Павлин королевский

Причёска превращается в сущий кошмар, ветер разглаживает лицо, лишая его даже мимических морщин, но из груди рвётся только совершенно детская восторженность, осталось только руки вверх вскинуть, навстречу всё тому же ветру. Впрочем, уже через несколько минут Арсений себе в этом не отказывает — мчаться в автомобиле и без крыши, ну что за прелесть, он ещё не запомнил название модели, а уже хочет такую в королевский автопарк. Водитель, он же конструктор, довольно улыбается, ещё бы ему не улыбаться — наверняка волновался, что принц не оценит новый товар, пусть в переписке с отцом практически всё уже было решено. Всё да не всё — папа строго и на много страниц письма наказал протестировать все возможности, вынуть из создателя душу и оценить автомобиль по достоинству. Арсений бы и рад всему этому последовать, но в машинах он ничего не смыслит, а своё расположение он уже спалил собственным восторгом. Впрочем, даже подобная прогулка не может отвлечь Арсения от жгущего грудь конверта — он вспоминает о нём каждую минуту, если не приходится с кем-то разговаривать. И как только конструктор сообщает о необходимости заправки, паркуется рядом с колонкой и выходит из автомобиля, Арсений поспешно вынимает из-за пазухи свеженькое письмо и читает с того места, на котором его прервал запланированный тест-драйв. «…Шкет твой, на удивление, производит впечатление. Я уже писал тебе, что многого от него не жду, да и требовать от венценосной персоны ничего не буду, но мне даже не надо тебе врать — он своё место тут занял быстро и прочно! Ты бы видел мои глаза! Люди с десятилетним опытом сцены путаются во фразах или, наоборот, рассыпаются в шаблонных стихотворениях и пьесах, а этот слёту начал монолог — глупый совсем, что-то там про систему оценок в обучении, но народ прикипел, слушал внимательно, хихикал. Я ж давненько хочу наш театр перевести в формат юмористического — совершенно недооценённое направление, поржать люди всегда любят. И вот такие, как муж твой, скорее всего, этот формат будут возглавлять, пусть понимаю я, что с вашим титулом в театре делать нечего…» Захарьин, на удивление, оказался не мерзким похотливым старикашкой, как когда-то казалось Арсению в его невинные подростковые годы. И пусть он действительно производил впечатление любвеобильного альфы, в жизни оказался достойным мужем и отцом, а по роду деятельности с головой увяз в искусстве и даже держал несколько театров. И, как оказалось, в переписке он выдерживал приятный тон, и порой Арсению даже становилось немного стыдно за свои домыслы пятнадцатилетней давности. Конструктор возвращается и сообщает, что они готовы ехать дальше, и Арсений с сожалением сворачивает письмо и укладывает его обратно — что за напасть, не дают дочитать! С письмами и так сложно. Последний год Арсений ведёт кочевой образ жизни, мотаясь по стране с государственными поручениями, поэтому вся приходящая во дворец корреспонденция перенаправляется в место его настоящего пребывания — каждый раз разного. И хорошо, что развитие транспортных путей ускорило этот процесс до максимума — почти все письма удаётся увидеть уже через недели две-три с момента их написания. Но, например, вот эту весточку от Захарьина пришлось ждать месяца полтора — Арсений даже не возвращался домой из предыдущей поездки и сразу направился сюда, на восток, чтобы протестировать новую модель автомобиля. Следовательно, и письму пришлось смиренно путешествовать за ним. Обратный путь тест-драйва тянется ещё дольше, Арсений мысленно отвечает Захарьину и копит новые вопросы, хотя ещё и не дочитал пухлый ворох страниц до конца, а конструктор, кажется, смущается от проявляющегося безразличия на Арсеньевом лице и начинает нахваливать автомобиль пуще прежнего. Приходится включать внимательность, в конце концов, он здесь с определённой целью, а письмо — к сожалению — терпит до вечера. Долгожданного вечера, когда заканчиваются все обязательные прогулки-экскурсии-ужин и Арсений падает на постель не раздевшись и отодвигает принятие душа хотя бы до конца письма. «Но чего о грустном, зато я вижу, что ему это нравится тоже, хоть лицо повеселее стало, а то ходил как в воду опущенный. Тут, признаться, веселиться не всегда есть поводы — слишком плотное у пацанов расписание, клянусь, я бы от такой нагрузки загнулся и в свои молодые годы. Кажется, там даже втиснули третий иностранный и астрономию, на кой ляд, но выглядит солидно. Так что не волнуйся, Арсений, им здесь даже спиться некогда. Хотя особо наглые всё равно умудряются. Твой пока не замечен. Засим всё, вроде всё рассказал, всё спросил. Жду ответа, Сашке все поцелуи мира, тебе — поклон в твои прекрасные ноги. Антон З.» Арсений польщённо хмыкает. Захарьин, ай Захарьин. Вечно что-нибудь такое да вставит. Этим Арсения располагает к себе ещё больше — не каждый решится вести с ним такую фамильярную переписку, гарцевать на грани пошлости и восхищения, а ко всему оставаться самым надёжным источником информации. Хотя инициатором переписки и выступил сам Арсений. Когда Антон уехал из дворца, Арсений воспринял это как само собой разумеющееся. Им действительно требовалась некая пауза, и сам он испытывал отвращение как к себе, так и к тому, что всё-таки позволил втянуть себя и Антона в этот брак, сломав последнему жизнь окончательно. И как будто бы эта внезапная идея с академией выглядела трезво и даже весьма достойно. До того момента, когда Арсений понял, что за Антона — вопреки всему — переживает. Нет, несомненно, его родители поддерживали связь и в подробностях рассказывали, какие специальности Антон выбрал, сколько курсов у него на ближайшие полгода, куда их с группой направят на практические занятия и как питается наследник королевской семьи. Но Арсений довольно быстро понял – ему мало. Ему надо знать, насколько сильную боль Антон пытается заглушить всеми набранными занятиями, что он думает о своей будущей жизни, нравятся ли ему науки, которым он собрался обучаться, и удобная ли у него постель в выделенной комнате. И сколько в комнате человек. И есть ли там окно. В общем, вопросов в какой-то момент набралось крайне много, и, пройдя все стадии принятия, Арсений написал своё первое письмо. Написал и стыдливо убрал с глаз долой — вот что он делает? Парень нашёл способ сбежать от него — от причины всех его бед и раненого сердца — а Арсений хочет догнать и снова о себе напомнить. Пусть Арсению невероятно было жалко себя и собственную жизнь, он помнил, что и Антону приходится переживать не самые радужные дни. И, откровенно говоря, он дико хотел нормально извиниться за произошедшее накануне Антонова отъезда, объяснить, что в произошедшем нет его, Антона, вины — лишь горькое отчаяние и безрассудство Арсения — только вот нужные слова нашлись уже тогда, когда пыль осела на дверной ручке опустевшей спальни его мужа. Ещё выведать всё можно было через Диму, что Арсений сделать и попытался, не в силах даже перечитать и отправить собственное письмо — ему казалось оно слишком откровенным и эмоциональным. Дима терпеливо ответил на уйму вопросов, согласился задать несколько Арсеньевых от своего имени, но уже в следующий раз, тяжело вздыхая, посоветовал Арсению написать собственному мужу самому. Пусть не сразу, но сумел убедить его, что Антон письму и интересу от Арсения обрадуется, а сам Арсений не разобьёт ничьё нежное сердце так, как может разбить его собственным молчанием. Арсений отправляет то самое, которое так и не перечитывает. И, видимо, оно действительно было составлено чересчур хаотично и взволнованно, потому что ответ Арсений получил экспресс-доставкой, а сам Антон