Павлин королевский

Арсений уже третью неделю пристально смотрит на Антона и не может понять — это кто вообще? Что этот патлатый мужик сделал с нескладным пацаном и почему отзывается на его имя? Это всё выглядит как затянувшийся розыгрыш, и Арсений всё ждёт того момента, когда в комнату войдёт прежний мелкий Антон, признается в подмене и скажет наконец настоящее имя своего ранее утерянного старшего брата. Потому что ну не может человек так измениться за два года. Или может? Вымахать ввысь — вполне, и это стало первым шоком для Арсения, когда для того, чтобы заглянуть в Антоново лицо, пришлось слегка запрокинуть голову. А ведь перед отъездом они были одного роста! Потом борода, которая прибавляет Антону десяток лет к возрасту и сотню очков к мужественности. В день приезда, когда Арсений истуканом стоял с разинутым ртом и пытался хоть как-то в голове уложить новый образ своего мужа, эта самая борода больше всего привлекла внимание. С ней почти наравне конкурировали кудряшки, которые стали длиннее, но они были и раньше, а вот растительность на лице показалась очень гармоничной. Антон, конечно, это всё дело сбрил, вызвав в Арсении совсем капельку сожаления, но, видимо, ему самому не особо нравится гладкое лицо, так что новая борода уже на подходе. А ещё он стал большим. Ну… прямо-таки огромным. Раздался в плечах, нарастил на руках и спине мышцы, спортом занялся. Не влажная мечта бодибилдера, конечно, но теперь язык не повернётся назвать эти руки палками. Особенно заметно, когда Антон ходит по коридорам в майке или отжимается вообще без неё. Арсений не подглядывал, просто так совпало — занятие йогой слегка затянулось, а Антон тоже решил заглянуть в спортзал, и тут хочешь не хочешь, а даже с противоположной стороны помещения сложно не заметить полураздетого мужчину. Боже, даже в мыслях Арсений теперь не может называть его пареньком. Мальчишкой. Ребёнком. Ну потому что, ну, невозможно же! Вообще Арсений ощущает себя рядом с Антоном каким-то мелким, и это выносит мозг. За несколько недель это чувство стало более привычным, но первое осознание, когда Антон снимал пальто, разминал шею и просто шёл впереди, у Арсения в голове истерично верещало. Видимо, в академии отлично кормили. Ну, или проводили генетические опыты над людьми. Одно из двух. Хотя всё-таки, скорее всего, еда. Даже сейчас Антон увлечённо уплетает завтрак за обе щеки, и Арсений предпочитает думать, что это от хорошего аппетита, а не от желания поскорее покинуть столовую. Возможно, он бы даже спросил, но… Ах да! Антон же с ним разговаривает будто превозмогая невероятные жизненные трудности — нехотя и с заинтересованностью, стремящейся к нулю. Его словарный запас сократился до односложных ответов, и это неимоверно раздражает, особенно в моменты, когда Арсений слышит бодрые антоновские разговоры с мамой или прислугой. А это значит, что у него нет оправдания в виде атрофированного речевого аппарата, и всё это происходит из-за непонятной до сих пор причины, которая тянется месяцами — с того момента, когда Антон перестал отвечать на письма. Почему-то думалось, что по возвращении домой Антон перестанет ломать неизвестную драму, ведь письма игнорировать гораздо проще, чем когда с тобой разговаривают вживую. Но, видимо, Антона это не смущает, и он успешно справляется с поставленной задачей — как только за ними захлопнулась дверь, оставив главреда и фотографа мокнуть на крыльце, Арсений тут же выдал незапланированный ворох вопросов, похожий на квохтанье тётушки, ответом на который были лишь фразы «да», «нет» и «прости, мне некогда». И смотрел он так колко, что по спине пробежался неприятный табун мурашек. И такое Антоново поведение стало ещё более шокирующим, чем чёртова борода! Вторую попытку поговорить Арсений предпринял на следующий день, когда постучался в дверь Антоновой спальни. Не то чтобы Арсений навязывался, нет. Просто он — в отличие от Антона — взрослый человек, который предпочитает решать проблемы на берегу. И нет, Арсений не обманывает себя, ни в коем случае. И хоть это и было ожидаемо, но всё же неприятно и весьма болезненно ударило по самолюбию, когда Антон снова выдал скудный набор фраз для общения. — Антон, ты тут? — Да. — Поговорим? — Нет. — Почему? — Я занят. Арсеньевскую душу терзали смутные сомнения, что он вовсе и не был занят, но никакого желания выводить Антона на чистую воду не было. К тому же не появился ещё на свет тот альфа, за которым Арсений будет бегать, умоляя обратить на себя внимание, вот ещё. Тогда Арсений погромче хмыкнул закрытой двери в надежде, что Антон обязательно услышит, и с гордостью отправился к себе. У Арсения, вообще-то, тоже осадочек имеется, что его последние письма остались без ответа, так что кому тут надо так показательно строить из себя обиженного — вопрос открытый. И вообще, пусть Антон сам к нему приходит и стоит перед закрытой дверью. На этой уязвлённой ноте Арсений завязал с попытками выйти с внеземной сущностью на контакт. Шли дни, Арсений уже и не ждал перемен, но дурацкое общение из-под палки всё равно продолжалось. Было ещё несколько попыток разговорить Антона, чисто вывести на светские беседы за обеденным столом или при гостях, но разве что холодность в его взгляде поубавилась, сменившись равнодушием. Это раздражало больше не из-за самого факта, а потому, что Арсений по-прежнему даже догадки не имеет, что именно заставило Антона так себя вести. И самое бесючее — по-видимому, Арсений должен каким-то чудесным образом догадаться самостоятельно, потому что помощи ждать решительно не от кого. Даже попытка пообщаться на эту тему с Димой не увенчалась успехом — тот лишь с приторной вежливостью отказался что-либо рассказывать, пояснив, что в их семейные дела он влезать не будет. *** Антон отставляет от себя пустую тарелку, встаёт из-за стола, бросает очередной недовольный взгляд на Арсения и выходит из столовой. Арсений лишь сжимает кулаки от злости. Всё. Надоело. Что за детский сад? Горделивая королевская натура не позволяет обращаться с собой так, будто он низкосортный омежка, бегающий за одурманивающим альфой. Он догоняет Антона за первым же поворотом с намерением уж на этот-то раз добиться хоть какой-то информации. — Ты ведёшь себя неподобающе принцу! Антон молча разворачивается к нему лицом и вопросительно изгибает бровь. Мама дорогая, какой же он всё-таки огромный! — Ну? — Арсений разводит руками. — Ты мне объяснишь, что происходит? Антон лишь тяжело вздыхает и приваливается плечом к стене, складывая руки на груди. Закрытая поза, нерасположенность к диалогу, заведомо отсутствующий интерес к собеседнику, да-да, видели, знаем. — Арсений, что ты от меня хочешь? — голос сквозит усталостью от жизни в целом и от Арсения в частности. Правда, глаза отводит и кончики ушей немного пунцовеют. Арсений чуть не визжит, узнавая в простых реакциях тела знакомого ему Антона, и считывает эти знаки как положительный результат. — Мы можем поговорить как взрослые люди? Ты меня игнорируешь, а я не понимаю, что происходит. Моей вины перед тобой нет, но, по поведению, я предал не менее чем весь твой род. — М-м, как взрослые… — задумчиво тянет Антон, глядя в пол. — Да ни в чём ты не виноват. А я просто хочу быть идеальным мужем — по минимуму присутствую в твоей жизни. Ты вроде бы этого всегда хотел? — Мне… Мне показалось, — Арсений выделяет интонационно это «показалось», — что у нас получилось наладить некоторое… подобие уважительных отношений. И я не понимаю, чем мог вызвать в тебе… — Ты наконец свободен от этого бремени. Тем более тебе есть с кем ещё хорошо общаться, и там уровень… качества переписки повыше моего будет. Заметь, даже благодарностей не требую, — вдруг перебивает Антон, и впервые с возвращения во дворец в его голосе слышится самая настоящая — почти детская — обида! — Чего? — тянет Арсений, начиная терять нить разговора. Какой уровень? Какие благодарности? — И перестань со мной так надменно разговаривать! — Надменно? — Антон вспыхивает мгновенно, отрываясь от стены, и подходит на шаг ближе. Арсений нервно сглатывает слюну. — Да ты всю жизнь так со мной разговариваешь! Поэтому лучше уже общайся с теми, к кому ты хотя бы испытываешь симпатию. И в ресторан с ним можно ещё разок сходить. Или в отель, тебе как больше нравится? — Ты несёшь какую-то чушь! — шипит Арсений в лицо напротив, чувствуя, как внутри разгорается праведный огонь гнева. Он уже даже забыл, что они изначально обсуждали, что цель вообще была другой. Заводится он тоже с полтычка, не надо тут! Какие рестораны, какие отели? Последние три года Арсений вообще держится на сплошном ручном управлении, как благопристойный муж, — а ведь он даже этого не планировал, вот ещё, всю жизнь хранить верность нелюбимому человеку! Но обвинять его в том, чего он не совершал?.. — А ты даже признать это не можешь, Арсений, — Антон продолжает, повышая голос и тем самым становясь будто ещё больше. — Я про Маркони. Или ты уже запутался в собственных любовниках и не помнишь, с кем из них продолжаешь встречаться? — Ты ведёшь себя как ревнивая истеричка, — бессильным голосом лепечет Арсений. Не может же быть дело в письме двухлетней давности, которое Антон по незнанию открыл тогда? — А что мне ещё делать, когда мой муж ноги раздвигает перед всеми желающими… Антон не успевает договорить. Хлёсткая пощёчина оставляет пылающий след на его щеке, а весь его вид в момент из воинственно-возмущённого превращается в ошалело-непонимающий. Арсеньевская ладонь горит, но не так сильно, как полыхает внутри злость, не позволяя даже сформировать мысли в предложения. Арсений вкладывает в свой взгляд столько ярости, сколько способен, и ещё немного сверху. Он вообще не опускается до подобных проявлений недовольства, обычно хватает презрительного взмаха ресниц или уничижительной фразы. Но тут словно отключка — бам! — и Антон держится за щеку и сдувается на глазах. Он даже кажется не таким вот и огромным, как минуту назад, хотя всё же вот эта чёрная футболка — это какое-то незаконное оружие, протащенное на территорию дворца. — Остановись. Остановись, Антон, пока не ляпнул чего-то, что я не смогу тебе простить никогда. Ты прекрасно осведомлён о характере наших отношений, и предъявлять мне, перед кем я должен или не должен раздвигать ноги, — явно не в твоей компетенции! Даже с учётом… С учётом… — С учётом чего, Арс? — Антон перестаёт терзать щёку и выпрямляется. Весь вид его как-то в секунду неумолимо преображается, и Арсений всё больше узнаёт того смущающегося нелепого парнишку, что стоял перед ним у алтаря. Антон даже выглядит так, будто ему самому неуютно и непривычно в этом новом теле, только вот глаза — глаза какие-то взрослые, незнакомые — не меняются обратно. — С учётом моих детских чувств? Которые должны были пройти со дня на день, да, я помню. Ну прости, что не каждый с достоинством воспринимает наличие у предмета своего воздыхания любовника. Ещё и такого… Более подходящего, успешного, правильного… Взрослого… — Да о чём ты… — Матушка написала мне. Что Маркони во дворце объявился. В ресторан тебя повёл. Мне просто голову снесло, Арс, я даже не помню, как письмо растерзал в труху. Мне всё говорили, что начнётся ещё эта альфья буря чувств, когда себя надо в руках учиться держать, когда драки каждый день и рычать животным за омегу, но я думал, меня не коснётся, что бунт весь в подростковые годы выбесился. А оказалось, что вот он. Свёл с ума. Не мог я тебе отвечать больше. Хоть и знал всё это время, что вы вместе, и сердце твоё… — Стоп! — возмущённо перебивает Арсений. — К твоему сведению, эта встреча была у нас первой за последние три года, с момента нашей с тобой свадьбы мы даже не виделись. И согласился я на неё только для того, чтобы окончательно разорвать наши с ним взаимоотношения. И пусть ты прав и моя личная жизнь тебя касаться не должна, но и заблуждаться на свой счёт я не позволю! И вновь — открытие для самого себя. С чего бы ему перед Антоном оправдываться? И почему внутри всё так сладко сжалось, как стала ясна настоящая причина Антоновой обиды? Как будто бы Арсений и раньше не знал, что Антон к Маркони ревнует. Только вот раньше Антону было шестнадцать, огромный пиджак на нём болтался нелепым флагом, а из интересов у него были лишь футбол и шарахаться с друзьями по округе. — Я… — вдруг впадает в ступор Антон. — Я не знал. Вы и правда расстались? — Я бы сказал, что наши отношения вступили в кризис с момента его выезда за границу, накануне нашей с тобой свадьбы, и так из этого кризиса и не вышли, — несколько кривит душой Арсений, но по факту так оно и есть — с тех пор, как их роман подвергся испытанию разлукой, они оба держались лишь на воспоминаниях о былой близости. — Но, вообще, кто бы говорил о любовниках? Я тоже наслышан о твоих победах на этом поприще. Но, знаешь ли, в отличие от тебя, я готов тебя поддержать и не планирую устраивать сцен ревности. Может, даже помочь с тайными встречами… — Какими ещё встречами? — удивлённо хлопает глазами Антон. И вообще он выглядит уже так мило и нелепо — такой огромный, в футболке этой чёртовой, но с вернувшейся мимикой себя семнадцатилетнего. И по логике вещей это должно Арсения откатить обратно и перестать сворачивать в животе спираль, но именно вот это сочетание сейчас творит что-то необъяснимое, и Арсению бы очень хотелось это чувство пересмотреть, но только с самим собой наедине. — Ну вашими. С твоим… Новым… любовником?.. — с каждым словом Арсений теряется всё больше, не находя понимания в глазах Антона. Но в голове упорно всплывают Зохановские «уединялся», игнорируя его же «это недоразумение». Ну чем могут заниматься студенты разного вторичного пола в уединении?! — Я не знаю, о чём ты, Арс. У меня нет никаких любовников. Ни новых, ни старых. Никаких… Вообще. Потрясающе. Теперь Арсений тут главный дурак года. Ещё чего. — Я слышал, что ты уединялся с Иваном Ржевским. И я повторяюсь, что не осуждаю тебя за это и не собираюсь мешать вашим… — Ржевский?! Арс, ты с ума сошёл? Да мы постановку готовили! Для Зохана — это наш руководитель театра в академии. Я же рассказывал про него, да? Он мне жизнь, можно сказать, спас, втянув в эту всю театральную тусовку, я перед выпуском хотел ему подарок сделать, написал и подготовил миниатюру. Но это же миниатюра, там в одного никак, так что я попросил Ваньку. Но и палиться нам было нельзя, Зохан вообще такой пронырливый, прилипучий, не иначе как матушка его за мной приглядывать попросила. Но я даже не сержусь, даже благодарен ей — это было лучшее, что могло со мной случиться в академии. Рвущееся с языка признание, кто именно ответственен за дотошное внимание Захарьина, Арсений сглатывает с накопившейся слюной. Может ли Антон его обманывать? Может. А нужно ли ему это? Как будто бы нет. Только сказать теперь и нечего. Вот они стоят друг напротив друга, наконец расставив все недопонимания по полкам, и что-то должно неумолимо поменяться для них обоих. И каким оно будет — это «что-то»? Не предскажешь. — М-м-м, — тянет Арсений, так и не додумавшись, что ответить, но по пытливому взгляду Антона понимая, что ответа от него ждут. — А ты… А ты где мог о Ржевском услышать? — очень тихо говорит Антон, и почему-то именно этот его едва слышный голос действует на Арсения гипнотически и вызывает отнюдь не детские чувства. — Неважно, — всё так же не в состоянии сконцентрироваться на блуждающих внутри ощущениях, бурчит Арсений. Антон фыркает и бормочет что-то типа «ну мама, ну даёт, не так меня поняла…», и Арсений не спешит его в этом разуверять. Более того, в голове вдруг проясняется, а в груди неожиданно разворачивается огромный горячий шар. Антон не находил никаких новых фаворитов. Антон ревнивый. Антон — внезапно тот самый незнакомец, который заставлял зачитываться своими письмами, который делился своей творческой душой и попадал в мишень с пятидесяти метров в яблочко. Резко хочется кинуться на шею. Арсений это чувство в себе знает — это всё омежьи гормоны, это всё тоска тела по прикосновениям, поэтому в себе этот позыв Арсений давит, пусть и с жалостью. Но удержаться от того, что Антону хочется сказать что-то приятное, — не может. — К твоему сведению, даже не смей сравнивать себя с Маркони. Он полон своих отвращающих тёмных недостатков, совершенно не подходит мне по статусу, а твоя манера изложения в письмах мне импонирует гораздо больше, чем его. Антон аж икает от удивления и начинает часто-часто моргать, неумолимо алея. Арсений самодовольно прикрывает глаза. Некоторые вещи, оказывается, были очаровательны и у того, старого Антона. *** Возможно, Арсений и был прав, что они с Антоном могут стать друзьями. И, если посмотреть со стороны, скорее всего, так это всё и выглядело. Преодолев внутренние обиды и разобравшись с недоразумениями, они оба достаточно быстро перестроились, резко поменяв атмосферу во дворце. По ощущениям, даже дышать стало легче, и не только им двоим — мама и Варюша тоже поделились, насколько светлым стал этот слякотный ноябрь, а предновогодняя суета приобрела какой-то новый, радостный виток. И Майя Олеговна стала вновь мягкой и милой, перестав сверлить Арсения взглядом каждый раз, когда он покидал дворец. Только вот от близости друзей, пожалуй, не должно так всё переворачиваться внутри. Особенно когда один такой друг пышет по́том после отжиманий или пытается прошмыгнуть на кухню в одних штанах за вяленой курочкой, сталкиваясь там с таким же полуночным Арсением. И на друга не залипают с глупым видом, пока он смеётся, цепляясь за Арсеньево плечо рукой. И не путают выходные плащи, чтобы потом всю поездку в город дуреть и утопать в чужом запахе. Арсений себя даже корит — повёлся на внешность, ну что за ребячество? Он уже давно не такой легкомысленный омежка, когда запах и количество кубиков на животе играют бо́льшую роль, чем характер и обаяние! Его таким не купить — а он знает, многие пытались. Одного садовника пришлось даже уволить, потому что в какой-то момент от его постоянно сверкающего обнажёнкой идеального торса и бесконечного употребления слов «евойный» и «ихний» у Арсения начали появляться приступы тошноты и головная боль. С Антоном всё идёт не по привычным правилам. