающий взгляд, который Антон ощущает на себе при каждой встрече с ней. — Извините, дорогая, а вы знаете, где Арсений? — Варвара Юрьевна закрывает дверь спальни и кидает на него сочувственный взгляд, словно раздумывая, готов ли Антон вникать в дела её любимого Арсения. — Его не было на ужине, и я волнуюсь. — Не беспокойтесь, Антон Андреевич, всё с Арсением Сергеевичем в порядке, точно вам говорю, — вздыхая, отвечает она, и, немного подумав, ничего не добавляет, и на удивление быстро для своего возраста начинает семенить по коридору прочь. — Он хоть во дворце? — Антон чуть ли не вприпрыжку следует за Варварой Юрьевной, пытаясь узнать хоть немного конкретики. — Во дворце. Прошу меня извинить, срочные дела в прачечной, — как-то смятенно говорит она, даже не оборачиваясь, и скрывается за поворотом. — Да, конечно, — отвечает Антон самому себе и понуро опускает голову. Ну, хотя бы с Арсением всё в порядке. Но маленький червячок беспокойства по-прежнему сидит в голове, заставляя придумывать бесчисленное количество вариантов, чем именно его муж может быть занят в пределах дворца, что даже не смел прерваться на ужин. *** Какую же всё-таки муть в своё время писал Достоевский! Антон делает такой вывод на второй час чтения, окончательно устав от километровых абзацев и длиннющих предложений, к концу которых можно забыть, о чём шла речь в начале. Безусловно, это классика, которую надо знать, но, боже, неужели это действительно кому-то может искренне нравиться? Пожалуй, единственный плюс чтения подобных произведений в том, что все мысли заняты лишь бесконечными авторскими метафорами, а не раздумьями о том, куда делся Арсений. Который раз Антон ловит себя на полудрёме, когда книга рискует свалиться прямо на лицо, и всё-таки решает для себя, что Достоевский вряд ли относится к лёгкому чтиву перед сном. Хотя, может, дело в том, что он лежит в кровати, разморенный мягкой подушкой и тёплым одеялом, а страницы освещает лишь ночник. Не зря мама всегда говорила, что учиться нужно только за столом и при хорошем освещении, надо попробовать и читать в таких же условиях. Осознавая, что он в третий раз заново перечитывает абзац, пытаясь вникнуть в смысл прочитанного, Антон со вздохом закрывает книгу и откладывает её на тумбочку. Завтра. Всё завтра, а сейчас можно наконец выключить ночник, закрыть глаза, отползти на холодную сторону простыни, подсунуть руку под подушку и сладко уснуть. Дверная ручка щёлкает неожиданно оглушающе в полусознательной тишине. Антон тут же садится на кровати, подтягивая одеяло до подбородка, и смотрит на незваного гостя. Ну конечно. Арсений. Что? Арсений? Почему он пришёл в спальню к Антону? Глаза быстро привыкают к полумраку, тем более луна и звезды частично освещают пространство через окно, и Антон успевает заметить винную бутылку в чужих руках, а сам Арсений делает несколько нетвёрдых шагов, цепляется ногой за край ковра, матерится шёпотом и явно не замечает, что ошибся спальней. Понятно всё, чем он был занят весь вечер, — опустошал винный погреб. Интересно, что за повод? Слышится звон бутылки, поставленной на пол, и Антон уже хочет обозначить голосом своё присутствие, как Арсений резко падает спиной на кровать. Едва успев передвинуться подальше, чтобы королевский затылок не пострадал от встречи с его коленкой, Антон с удивлением наблюдает, как в воздух взмывает идеально ровная нога. Штанина, подчиняясь силе притяжения, обнажает едва волосатую кожу и совершенно трогательный розовый носок. Арсений, не сгибая ногу, приподнимается, дотягиваясь до носка без малейших усилий, цепляет пальцем резинку и в одно движение стягивает его, отбрасывая куда-то на пол. — Один тут отдыхаешь? — кажется, Арсений пытается во флирт, но получается какое-то карикатурно-пародийное выступление. Впрочем, Антону и этого достаточно — сердце начинает шуметь в ушах, а щёки привычно гореть. — Арсений, что… Что с тобой? — сто баллов за вопрос, конечно, но Антон за всю свою жизнь впервые видит Арсения в подобном состоянии и ещё не успел определиться, как он к этому относится. Тем более что Арсений повторяет тот же трюк с носком и со второй ногой, чем от размышлений отвлекает. — П-пришёл. К мужу. Имею, вообще-то, полное право, — Арсений хихикает, но сразу же строит серьёзное лицо. — На самом деле ведь имею. Рано или поздно мы разделим одну постель. Почему бы не сейчас? — А почему сейчас? — Антон поджимает к себе колени, замечая, как всё больше кроватного пространства отвоёвывает Арсений. Тот раскидывает руки и вытягивает голые лодыжки, высматривая что-то на потолке Антоновой спальни. После чего вдруг медленно подбирается и тянется пальцами к пуговицам на собственной рубашке. — Потому что я принял такое решение, — железно аргументирует Арсений, так и не поворачиваясь, но и пуговицы в покое не оставляя. — Да, мне потребовалось небольшое подкрепление для него, но, поверь, это результат раздумий не одного дня. Становится максимально неуютно — как оказалось, ни к каким революционным решениям Антон готов не был, хотя сам неловко на них ранее намекал. С другой стороны — вот так? Вот так резко и с разбегу? Арсений ещё — позорная мечта с обложек журналов — разобравшись с рубашкой, обнажает грудь, поглаживает себя по ключицам, впрочем, на Антона не смотря, а по-прежнему выискивая ответы на Антоновы протесты где-то на высоченном разрисованном потолке. Кудри тонут в подушках, змейками украшая атлас наволочек. У Антона мелькает дурацкая мысль, что он бы хотел всегда просыпаться и видеть перед глазами именно эту картинку — колечки волос на светлой подушке. — А это… Как же то, что мне нет ещё восемнадцати?! — находится Антон и ещё ближе поджимает к себе ноги, превращаясь в этакий угловатый ком из локтей, плечей и коленей. Рукой очень хочется потрогать обнажившуюся Арсеньеву грудь и узнать, такая же она нежная на ощупь, как и постельное бельё, но мысль эту крамольную Антон тут же обрубает на корню — ему кажется, он умрёт на месте, как только коснётся Арсения в принципе. Чего он, действительно, после свадьбы к нему рвался? Хорошо, что Арсений сразу дал от ворот поворот. Антон — как оказалось — решительно на всё это не готов. Арсений садится резко, одним движением, как заводная кукла, демонстрируя идеальную осанку — как будто Антон раньше её не замечал, ага, — подбирает к себе ступни и ловким движением разворачивается к Антону лицом к лицу. Болтающиеся на шее цепочки с крошечными кулончиками — королевскими регалиями и чем-то ещё непонятным — едва слышно брякают звеньями. Антон прикипает к ним взглядом, хотя до кулончиков ему дела нет совершенно. — Днём раньше, днём позже, — тяжело вздыхает Арсений, но голос у него показушно равнодушный и легкомысленный. — Ну или когда там у тебя день рождения… — В апреле, — Антон понимает, что ответа от него не требуется, но закоротивший мозг не способен сейчас на критическое мышление, так что остаётся только машинальное. — Как будто в апреле что-то резко щёлкнет… — тоскливо комментирует Арсений и вдруг поглядывает куда-то в сторону двери. Видимо, где осталась звякнувшая бутылка. — Давай, раньше начнём, раньше… Кхм, отмучаемся. И гибкое тело вдруг наклоняется вперёд и оказывается чрезвычайно близко к Антону. Как Арсений вообще так изогнулся — одному богу известно, но пряная близость даёт в голову, и, чёрт их возьми, инстинкты начинают шептать, что, возможно, возможно, это не такая уж и плохая идея, да и восемнадцать Антону всего лишь через месяц… — Я надеялся, что нам не придётся мучиться. Что мы оба… Горячий выдох шевелит у Антона на висках взмокшие пряди. — Я тоже надеялся. На какое-то чудо. На магию запахов. На привыкание. Но нет. Нам придётся положиться на банальную физиологию. Впрочем… Вряд ли тебе потребуется через себя переступать… Да? — Арсений щурит глаза и улыбается так, как Антон за всё своё знакомство с Арсением ещё ни разу не видел. В этой улыбке всё — и обольщение, и обещание, и развращение, и вообще разжижение неопытного сознания. Антон бы в жизни не подумал, что Арсений умеет так улыбаться, и это вот вообще не в копилку его неприятия всего происходящего. Скорее в противоположную, где уже ютятся те жаркие стоны в течку и расфокусированный туманный взгляд. — Э-это нечестно, — хочется отползти, но спина уже упирается в подушки, и бежать больше некуда — разве что в окно. — Конечно нечестно. Я, со всем своим опытом и возможностями, и ты — девственник, который даже в книжках вряд ли читал о том, как сделать партнёру приятно, — ровным голосом говорит Арсений и напирает всё сильнее. Его длинные пальцы обхватывают Антоново запястье и тянут его к шее — Антон касается только потому, что за всю свою жизнь ещё никого не приходилось трогать за шею, ощущая бешеное биение венки. — Ты же девственник? Ох, о чём это я вообще… Арсений даже глаза закатывает красиво. — Ну и что, мне рассказывали зато… — смущается Антон. Он никогда не задумывался о том, что до Арсения может на ком-то потренироваться, эта мысль раньше казалась несвоевременной, а после падения в омут чувств так вообще — противозаконной, но сейчас Арсений его словно в этом упрекнул, и стало неуместно стыдно. Он же на самом деле понятия не имеет, как сделать так, чтобы Арсению с ним понравилось. Отвечать Арсений явно не намерен, он просто фыркает, в чём угадывается тихое и ироничное «рассказывали», и опускает пленённую Антонову руку с шеи на ключицы. Голая грудь мерно вздымается под ладонью. — Это всё как-то… Неправильно… — скулит Антон, только вот совершенно не пытается своё запястье у Арсения отнять, а скользит пальцами по коже груди с растущим интересом. На ощупь действительно как атлас постельного белья. Караул! — Это всё с самого начала неправильно, Антон, — в голосе Арсения появляются рычащие нотки, и внутри Антона что-то с восторгом кричит. Он бы раньше и не подумал, что омеги — особенно те, из Макаровых журналов, — способны хоть на что-то иное, чем томно просить или отчаянно стонать. А Арсений — Арсений! — словно с силой распахивает двери в неизведанное, новое, и Антон сходит с ума от наплыва эмоций. — С самого начала, когда нам навязали этот брак. С самого начала, когда выявилась такая огромная разница в возрасте. С самого начала, когда стояла цель не влюбиться, а сделать королевского наследника, словно мы не люди, а жертвы селекции. Когда в этом мире в принципе стали главенствовать договорные браки. — Но мы же можем… — Можем что, Антон? — перебивает Арсений, а в его голосе появляются какие-то усталые и саркастичные нотки. — Нельзя влюбиться по щелчку, понимаешь? Это всегда непредсказуемо, это всегда — внезапно. Ты не ждёшь, а оно нападает из-за угла, даже если ты уже категорически против всех этих чувств. Ты не хочешь — а оно настигнет. Даже если поздно уже. Пусть по французскому у Антона всё ещё зияющая пропасть из «жёмапель», ума хватает понять, что говорит Арсений о себе. Додумать своё отношение к этому факту мешает перекинутая через бёдра нога: Арсений усаживается всем телом на Антона и склоняется к лицу. Кулончики мягко бьют Антона по подбородку. — Давай, Антон. Это же на вашем генетическом уровне, так? Догнать, оплодотворить. Хочешь сам меня раздеть? — Арсений снова берёт в захват Антоново запястье и ведёт по собственному плечу — рубашка послушно ползёт под пальцами, оголяя всё больше кожи. Антон, кажется, даже не дышит, пока наблюдает, как ткань падает вниз, а Арсений изящно выскальзывает из рукавов. И сколько бы раз Макар сально ни рассказывал, как невероятно ощущается тяжесть чужого тела, это не сравнится с реальностью. Арсений горячий, дышащий медленно, шумно и на осторожные Антоновы прикосновения к своим коленкам реагирует одобрительным кивком. Мягких упругих бёдер в тонкой тугой ткани брюк хочется касаться бесконечно долго. По смутному ощущению — даже лицом. Внизу живота начинает приятно теплеть, и хочется, чтобы Арсений этими своими бёдрами немного подвигал. — Ты… — начинает Антон, только не вспомнит, что именно. Арсеньевы губы касаются его щеки, потом глаз, руки оказываются по обе стороны и мягко трогают волосы. Арсений резко оказывается везде и сразу, и только собственная робость мешает Антону вцепиться ответной услугой в Арсения руками и ногами. И приникнуть поцелуем ко всем доступным и недоступным местам. Арсений шумно выдыхает ему в губы, так близко, что глаза расплываются перед лицом, ещё пара миллиметров, и случится он — второй их поцелуй в жизни, только в этот раз он ни за что не закроет глаз. Он будет смотреть и впитывать в себя каждое мгновение, которое Арсений позволит ему урвать. — Ты… Что-то хотел сказать, — вместо долгожданного касания говорит Арсений, и кажется, что он просто тянет время, сам несколько смутившись. Его пальцы останавливаются в кудряшках, и сам он словно весь замирает и каменеет под руками и Антоновым взглядом. Он правда уверен, что Антон ещё способен на целостные мысли? Впрочем, кое-что он всё же бы хотел сказать, прежде чем его засосёт в эту бездну плотских удовольствий. — Ты замечательный, ты знаешь? Глаза окончательно плывут, а ладони сами собой скользят по бёдрам вниз, чтобы огладить крепкие ягодицы и подтолкнуть Арсения поближе, в их второй, более значимый… — Нет, не могу, — вдруг говорит Арсений и отворачивается. Антон резко чувствует внезапный холод комнаты на пылающей коже, а сознание словно прочищается от жаркого тумана. Сердце начинает в испуге долбить, словно пытается проломить грудную клетку, а альфа внутри начинает скулить от того, что партнёр вдруг меняется в лице и отдаляется, съезжая Антону на колени. — Думал, получится, мол, ты подрос, даже внешне вот, — Арсений запинается, но никак не комментирует, что скрывается под этим загадочным «внешне вот», — но это… Это какое-то преступление против природы. — И как… теперь? — сухими губами бормочет Антон. Всё в голове пытается собраться в мыслящую субстанцию, он и сам уже не знает, чего хотел больше — чтобы Арсений остановился или чтобы он не останавливался никогда. — Не знаю… Не знаю, — с каждым словом в Арсении словно добавляется уверенности, а он сам сползает с Антона на край кровати и начинает шарить в темноте в поисках своих вещей. — Не могу представить даже варианта, чтобы… Чтобы мы… Ч-чёрт. Теперь Антону хочется выть. Оказывается, в нём всё же жила эта тысячу раз уничтоженная надежда. Надежда на то, что Арсений рано или поздно примирится с их отношениями. Что они в очередной вечер в архиве найдут ту лазейку к пониманию. Что Антон покажет себя с лучшей стороны, и Арсений, лукаво улыбнувшись, заправит отросшую прядку за ухо, покраснеет и согласится на томный поцелуй. Что в какой-то момент они всё равно лягут в одну кровать и привыкнут к теплу друг друга. И что, когда они оба привыкнут к пылающему взаимному желанию, случится невероятное чудо телесного единства. И теперь эта хрупкая надежда окончательно раздавлена этими «не могу» и «не знаю». Холод растекается от забившегося горла к животу. — Подожди! Совсем? — Совсем. Ты хороший, Антон. Хороший невероятно… Но не мой, — добивает Арсений и, закрывая грудь, сжимает в кулаке края рубашки. После чего поднимается над кроватью и трясёт головой — наверняка чтобы спрятать глаза. — Прости… Прости меня за этот перформанс. Это… Это было крайне некрасиво с моей стороны. Ты… Не заслуживаешь к себе такого отношения. Холод уже сковывает ноги, а скрывающийся за дверью Арсений ставит точку хоть в какой-то перспективе предстоящего сближения. Нет у них, вообще-то, больше никакого будущего. Если раньше всё было в каком-то подвешенном состоянии, этакой неизвестности, тот самый проклятый кот Шрёдингера, — когда и веры в лучшее нет, но и тяжеловесных фактов против тоже — то теперь выглядело как окончательно решённое дело. В какой-то момент Антону даже хочется разрыдаться — слишком много, слишком болюче, слишком не по нему. Зато в голове просветляется и единой строчкой появляется вердикт — уже завтра он напишет Макару, что согласен уехать в любую академию мира. *** Антон закидывает вещи в огромную спортивную сумку даже не глядя — просто методично выгребает полку за полкой. Комната пустеет стремительно, даже томик Достоевского мягко падает на стопку сложенных футболок, и почти ничего больше не напоминает о том, что Антон тут жил больше года. Все остальные вещи, которые он решил не брать с собой, аккуратно сложены по коробкам — никто их забирать не будет, но просто чтобы не покрывались слоем пыли за время его отсутствия. С самого детства он по праву считал дворец своим вторым домом, учитывая количество времени, проведённого тут. А сейчас это всё будто было в другой жизни или вообще не с Антоном, а с каким-то другим мальчишкой — счастливым и беззаботным. Теперь даже стены кажутся чужими и негостеприимными, а всё вокруг так и шепчет, что ему тут не место. Тяжело взвалив на одно плечо лямку сумки и размышляя, ничего ли он не забыл, Антон в последний раз осматривает комнату — окна закрыты, шкаф пуст, коробки заклеены, кровать застелена, пусть и криво, но как смог. Внезапно из-за неровно свисающего края покрывала выглядывает какое-то яркое пятно, не вписывающееся в общий пастельный тон интерьера. Сбросив сумку на пол, Антон наклоняется и выуживает из-под кровати розовый носок, от вида которого что-то в груди больно сжимается. Арсений. Думать о нём было невыносимо все эти несколько дней, пока решался вопрос с отъездом. Сам Антон призраком перемещался по коридорам, выходя из спальни только на завтрак, обед и ужин, старался не смотреть даже в сторону собственного мужа, а когда тот пытался что-то сказать, лишь спешно сбегал подальше, уговаривая самого себя, что так правильно, хоть и глупое сердце в груди бешено колотилось, всё ещё не веря в произошедшее. Но уже всё решено, пусть и поспешно, а все разговоры в мгновение стали лишёнными любого смысла. С глаз долой — из сердца вон. По крайней мере, Антон хочет думать, что это работает именно так. Арсений же не знает, а Антон умолял маму никому не рассказывать об отъезде, пока он в черте города. Потому что было страшно. Страшно, что услышь он хоть одно арсеньевское слово против — и он останется, наплевав на все договорённости с Макаром, академией и самим собой. Розовый носок в руке воспринимается как знак судьбы. Надо хотя бы попрощаться. Вес сумки на плече совершенно не чувствуется, пока Антон бредёт по коридору. Стук в дверь звучит глухо, будто под толщей воды, а арсеньевское «да, входите» не оставляет путей к побегу. Антон думал, что ему будет невыносимо больно даже смотреть на Арсения, зная, что они никогда не будут вместе, но сейчас в голове только мысль о том, какой же он красивый. Даже без своих помпезных рубашек и корсетов, просто в домашней футболке и штанах на резинке, просто лёжа на кровати и листая какой-то журнал. Пусть для Арсения он — не его, но для Антона Арсений «свой». Всё внутри жалобно ноет, когда Арсений кидает на него заинтересованный взгляд, а губы его изгибаются в усмешке. — Ты опять собрался в мою спальню переезжать, что ли? — он со смешком кивает в сторону сумки, вес которой резко начинает ощущаться слишком явно. — Арс, я тут нашёл у себя… — Антон протягивает ладонь с носком, стараясь смотреть куда угодно, только не в глаза напротив. — О, — Арсений тут же встаёт с кровати, забирая это розовое безумие. — Я догадывался, что он где-то у тебя валяется, а ты не сильно был расположен к разговору последнее время. Ты больше не дуешься на то недоразумение? Недоразумение. Вот как это всё называется. Антон до боли сжимает лямку сумки. — Арс, я уезжаю. — К ужину успеешь вернуться? Сегодня подадут твою любимую свинину с чесноком, — говорит он беззаботно, копаясь в шкафу, видимо, в поисках законной пары носку. Внутренности колет от внезапного осознания, что Арсений помнит его любимое блюдо, хоть и Антон об этом никогда ему не говорил. Возможно, ему не всё равно?.. Но, проглотив ком в горле, Антон отвечает: — Ты не понял. Я уезжаю учиться. — Что? — лохматая голова выглядывает из-за дверцы шкафа, а лицо Арсения выражает недоумение высшей степени, и это всё могло бы выглядеть смешно, если бы у Антона было настроение шутить. — Куда ты собрался? — В академию. Многопрофильную. — Надолго? — На два года. Арсений молча, грузно оседает на кровати, так и оставив дверцы шкафа распахнутыми, и смотрит своими огромными глазищами на Антона. Тишина звенит громче всех слов, и он наконец решается поймать чужой взгляд своим. Возможно, это только кажется, но в арсеньевских глазах плещется столько сожаления и тоски, что Антон рискует в них утонуть. Давай, скажи, что тебе не нравится эта идея. Скажи, что можно нанять всех учителей этого мира и необязательно тащиться на другой конец страны. Скажи, что эта затея — бред, что тебе не безразлично, что у нас есть хотя бы крохотный шанс, пусть не сейчас, не здесь, но есть… Скажи, что ты будешь скучать. Арсений тяжело вздыхает, явно собираясь с мыслями, пока Антон с застывшим сердцем ждёт, что же он ответит. — Что ж, ну… Тогда пока? Что-то внутри трескается, впиваясь осколками в лёгкие, глаза в секунду мокреют, и Антон спешно отворачивается. — Пока, — шёпотом отвечает он, боясь, что голос его подведёт. Шаг. Ещё один. Сумка неподъёмным грузом тянет его к полу. Вот и попрощался. — Антон! — Арсений хватает его за предплечье, останавливая в дверях, но Антон не оборачивается и клянётся себе, что это самый последний шанс. — Счастливого пути. Рука горит от прикосновения даже через слой ткани, и Антон очень хочет этого не чувствовать. Антон очень хочет не чувствовать ничего.