вложил в конверт не менее двенадцатилистовой тетради. Арсений тогда так обрадовался внезапному Антонову энтузиазму и эмоциям, хлещущим через страницы, что не сразу понял, что сам Антон — лично в переписке — ничего о своём настоящем состоянии не расскажет. Чтобы убедиться в этом, понадобилось ещё три письма, лучащихся счастьем, и Арсений, который о лицемерии знал всё и немножечко сверху, только щёлкнул досадливо языком в осознании и принялся искать иные варианты вывести Антона на чистую воду. Помог неожиданно Саша Шульгин. Сказал, что при каждой академии обязательно должна быть своя творческая мастерская, в том числе театр, и так как Антон поехал не абы в какую, а в самую престижную, то и в верхушке там наверняка самые влиятельные лица театральной деятельности. В общем, с пронырливостью Саши и связями отца выйти на Захарьина оказалось делом времени, и весьма скорым. Так и завязалась их шпионская игра с параллельными переписками. Антон рассказывал, как интересно ему погружаться в новые науки и как не стыдно ему будет нести свой титул по возвращении, а Захарьин тут же палил его в том, что Антон отказывается выходить из комнаты и пропускает ужины. Антон делился решением вести здоровый образ жизни, а его тёзка опровергал этот же факт курением в неположенном месте. На каждое письмо о компетентном преподавательском составе приходилась ответочка, что не все из академиков согласны с выбором королевской семьи и Антон нет-нет, но получает в свой адрес пренебрежительный тон. Естественно, Арсений не мог остаться равнодушным в этой ситуации, чувствуя собственную вину всё больше и больше с очередным ответом из академии. Тем более что не только он получал эти сочащиеся патокой отписки — матушка тоже за завтраками делилась своим восторгом от новостей, явно не зная, что происходит с её сыном на самом деле. Но какие-то разумные решения в голову не приходили, а призывать к откровенности в письмах Арсений опасался — и так влез в личные границы по самое не балуй. Выход из ситуации предложил сам Захарьин. Точнее, даже поставил перед фактом — он Антона привёл в театр. С его слов, ненавязчиво и каким-то хитрым способом настаивая на том, что игра — лучшая сублимация всех давящих на сердце мук. Удивительно, но шалопай Антон — тот самый, который вместо книги лучше погоняет мяч, а в слове «искусство» умудряется сделать три ошибки, — вдруг остаётся и вписывает захарьинский курс в своё и так забитое расписание. И, что ещё удивительнее, — делает там успехи. Почему-то этот факт — тут же слитый довольным собой Захарьиным — заставляет желудок сделать кульбит, а воздух застрять в горле. Арсений это письмо перечитывает с завидным постоянством, краешки бумаги уже измялись, и сам Арсений не в силах себе объяснить, что происходит с его сердцем, когда он раз за разом пробегает глазами по строчкам, где Захарьин удивляется первым робким прорывам и Антоновой улыбке, которой он не видел с самого момента их знакомства в академии. И сегодня вообще вот — монолог об оценках! Арсений зажмуривается на кровати и пытается понять, почему это вновь повергает его в хитросплетение позитивных эмоций, — пусть они уже больше года переписываются с Антоном, это никак не гарантировало бы их сближения. И надо же… Интересно, напишет ли сам Антон о своих театральных успехах в новом письме, в ожидании которого Арсений проводит уже вторую неделю? *** В каком бы отдалении от столицы Арсений ни находился, письма приходят с завидной регулярностью. Да, не так быстро, но, учитывая всеобщую неторопливость почтовых служб, могло быть гораздо хуже. Кто знает, возможно, королевское имя на конверте благотворно влияет на скорость доставки. Сегодня из корреспонденции только утренняя газета, и Арсений без особого интереса просматривает колонки — в основном местные новости или объявления. Кофе уже остыл, а встреча с губернатором назначена на послеобеденное время, причём сам же Арсений и настаивал на переносе, чтобы освободить утро. Он просто ждал письмо, а курьер с извиняющимся видом передал только газету. Теперь же Арсений сидит как неприкаянный, не зная, на что потратить столько свободного времени. А планов-то было… Взгляд падает на журнальный столик со старой корреспонденцией, и Арсений виновато поджимает губы — он не открывает пухлый конверт с золотыми уголками уже третий день. По-хорошему, давно пора ответить Володе, они всё ещё поддерживают несколько упадническую переписку, где надежды на чувства постепенно превращаются в отчаяние, но иногда в Арсении ещё мелькает что-то ностальгическое, и он снова и снова эти письма открывает. На самом деле, даже распечатывать конверт не нужно, чтобы догадаться о смысле написанного. Володя наверняка в очередной раз осыпает его комплиментами на грани с пошлостью — а иногда и за ней — и умоляет о встрече. Они ведут переписку более двух лет, и Арсений уже успел выучить все темы, о которых ему может писать Володя, — «как жестока их доля» и «как счастливы они были бы вместе» возглавляют топ популярности. Конечно, вынужденная разлука далась обоим нелегко, и Арсений пылко поддерживал любовную переписку, а Володя вкладывал всё больше исписанных листов в конверт, обещая невозможное. В самом начале был, конечно, тот самый эпизод, когда благодаря маме выяснилось, что намерения Володи изначально были не столь чисты и искренни, и Арсений закономерно вспылил. Потом остыл, ведь какая разница, что там было раньше, если в итоге они на самом деле полюбили друг друга, и переписка завязалась. Сердцу не прикажешь, даже если головой всё понимаешь. Вообще Арсения знатно потрепали эмоциональные качели — он метался между твердой уверенностью в исключительности их отношений, пусть и на расстоянии, и упадническим осознанием тщетности всего происходящего. Какое-то время даже не глядя бросал конверты в камин, а потом, упиваясь жалостью к самому себе, выгребал остатки обгоревших листов и надеялся, что Володя вновь ему напишет. А однажды Антон увидел одно из его писем. Первой реакцией было вспылить и накричать за сование носа не в свои дела, но Антон выглядел таким подавленным и уязвлённым, что даже не нашлись слова. Вместо гнева Арсений тогда испытал какую-то странную смесь стыда и отвращения к самому письму, которое в сердцах он в очередной раз бросил в камин, будто оно было в чём-то виновато. Но Володя всегда отличался настойчивостью, так что следующее письмо от него не заставило себя долго ждать, и переписка продолжилась, пусть и тот инцидент оставил где-то на подкорке осадок, на который можно было не обращать внимания. Чувства горели неиссякаемым пламенем, и выплеснуть их можно было только на бумагу, и Арсений поддавался этому порыву — а как же иначе? Без возможности встречаться и вести диалоги с глазу на глаз все мысли обретали форму в бесконечных строках любовных писем, не особо отличавшихся содержанием друг от друга. Конечно, Арсений всё читал и на всё отвечал с прежним запалом, хоть и со временем вся их переписка всё больше походила на рефлексию героев из какого-нибудь романа, одним из которых он зачитывался в беззаботной юности. Володя, бесспорно, был мастером эпистолярного жанра, но чем длиннее становились его письма, тем больше усилий приходилось прикладывать Арсению, чтобы их прочитать. Они всё ещё были пропитаны глубокими чувствами, но тянули за собой некий флёр вторичности, будто это уже было, подобные слова и обещания звучали не единожды, а кроме них у Арсения ничего больше и не осталось. Письма в какой-то момент словно стали повседневной рутиной — открыть, пробежаться глазами, набросать ответ, отправить, через пару-тройку недель повторить. Арсений и сам стал замечать, что настроение его строк медленно, но верно растрачивало надежду и былую пылкость. Не будучи дураком, Володя явно ощутил сменившийся тон получаемых ответов, и каждое новое письмо становилось длиннее предыдущего, заставляя Арсения тонуть в ворохе хитросплетённых метафор и эпитетов. Он даже не заметил, как прекратил перечитывать их перед сном. Сейчас же докатился до того, что даже и не открывает. Арсений тяжело вздыхает и берёт пухлый конверт в руки. Так бывает, это нормально. Многие пары переживают кризис, а потом открывают друг в друге второе дыхание. Надо просто это побороть. Они справятся. Арсений обещает себе, что перечитает Володино письмо перед сном. Найти бы только время среди загруженных будней, чтобы просто в первый раз пробежаться по нему глазами. *** «Здравствуй, дорогой Арсений! Ну, это элементарная вежливость, они же в браке, так что подобные обращения не являются ничем более, чем проявлением хороших манер. Арсений вот тоже начинает письма с «дорогой Антон», и ничего. Спешу поздравить, твои надежды оправдались — я получил приемлемый балл за зачёт по немецкому. Но всё же языки это совсем не моё, как ты мог заметить. Зачёт по верховой езде я бы сдал на отлично, жаль, что это только факультатив. Арсению кажется, или всё-таки даже в подобных сухих формулировках угадываются нотки язвительности? Да и в предыдущем письме он лишь пожелал Антону получить хорошие оценки, и это было вполне искренне, даже без двусмысленностей. На прошлой неделе всем потоком выбирались в поход по горам. Почти неделю прыгали по скалам, спали на камнях и питались консервами. Я зачем-то представил тебя в таких условиях, и мне это показалось достаточно забавным. Не по твоей королевской душе такое времяпровождение, верно? Нет, он совершенно точно язвит! Арсений даже может визуализировать ухмылку на Антоновом лице, с которой он писал эти строки. Пусть это и совершенно возмутительно, но сам он не может удержаться от смешка и улыбки. Ну какой же Антон… невыносимый! Но, как видишь, я пишу тебе это письмо, а значит, после похода я жив-здоров, руки остались на месте, так что нет ничего невозможного! Помню, ты говорил, что увлёкся стрельбой из лука, и я, если честно, подумал, что это довольно скучное занятие, но вот решил и сам попробовать. И что-то в этом есть — помогает с концентрацией и отвлекает от множества ненужных мыслей. Но пальцы болят, конечно. Похвастайся своими успехами — с тридцати метров по мишени хоть попадаешь? Арсений обязательно напишет ему про то, что даже несколько раз попал и с пятидесяти метров, но ещё надо будет напомнить Антону про перчатку, потому что пальцы всё-таки надо беречь. Или выслать её самому, а то Антон с его непрошибаемым упрямством и напором танка может и забить. Ещё у нас есть театр. Вернее, он и был, но я раньше туда не ходил, а теперь вот сходил, и даже понравилось. Точно, театр! Антон из первых уст поделится о своём дебюте, может, расскажет про монолог об оценках. Арсений, конечно, предпочёл бы послушать его вживую, но и в виде письменных строк это должно быть как минимум неплохо, если даже Захарьин оценил. Сначала ставили что-то из Островского, в принципе увлекательно, но всё же я не большой поклонник драмы, так что не могу оценить по достоинству. А потом был юмористический концерт, ребята выступали с самодеятельностью — и миниатюры, и монологи, и песни. Такой формат уже больше мне по душе, время пролетело незаметно, а щёки болели от смеха. Ну же, где про твой монолог, Антон? Дальше на листе зачёркнуто несколько слов, даже не разобрать, но Арсений продолжает жадно читать. Вообще ребята молодцы, сколько смелости надо иметь, чтобы выступать перед толпой, ещё и с чем-то юмористическим. Возможно, и я попробую, но не факт». Да в смысле? Арсений озадаченно смотрит на текст и ничего не понимает. Он ведь не сошёл с ума? Отложив Антоново письмо в сторону, он тянется к стопке бумаг на столе в поисках недавнего письма от Захарьина. Различных документов просто куча, и Арсений который раз себе обещает навести в них порядок, но пока ругается себе под нос, выуживая сложенные бумаги, и тут же проверяет дату. Нет, всё верно. Снова берет в руки письмо Антона, смотрит на цифры внизу листа — оно было написано на несколько дней позже, чем захарьинское, в котором уже упоминалось успешное выступление с монологом об оценках. А это значит… Это значит, что Антон очередной раз доказывает, что он тот ещё скрытный жук. Даже немного обидно, что он не посчитал нужным поделиться таким запоминающимся моментом своей жизни. Ну а с другой стороны, он ведь и не должен? Арсений задумчиво закусывает нижнюю губу, пробегаясь по последним строкам антоновского письма. Дежурные мелочи про погоду, здоровье, пожелание хорошего дня и надежда на скорый ответ. Которая тоже положена по этикету, да. Лезть в чужую душу не хочется, как и спрашивать в лоб, очевидно демонстрируя собственную осведомлённость в театральных делах Антона, так что остаётся только полунамёками и осторожными вопросами добиваться истины. А уж в этом Арсений действительно мастер. Отложив в сторону пугающе большую стопку документов, он укладывает перед собой чистый лист и берёт ручку. *** Следующее письмо от Антона попадает в арсеньевские руки буквально за несколько дней до долгожданной поездки домой. Учитывая скорый отъезд, это вообще можно считать удачей, что они с письмом не разминулись и сейчас Арсений держит в руках этот конверт. Весьма неожиданно и даже немного волнующе, ведь он уже настроился, что будет читать Антонов ответ в столице, а тут — сюрприз. Сердце невольно ускоряет свой ход, а пальцы уже борются с липким слоем конверта. Предыдущий свой ответ Арсений писал на взводе. Извёл кучу бумаги, выбросил три черновика, дабы избежать обличающих ноток, — неужели он заслуживает от Антона настолько нейтральных писем? Ну рассказать-то про театр он мог? Пусть Арсений смутно понимает причину антоновской холодности, но всё ещё надеется, что их переписка уже должна была этот лёд растопить. Последнее Антоново письмо и шпион-Захарьин убедили его в обратном. В итоге Арсений нацарапал максимально сучливый текст, влил в него тонну подколок и наполнил некоторые абзацы ловушками — задавал вопросы про то, на что уже точно знал ответы, и надеялся, что тем самым и намекнёт Антону на дальнейшую искренность. Так что этот конверт словно письмо из школы Чародейства и волшебства — у Арсения были такие книжки в детстве про одного мальчишку-трубочиста, который отправился в новый мир колдовать и решать различные чародейские проблемы. И писем там тоже было много. И, возможно, Арсеньевы подколки сработали! Потому что даже по началу письма стало понятно, что Антон наконец откинул ненужные формальности и сразу — поспешно, судя по почерку, — приступил к ответам. Здесь даже приветствия нет! «Меня разорвёт от эмоций, клянусь. Сцена — это просто выворот кишок наизнанку, не знаю, меня в жизни так не подбрасывало! Просто представь, я этот монолог написал ну за ночь, утром перечитал, подумал, да какая же херня, — и уже вечером с ним выступал. Люди молчали, смотрели на меня в недоумении и вдруг, прикинь, начинают хлопать! Зохан аж встал! Лучился прямо шаром сияющим! И тут все ржут! Ржут, повторяют шуточки мои — мои!!! Скажи кому, я бы в жизни не подумал, что смешить людей — это так круто! Прошло уже столько времени, а я всё ещё не могу успокоиться! Потому что Зохан тут же меня в оборот взял. Я уже даже не боюсь, что он за мной по пятам ходит, как личный следак, мне уже казалось, что матушка его спецом приставила. С неё станется. Так вот, Зохан! Говорит, хочу давно направление юмористическое. Комедии, импровизационные шоу, пародии на сцене делать. Нужны люди с харизмой, лёгкие на подъём, но и делать надо много! Накидал сценариев, сказал, что надо прочитать из классики комедии, дал книги зарубежных комиков — там работы на год! Я эту астрономию долбучую тут же из расписания вычеркнул, ты бы видел лицо Иванченко — скорбь всего мира. Её можно понять, на этом курсе одни девчонки и, блин, я, дурак, потому что поставил её этот курс, потому что уже не знал, чем забить своё расписание, чтобы его… Хотя чего я тебе объясняю, ты прекрасно понимаешь, зачем я его забивал, да и продолжаю, на самом деле. Плавно перехожу к ответам на твои вопросы. Нет, нифига легче не стало. Да, регулярно переписываемся. Нет, не дрочу на бумагу. Даже так — на БУМАГУ не дрочу, если ты понимаешь. Знаю, задолбал я тебя, но кому мне ещё это всё высказывать, не в окно же орать? Макар ещё как-то терпел, а теперь на границе учится конструировать автомобили. Иногда я сам себе шучу, что это лишь для того, чтобы свалить от меня. Жалко, такое со сцены не пошутишь. «Всем привет, а у вас было такое, что вы безнадежно влюблялись в человека, которого всю жизнь, вообще-то, терпеть не могли?» Меня, наверное, тут же распнут за…» Хлоп! Это схлопывается то ли Арсеньево сознание, то ли бумага между ладоней. Что это такое? Что это такое он сейчас прочитал? От кого это письмо? Воздух с усилием выходит из носа, Арсений ещё раз медленно раскрывает страницы и упорно начинает перечитывать письмо с начала, словно оно возьмёт и в момент изменит контекст. Но нет. Это письмо определённо написано Антоном — даже спешная «д» закручивается хвостиком вверх так же, как и всегда. Но кто этот человек на самом деле?! То, что письмо адресовано не Арсению, становится понятно достаточно быстро, но оторвать взгляд удаётся лишь тогда, когда речь — несомненно — заходит о нём самом. О нём самом Антон пишет кому-то! Глаза непослушно опускаются вниз, рандомом цепляют воодушевлённые строки, с эмоциями такими, каких ещё ни разу не видел в письмах себе. «…вечерами вообще не смешно. Казалось, больше года, всё изменится, а меня всё ещё мандражирует, как встречу представлю — верь-нет, и боюсь, и желаю так, что хоть сейчас на скоростной поезд — и во дворец…» «…дураком выискиваю в письмах нежность, сам её себе же и додумываю…» «…о будущем вообще боюсь думать, там ещё Маркони этот, ну явно же покруче меня будет…» «…знаешь, а ты реально прав — театр этот лучшее решение за последнее время. Я хотя бы могу отвлечься и не думать эту мысленную жвачку раз за разом…» «…отвечая на твою БОЛЬШИМИ БУКВАМИ просьбу: нет, я буду продолжать тебе писать, какие потрясающие у него глаза. И только попробуй не прочитать и не ответить, а тем более поспорить. Никто не сможет с этим поспорить…» Хватит, хватит, хватит!!! Арсений находит себя со стаканом воды в дрожащей руке. За окном — совершенно не под настроение — расслабленно щебечут птички и качаются ветки дерева, слышится какое-то мерное жужжание, и Арсению остаётся надеяться, что оно не у него в голове. Конечно, он догадывался, что Антон неискренен с ним в письмах. Но что это имеет такие масштабы? К горлу подкатывает тошнота. От себя Арсению однозначно тошно, особенно от осознания того, что — по всей видимости — в отъезде Антона увидел решение некой проблемы с возникшими чувствами. Словно можно поставить на «стоп» тот факт, что не всё гладко было у них перед разлукой, и продолжить обсуждать светские беседы, как добрые соседи. И ответы Антона Арсения окончательно убедили в некой сглаженности моментов, а оказалось, что Антон попросту писал то, чего Арсений от него ожидал. Ничего Антон на «стоп» не поставил. Ребёнок совсем! Наивный, влюблённый в жестокого бездушного человека, истрёпанного чужими невнятными чувствами. И он умудрялся всё равно об Арсении заботиться, тогда как он, по праву старшего, должен был отставить собственные чувства на дальний план и помочь Антону разобраться в себе и их совместном будущем. Пальцы теребят бумагу, мелькает мысль, что раз письмо не ему, то надо будет его передать в должном состоянии, но листы раз за разом шуршат и меняются местами, а Арсений стыдливо цепляет очередные не предназначенные ему слова. «…газета с его фоткой и коротеньким интервью, и я понял, что скучаю даже по колкостям…» «…если и павлин — то самый волшебный…» «…ты просто не видел его в полумраке архива…» «…он из другого мира…» И пусть на его веку уже была тысяча восторженных комплиментов, именно сейчас в груди что-то слабо трепыхается. Что-то очень забытое. Что-то очень… *** Увязая в некоторой прострации, Арсений не спешит отвечать. Впрочем, он и не знает, на что, — вопросы адресовались, разумеется, не ему, а смущать Антона явной и весьма фатальной ошибкой не хочется совершенно. Легкомысленно и с толикой вины Арсений откладывает это дело до возвращения во дворец. Правда, папа оттягивает этот миг и просит навестить ещё одного знакомого в тех же краях, где сейчас влачил свою нелёгкую ношу Арсений, поэтому и письма тонут в каком-то хаосе — сборы и переезд отнимают весьма много времени и сил. Но не отвлекают — а, скорее, наоборот, располагают — к бурной умственной деятельности. Арсений был не прав. Не прав в том, что увлечённость Антона — дело молодое и временное. Конечно, всё ещё может измениться, но упорство бывшего герцога достойно похвал. Вот бы ещё оно применилось в чём-то полезном, нежели в угнетающих его чувствах. Ещё Арсений так и не смог извиниться даже в письмах за своё поведение, которое наверняка и спровоцировало отъезд Антона, и это тоже камнем висит до сих пор. Если бы Антону было на Арсения плевать, откинуть свою ошибку было бы гораздо проще. Но Антону не плевать. А ещё он совершенно не собирается снова в этом сознаваться. Арсений убеждается в этом уже в гостях в поместье, когда получает письмо от некого Дмитрия Позова. Сознание не находит в голове никаких Позовых, кроме городских врачей, но записка и вложенный внутрь конверт расставляют все точки над «и». Именно фамилию Позов носит извечный друг Антона, «который-не-рыжий», просто Арсений иначе его, как «Димка», и не воспринимал. Записка действительно гласит, что конверты наверняка были перепутаны, а также заканчивается просьбой отправить на обратный адрес его настоящее, нормальное письмо. И Арсений весьма понимает эту саркастичную формулировку — письмо, адресованное ему, снова сквозит вежливостью и искусственными цветами. Арсений даже сличает оба текста, написанных под одной датой, — и в его тексте всё такие же скупые описания занятий, перечень собственных успехов в науках и ни слова про театр. Димкино письмо Арсению нравится в разы больше! Ответ рождается мгновенно, и Арсений строчит его прямо за обеденным столом в присутствии хозяев, сославшись на то, что это — дела государственные, и решить их требуется немедля. Собственно, королевской персоне никто не собирается перечить, только отодвигают от агрессивно двигающегося локтя горячий чай. Возможно, когда Антон получит это письмо, где Арсений толсто намекает на то, что совершенно случайно в курсе его некоторых достижений на театральном поприще, очень за него рад и хотел бы узнать об этом несколько больше, вновь рассчитывая на искренность (это слово Арсений подчёркивает несколько раз), тот расслабится и не продолжит изображать из себя важного гуся на откормке образования. И в ответном конверте, который Арсений получает уже через две недели, Антон выражает словами тонну смущения и разливается в извинениях, но впервые — без дурацких высокопарных формулировок — рассказывает о том, как всю ночь учил роль деревенского простачка Алёши, который зачем-то постоянно моется. Арсений смеётся от письма больше часа и впервые в жизни думает, что у них с Антоном даже получится стать хорошими друзьями. *** Арсений не может налюбоваться пейзажами родного города, мелькающими в окне автомобиля — наконец долгие месяцы разъездов по всей стране подошли к концу, и осталось лишь добраться до дворца. Водитель будто чувствует его настроение и старательно объезжает все пробки, а временами едет быстрее разрешённого, но Арсений даже не думает делать замечание — он слишком соскучился по дому. Варюша охает на пороге так громко, словно Арсений вернулся из госпиталя, а не с рабочих разъездов, и берёт его в оборот со свойственной ей активностью. Так Арсений оказывается умытым, переодетым в домашнее и усаженным, как пятилетний малыш, за накрытый стол. Впрочем, быть ребёнком перед человеком, который тебя с пелёнок наблюдает, — дело закономерное, и Арсений с удовольствием отдаётся этому шквалу заботы. Ещё и голос такой успокаивающий — Варюша без конца повторяет, как рада тому, сколько писем от Антона Андреевича она уже переправила, и надеется на то, что отношения их наверняка стали тёплыми и уважительными. Тем неожиданней вдруг её взволнованный голос, когда она снова входит в столовую — Арсений уже вовсю гонял чаи — и пытается что-то сказать, словно через силу. — Гости… Гости тут, Арсень Сергеич. Ожидали? Наверное, не стоит, я скажу, чтобы… Договорить ей не дают. За спиной на три головы возвышается фигура, и Арсений с неясным трепетом узнаёт в ней Володю. Ощущение, что они не виделись целую вечность, а не три года, и глаза цепко впиваются в каждую мелочь на некогда любимом лице. Арсений подумал «некогда»?.. — Володя?! — восклицает он. — Ты что тут делаешь? — Появились кое-какие дела на родине. И не только, — он широко улыбается, но почти сразу его глаза пытливо осматривают Арсения с ног до головы в ответ, а голос приобретает почти забытые низкие, даже интимные нотки. — Как узнал, что ты наконец вернулся, поспешил к тебе. — И как же так тебя угораздило… — Арсений совсем капельку восхищается подобной изворотливостью — хоть и конфликт с семьёй Маркони так и остался негласным, но всё же обе стороны понимают, что присутствию Володи в столице никто не рад. — Да вот как-то угораздило. А ещё ты перестал отвечать на письма, что мне думать? — кажется, в его голосе скользят нотки упрёка. — Может, что-то произошло. Ну и конечно же, я не мог не заглянуть сюда. А потом уже, когда я оббил все дворцовые пороги, понял, что ты не в городе. — Да, были дела, — обтекаемо отвечает Арсений. — Вы с матушкой похожи, — усмехается он. — Она мне точно так же ответила, когда я пришёл. В общем, всё нормально? Ты просто не получил мои письма? — Нормально. Не получил, — сжимая губы, коротко говорит он. Незачем Володе знать о том, что его конверты похоронены где-то в недрах чемодана. Арсений так и не начал ответ на последнее, теряясь в словах и чувствах и зря растрачивая белоснежную бумагу. — Что ж… Ты в следующий раз предупреждай, если тебя долго не будет, а то такое ожидание сводит меня с ума. Да и резко приезжать сюда, особенно с моей фамилией, может быть затруднительно, — Володя говорит монотонно, а Арсений с каждым его словом чувствует себя всё паршивее. — Пока я в стране, позволь пригласить тебя в ресторан. Я думаю, нам есть о чём поговорить. — Володя, я… — Я настаиваю. — Я не знаю, — Арсений беспокойно оглядывается по сторонам. Внезапные грозные нотки, так не подходящие его Володе, неожиданно нервируют. — И не уверен, что… — Я предлагаю просто ужин, ничего такого, за что тебя можно было бы упрекнуть. Я же знаю о репутации всё. В «Интермеццо». Или в «Континентале». Выбирай сам. Арсений и сам себе до конца не может ответить, почему он не хочет поужинать с Володей. Казалось бы, долгая разлука, и вот она — дарованная судьбой встреча, бери и радуйся, но все слова и мысли упархивают из головы и оставляют Арсения в немой бессознанке. Что он хочет сказать Володе? Вспомнить все горящие в одиночестве чувства? Или, наоборот, признаться о сожжённых в тоске письмах? Арсения разрывают противоречивые желания, и он сам не понимает, чего хочет добиться в итоге — возобновления или окончательного разрыва отношений. И если разрыва — то как? Это вдалеке друг от друга кажется, что задача несложная. А глаза в глаза… — На твоё усмотрение, Володь, — сдаётся он, склоняя голову. — Договорились. *** Пусть и подобные заведения посещают исключительно люди статусные, которым обычно нет дела до происходящего за пределами их столиков, Арсению кажется, что к нему обращён абсолютно каждый взгляд, пока он спешно шагает в конец зала. Ощущение неприятное, даже немного постыдное, будто он совершает какое-то преступление против морали и нравственности. Да уж, самое время об этом задуматься, ага. Володя уже листает меню, не отпуская парнишку-официанта, который только и успевает записывать блюда в свой блокнотик. Что ж, он скромностью никогда не отличался. Когда-то Арсений ценил это в нём больше всего. Он усаживается напротив, не позволяя Володе поухаживать и, как положено по правилам этикета, пододвинуть стул. Вообще Арсений весь измаялся, проведя остаток дня в раздумьях, что же он всё-таки скажет Володе. Это же, ну, Володя, его Володя — понятный и предсказуемый. Его письма пробуждали внутри целую бурю чувств, которые и облачались в ответные слова, и это продолжалось достаточно долго. И, возможно, так долго, что стало чем-то вроде привычки, и это всё далеко не радовало. И в какой-то момент Арсений даже ловил себя на том, что Володины конверты, покоившиеся среди одежды в чемодане, не вызывали в нём никаких эмоций. Пришли и пришли. Даже немного раздражали своими блестящими уголками. Но какой-то отложенный стыд снова напоминал, как горячи Володины объятия, и Арсений обещал себе вернуться к этому вопросу. И вернулся бы, но незапланированная встреча с непосредственным виновником его душевных терзаний резко поменяла все планы. — Доброго вечера, любезнейший Арсений Сергеевич, — Володя всегда в присутствии посторонних выкручивает собственную галантность на максимум. — Представляешь, сегодня не подадут лангустинов. — Ох, как же так? — ахает Арсений с наигранной огорчённостью, совершенно невежливо ставя локоть на стол и устраивая подбородок в ладони. Официант на секунду округляет глаза, но ничего не говорит, а эта вся ситуация доставляет Арсению странное удовольствие, и губы растягиваются в широченной улыбке. Володя, как всегда, исключая внезапную холодность в столовой, располагает к себе, но сегодняшнее арсеньевское настроение велит не поддаваться и даже чуточку наглеть. — Даже не имею и малейшего понятия. В таком случае предлагаю напиться! Я буду виски, — говорит Володя, обращаясь уже к официанту, — а моему спутнику, пожалуйста, вина, скажем, красного… — Я буду воду, — неожиданно даже для себя отрезает Арсений. С вином связаны плохие воспоминания. Официант кивает и наконец исчезает из поля зрения. — Тяжелый день? — Год. — Вот это мне в тебе всегда нравилось! Твой характер, твой напор, твоя отдача, — Володин голос пропитан напускным восторгом, но Арсений только невольно морщится от этого. — Володя… Ты же понимаешь, нам надо поговорить. Возможно, уже давно нужно, — осторожно начинает Арсений, всё ещё не до конца понимая, как начать этот разговор. — Как скажешь. Только дай сначала свою руку. — Зачем? — Пожалуйста, просто дай руку, я её не откушу. Арсений протягивает ладонь, укладывая её на стол, и Володя тут же накрывает её своей. — Теперь я готов слушать. О чём ты хотел говорить? — большой палец начинает наглаживать тыльную сторону ладони, пытаясь делать это ненавязчиво, но не получается. Внезапно пронзает мысль — какой же всё-таки Володя манипулятор! В каждом движении и слове, в любой его фразе и поступке скользит попытка добиться своего, надавить на чувства, заставить сказать то, что он хочет услышать. Вот сейчас, когда он держит арсеньевскую ладонь в своей и смотрит таким обманчиво доверчивым взглядом, становится всё ясно как божий день — матушка была не голословна в своих обвинениях. Действительно, семья Маркони — непростые люди, и если бы Арсений не был ослеплён своими чувствами, то заметил это гораздо раньше. И если сейчас он видит всё в совершенно ином свете, то… — Я… гхм, прости, — все эти поглаживания всё же отвлекают и склоняют совсем к противоположным мыслям, поэтому Арсений аккуратно высвобождает свою руку, бросая извиняющийся взгляд. — Твою красноречивость мне не переплюнуть, так что говорю прямо — я думаю, наши отношения с тобой окончены. Володя даже не меняется в лице, будто он и так знал, что Арсений ему скажет. Это удивляет, потому что Арсений и сам до этой минуты об этом не имел ни малейшего понятия. — Это тебя королева против меня настроила? — Что? С чего ты взял? — А она меня всегда недолюбливала, — Володя складывает руки на груди. — Нет, — несколько кривит душой Арсений. Всё-таки мамины слова в какой-то момент заставили его отказаться от побега и пойти под венец, поселив зерно сомнения, но окончательное решение наверняка — правда же? — принадлежит ему и только ему. — Она здесь ни при чём, это полностью моё решение. — О, так, может, твой муженёк высказался против? И ты как примерная омега слушаешься всех его указаний? — в словах Володи снова проскальзывают незнакомая холодность и яд, которых Арсений никогда в свой адрес не слышал, и это сравнимо с ледяным душем. — К твоему сведению, он и слова мне не сказал по поводу тебя, — слабым голосом отвечает Арсений. Альф он не боялся никогда и мог посоревноваться в красноречии и язвительности даже с самым наглым папарацци. Но от когда-то любимого человека подобные интонации отзываются болью, и Арсений глупо впитывает в себя их все, продолжая преисполняться. Он же только что подумал «когда-то»?.. — Он у тебя либо святой, либо дурак, — хмыкает Володя. — Почему ты считаешь, что я действую по чьей-то указке? Почему ты думаешь, что я сам не могу разобраться со своими чувствами? — Да потому что я знаю все твои чувства, — Володя зло шипит и неожиданно стучит кулаком по столу, заставляя приборы издать жалобный звон. В Арсении снова что-то вздрагивает и, по ощущению, именно сейчас умирает окончательно, оставив место хладнокровию. — Ты ведь как открытая книга, Арсений. А я тоже не дурак, я же вижу, что ты пишешь мне и как. Прошла любовь, завяли помидоры? — Володь, я бы не хотел выносить это всё на люди… — Я приехал, рискуя всем. Выяснить, что же ждёт нас в будущем. А у тебя был такой потенциал, Арсений. Ты столько держал в своих хрупких руках. У тебя было столько возможностей. Но стоило тебе спасовать — и ты превратился в какого-то другого человека, — игнорируя слова Арсения, продолжает Володя, и в его речах сквозит очередное подтверждение маминых слов — политические мотивы не угасли даже с появлением искренних чувств, если вообще не были самыми главными. — Но, я думаю, мы можем с этим справиться. Да, бумага не в силах заменить личные встречи. Но я сейчас смотрю в твои глаза, и, к своему счастью, вижу там любовь. Это даже витает в воздухе. Ты влюблён, Арсений. Приехали. Володя выглядит таким самодовольным, будто только что обыграл Арсения в карты. Это настолько же смешно, насколько и возмутительно, пусть и в словах Володи есть доля правды. Но у Арсения в рукаве ещё припасён козырь. Наконец-то в голове пусто. Наконец-то всё становится простым. Володины конверты Арсений не ждал уже давно. Зато радовался письмам даже от Антона и считал дни, пока получит ответ из академии. От Антона, с которым они вообще не друзья. — Хорошо, допустим, — соглашается Арсений, отбрасывая в сторону все эмоции. — А если я влюблён не в тебя, Володь? Ты об этом не подумал? — Ты блефуешь, Арсений, — смеётся Володя, и это как будто немного истерическое. Это тоже выглядит некрасиво и отталкивающе, и Арсений счастлив, что наконец хотя бы тут может поставить точку. — Как знать, как знать, — загадочно тянет он, пожимая плечами, и встаёт из-за стола. — Что ж, горячего ждать не буду, мне пора. Козырной туз. — Стой! — Володя тоже вскакивает на ноги, и его самоуверенность буквально тает на глазах. — Ты же не серьёзно? — Разве это похоже на шутку? — Арсений вопросительно изгибает бровь, внутренне радуясь новоприобретённому иммунитету к Володиным манипуляциям. — Ты совершаешь ошибку. Ну нашёл ты себе кого-то там, и что дальше? — Володя с каждым словом стремительно теряет своё обаяние в глазах Арсения. — Ваши отношения будут такими же — симпатия, страсть, чувства, но всё это придёт к такому же финалу. Твоя новая влюблённость упрётся в то, что ты всё равно не сможешь развестись со своим мужем. Не тешь хотя бы своего нового фаворита пустыми надеждами. — Спасибо, не буду. К тому же это не имеет смысла. Я и так замужем за ним. Шестёрка на погоны. Колотит от эмоций. Арсений выскакивает на летнюю террасу, минует столики и воровато ищет автомобиль, который и доставил его сюда всего полчаса назад. Спина горит, кажется, что Володя сейчас выскочит из ресторана, дёрнет за локоть и заставит объясниться и что-то доказать. Что-то, что Арсений сам ещё не в силах понять. Водитель находится в нескольких метрах, а Володя в дверях так и не появляется. Уже в тепле знакомого салона по пути домой есть возможность привести мысли в порядок и самому себе медленно и доходчиво повторить финал их с Володей диалога — и отношений. Он сказал, что влюблён в собственного мужа. Естественно, Арсений это ляпнул на эмоциях, чисто позлить Володю, вернуть себе превосходство в игре манипуляций, зная, что подобное может ранить его больше всего. И, конечно, всё это было слепым, поспешным, но эффективным расчётом, способным поменять правила выставленной Володей игры. Только вот, что удивительно, озвученные слова не отдались в груди сопротивлением или отторжением, даже не возникло болезненного и привычного чувства неправильности. Врать Арсений умел определённо, но здесь имело место что-то иное, что-то подсознательное, что-то больше похожее на… Преувеличение. Щёки вдруг вспыхивают, Арсений жмётся в угол сидения, словно его мысли сейчас транслируются на весь город, как только он их осознаёт и думает. Преувеличение, да. Арсений предпочитает остановиться именно на этом слове, оно ему больше импонирует, чем «влюбился», ведь Антон на самом деле совсем мальчик — худой как палка, с огромными оленьими глазами и очередной нелепой стрижкой, ржущий по глупым поводам и марающийся в весенней грязи с мячом. Даже неловко подумать о «влюбился» в его адрес — пусть им всё ещё предстоит каким-то мистическим образом сотворить будущего наследника, Арсений уже не раз ловил себя на мысли, как ненавязчиво озвучит Антону, что тот волен искать себе фаворита на стороне и сам Арсений будет всячески этот факт со своей стороны покрывать. К слову, о собственном «фаворите». Горячие щёки перестают пылать, словно на голову накинули тёмную вуаль от ослепляющего света. Как он мог не замечать этого всего раньше? В призме собственного осознания и письма, и разговоры, и сегодняшний скандал — а это точно был скандал, иначе не назвать — приобретают совсем иной оттенок, а некоторые старательно отбрасываемые вещи становятся понятны и легко объяснимы. Володя любил его, нет смысла это отрицать. Но его стремление к революции, к переворотам, к власти остались при нём, весь этот пыл никуда не исчез, а существование Арсения в его жизни лишь подогревало этот огонь. Сегодняшний разрыв неожиданно подарил долгожданное чувство облегчения, а сам Арсений и подумать не мог, как сильно на него давила эта неопределённость и безнадёжность. Правда, откинув тягучие и бесконечные размышления о Володе, Арсений с энтузиазмом глупого щенка занырнул в омут рефлексии. Что их ждёт, когда Антон вернётся? Чего Арсений ждёт от Антона? Почему он вообще вдруг от Антона начал чего-то ждать? Вот бы Арсений умел жить спокойно. *** Жизнь неожиданно быстро возвращается к своей дворцовой рутине. Отец, окончательно расслабившись, отправляет на светские мероприятия Арсения, аргументируя это тем, что тому будет там гораздо интереснее, мама со свекровью собрали вещи и отправились в какой-то санаторий. И, возможно, Арсению показалось, но Майя Олеговна как-то грозно на него посмотрела, пока стояла в просторном коридоре и ожидала погрузки сумок. Впрочем, она имеет на это право с самого отъезда Антона — даже удивительно, что они ни разу не задели эту тему в негативном ключе, частенько пересекаясь на территории дворца. В конце концов, со стороны кажется, что Арсений с Антоновым сердцем играется, как со светящейся игрушкой, и не объяснишь, что виной тому были лишь отчаяние и желание перестать тянуть с главной миссией их брака. Конечно, при условии, что Антон хоть как-то о той ночи матери обмолвился. Захарьин продолжает тешить рассказами про Антона — уже два письма посвящены подробным пересказам комедийной постановки и нового импровизационного формата. И наверняка не только потому, что Арсений попросил докладывать про каждый Антонов шаг, — Захарьин получает истинное удовольствие от своего дела и спешит приобщить к нему всех, до кого может дотянуться. Арсений совершенно не против приобщаться и в городе неожиданно для самого себя посетил уже все существующие театральные постановки, включая те, которые только репетировали, — у его титула всё же плюсов больше, чем минусов, пусть и достаточно весомых. Знание языка позволяет строить планы на заграничную командировку, и Арсений, смущаясь собственных мальчишеских мыслей, подумывает эту командировку разделить с Антоном. Конечно, если тому не будет неловко. Конечно, если он будет не против. Антона как-то так непривычно много вокруг — в рассказах Захарьина, в старых письмах, в мыслях и будущих планах — что Арсений не сразу понимает, что та самая весточка с гербом академии в этот раз как-то задерживается. С последнего Антонова письма прошло почти полтора месяца, и Арсений покрывается леденящими мурашками, когда освежает в голове дату его написания. Что вдруг могло случиться?! Первая мысль — Маркони! Всё подстроил, влез, испортил! Не надо было впутывать третьего в их и так непонятные отношения, Арсений вполне мог бы справиться сам, а в итоге повёл себя как очередной слабый омежка, прячущийся за спиной альфы. Хотя в воображении Арсения эта картинка трансформируется скорее в то, что Антон поддерживает его за руку и за неё же выдёргивает из болота под названием «увядшие чувства», но Арсений иллюзию быстро от себя отгоняет — Антон со своими ручками-палочками скорее в это болото бы упал вместе с ним. Полагаться на помощь юнца — куда ещё глубже провалишься, принц? Дай ему самому удержаться на своих двоих, не мешая и не строя очередных преград. После Арсений себя успокаивает. Да, Володя интриган и всё ещё весьма влиятелен, пусть и негласно из страны выслан. Но отбирать у почты корреспонденцию и копаться там в поиске определённого письма? Вздор. На такие мелочи не способен был даже забытый Игорь, который порой весьма удивлял своими ребяческими выходками. Тогда что? Со слов Захарьина, студенты никуда в последнее время не выезжали, а сам Антон регулярно появлялся на репетициях без единого прогула. Даже умудрялся забегать между занятиями и тягать из кабинета старые сценарии и добытые Захарьиным книги. Получается, Антон по собственному желанию ему не пишет? Не потому ли, что Арсений вынудил его открыть душу, настаивал на искренности? Кому понравится, когда тебе лезут в сердце, особенно тот, от кого это сердце так болело? Арсений прикусывает губу, всё ещё разглядывая злополучную дату на плотно заполненных листах бумаги. В последнем письме Антон весел и задорен, расписывает подробно — Арсений же и настоял — обстановку своей комнаты в общежитии, даже признаётся, что скучает по дому и очень хотел бы вернуться поскорее к вечерам в архиве. Даже не домой — в герцогское поместье Шастунов, а домой — сюда, во дворец! Разве после таких писем возможно вдруг перегореть к откровенности? Может, Арсений что-то не то написал в последний раз? Был недостаточно деликатен? Болезненно поддел? И не вспомнишь. Рука порхала над листами, выливая наружу всё то, что скапливалось во время прочтения полученного письма, и не терпелось запечатать конверт и уже отправить его быстрее адресату, мысленно подгоняя ответ. Совсем как когда-то он писал письма Володе. Стоп! Конечно, он не влюблен в Антона, это совершенно не так. Но, кажется, полтора года переписки сумели потеснить устоявшийся образ неловкого мальчишки. Словно сейчас существует два совершенно разных Антона — и если первый так и остался тем навязанным судьбою пацаном, то второй неожиданно ворвался в жизнь и предстал через письма интересным незнакомцем, и вот именно с этим незнакомцем Арсению бы и хотелось встретиться. Обсудить театр, нынешние программы обучения и достижения, узнать получше о прошлом такого человека. Человека, о прошлом которого Арсений, вообще-то, осведомлён более чем. Какая-то горячка, ей-богу. В самом деле, стоило с одним альфой закрыть вопрос, как открылся новый. Наверное, надо уже разобраться с этими сотовыми телефонами. Вдруг можно позвонить Антону в другой город и мгновенно услышать ответы на все тревожные вопросы? И с хитросплетением мобильной связи Арсений — не без помощи дворцовых специалистов — разбирается, только вот набрать заветный номер так и не доводится. Новое письмо из академии разбивает это желание вдрызг. «…А ещё Антон последние две недели прогуливает культурологию. Математик наш Иван Андреич тоже бухтел на летучке, что какую-то из его дисциплин пропустил. Даже репу одну нашу и то проворонил, представляешь? Я уж думал, неужто откат, снова будет сидеть в комнате и вгонять себя в депрессию, мало ли, поругались вы в письмах или чего, юноши, они ж такие, тут за два года каждый такие качели успевает прожить. Но сплетник наш, Лёшка Щербаков — он тут по самообороне — ляпнул, что Антона видели с Ванькой Ржевским, и что даже они уединялись в кабинетах самообучения. Ты только не волнуйся, Лёха у нас тот ещё выдумщик, на самом деле, да и не думаю я, что за несколько месяцев до выпуска Антону взбредёт в голову крутить шашни со столь легкомысленным омегой, но ты на всякий случай в следующем своём письме ему что-нибудь там напиши такое-этакое. Ревную, жду, надеюсь, никого там не нашёл? Ну вот это, не мне тебя учить, а вот жёнушка моя страсть как любит такое проворачивать, мне порой даже за комплименты коллегам по сцене становится стыдно. Уверен, это лишь недоразумение, но не мог не написать. Антон З.» *** Горькое чувство обиды и обманутости не проходит и на следующее утро, пусть Арсений весьма аргументированно уверял себя, что не имеет права на Антона обижаться или чувствовать себя им обманутым. Они друг другу ничего не обещали — исключая эти помпезные фальшивые клятвы на свадьбе — а чувства Антона не были озвучены и представлены Арсению как гарантия верности. Разве Арсений недавно не размышлял, что ещё и сам поможет Антону в отношениях с потенциальным фаворитом?! Да, этот довод за ночь всплывал несколько раз. Так и не примирившись с собой, Арсений снова и снова терзает бумагу, чтобы написать новое письмо, каждый раз меняя в голове его посыл — то хочется просто уточнить, комфортно ли продолжать переписку, то вспыхивает желание обличающе спросить, не обнаглел ли Антон настолько беспечно проявлять интерес к другим омегам. В конце концов, он уже часть королевской семьи и несёт некий ряд обязательств, включающий поддержание благочестивой репутации! Но, конечно, любой такой взрыв эмоций тушится на середине, Арсений нервно выдыхает и идёт в конюшню, чтобы в резких порывах ветра остудить голову окончательно. На свежем воздухе всё больше хочется верить, что время само всё расставит на свои места, что вскоре появится новое — может, даже потерянное! — письмо от Антона, в котором он в свойственной ему манере легко и эмоционально сможет всё объяснить. Только писем для него так и нет, и с каждым днём всё сложнее написать собственное, особенно когда через стол укоряюще смотрит Майя Олеговна — всё так же, никак не комментируя свои взгляды — и вскрывает свой конверт из академии. Арсений потерян абсолютно — что же его так тревожит и мешает написать новое письмо? Ослепляющая гордость — Антон решил не отвечать собственному мужу, как только увлёкся новой пассией? Или страх — вдруг он всё же что-то ляпнул, и теперь без личных объяснений нет смысла лезть в чужую душу? Или же нелепая ревность — Арсений Антоном всё же заворожён, этим выдуманным, язвительным и до страсти заинтересованным театром, знакомым Арсению лишь по строчкам в письмах. Но на самом деле Арсений понимает — придёт время, а оно вот-вот уже, и Антон вернётся во дворец. И тогда эти оба Антона объединятся в одного, и таинственный образ исчезнет с концами. И чёрт его знает, хорошо это или плохо. Совершенно точно Арсения перестанет терзать выводящая из себя неизвестность, смешанная с непониманием антоновских мотивов, — можно будет всё прочитать в глазах, да и вообще спросить напрямую. А с другой стороны — интересный загадочный собеседник прекратит своё существование, и Арсений останется лишь в компании стопки исписанных бумаг и знания, что она больше никогда не пополнится. От мысли о том, что Антон не напишет ему ни одного письма, становится неуютно. Казалось, они только влились в общий поток захватывающей переписки, оба нащупали эту тонкую магию общения друг с другом, а теперь оно всё так нелепо исчезнет. И вместо этого во дворец вернётся давно знакомый мальчишка, к которому Арсений испытывал лишь прохладную симпатию и лёгкую снисходительность. Ещё колет то, что по всей видимости, переписка и так закончена — даже раньше, чем Антон вернулся домой. Арсений ловит себя на мысли, что скучает. Он жалобно стонет, отгоняя от себя образ нескладного парнишки, потому что скучается явно не по нему, а по лёгкости и непринуждённому общению, тонкой иронии и захватывающим историям, а ещё… Наверное, так и сходят с ума? В голове абсолютно не хочет укладываться, что Антон из реальной жизни и Антон из писем — один и тот же человек, потому что они совершенно разные. Один из них — неуклюжая дерзкая каланча, другой — мастерски стреляет из лука и язвит так изощрённо, что не успеваешь обидеться, как начинаешь восхищаться. Первый увлекается пинанием воздуха, а второй интересуется театром. Один лишь обижается и чего-то требует, а другой изящно шутит и даже обыденные вещи умеет преподнести как увлекательное приключение. Грустно это всё. Но Арсений уже однажды обманулся высокопарными речами и хитросплетёнными оборотами в письмах, предпочитая жить в иллюзии. Хоть и Антон в переписке совсем не похож на Володю, всё-таки то, что происходит в реальной жизни, имеет гораздо больший вес. И Антон — настоящий Антон — в скором времени вернётся во дворец и расставит всё на свои места. Гонимый каким-то отчаянием, подстрекаемым банальным «да какая уже разница», Арсений пишет короткое письмо, уточняя, что не получил последнего ответа, наверняка ввиду ошибки почты или занятости Антона в академии, но проходит очередной месяц, и даже эта записка остаётся без малейшей реакции. Больше Арсений не пишет. *** Ливень застаёт Арсения на выходе из конюшни, и приходится бежать стремглав до крыльца, бесполезно надеясь, что от собственной скорости он промокнет меньше — конечно же нет, рубашка прилипает к спине уже через полминуты. Осень не щадит совершенно, превращая город в смесь грязи, воды и бесконечно чёрного неба, и даже короткий миг затишья, потраченный на конную прогулку, заканчивается тем, что Арсений не в состоянии вернуться домой сухим. Чувствуя себя окончательно потерянным для общества в виде мокрой курицы, Арсений тихо матерится и перепрыгивает лужи — бесполезно, вода уже всё равно в ботинках — и мечтает только о горячей ванне или хотя бы сухом полотенце. А, ещё о том, чтобы рядом не оказалось репортёров — попасть на разворот в таком виде будет сродни катастрофе, а проныры обожают доставать именно такие фотографии. Волосы водорослями липнут к щекам, рубашка на груди от воды совсем прозрачная, а запястья посинели от холода — ну чем не сокровище? Только вот проскользнуть в тёплую прихожую быстро не получается — у дверей стоит их дворецкий Юрий Николаевич с каким-то мужчиной в плаще, а рядом топчется, ну естественно, главный редактор самого крупного издательства города со своей верной собачкой с камерой. Все мечты остаться незамеченным тают на глазах. — Покиньте территорию дворца! — напрягается Юрий Николаевич и аж фыркает от недовольства. Возраст и неповоротливость мешают ему вытолкать нежданных гостей взашей, и ему остаётся только словесно давить до прихода охраны. Но Арсений знает, что главный редактор — Вадим Викторович — на короткой ноге с отцом и имеет доступ на территорию, пусть и пользуется этим лишь в редких случаях. И вряд ли один из таких касается мокрого насквозь Арсения. — Я напоминаю! — знакомо рычит Вадим Викторович, заставляя вздрогнуть от перекатывающихся сквозь дождь ноток в голосе. — Что ключевые события королевской семьи! Обязаны быть достоянием города наравне с этой! Семьёй! Незнакомый фотограф без предупреждения щёлкает фотоаппаратом и виновато лыбится. Вадим Викторович — к своей чести — злобно на него зыркает и прикрикивает, чтобы ждал официальной команды. — Так договоритесь о встрече и припирайтесь! — Юрий Николаевич откидывает свою галантность, которую несёт как достояние все те годы, что Арсений его помнит. — Арсень Сергеич, миленький, вот и вы! Хоть вы скажите!.. — Как же я! Запишусь на то! Что не имеет возможности повториться?! — срывается в ответ на крик Вадим Викторович и нервно подпрыгивает в такт словам. Арсений аж подбирается весь, чтобы начать выяснять, по какому такому поводу здесь репортёры — ещё и во главе с первым представителем редакции — да успокоить Юрия Николаевича. Но взгляд падает на до сих пор молчащего гостя в плотном плаще — с незнакомыми нашивками и пуговицами на манжетах — и шляпе, который столбом возвышается над огромным чемоданом у собственных ног. Высокий мужчина медленно поворачивается в сторону Арсения, совсем едва позволяя увидеть лицо за высоко поднятым воротником. Плотные мокрые кудри наползают на глаза, тёмная щетина — почти борода — скрывает углы челюсти и подбородок, а в плотно сжатых губах едва можно узнать вечно приоткрытый в удивлении рот. Глупо приоткрывает в удивлении рот сейчас именно Арсений. Слышится очередной щелчок камеры. Антон вернулся домой.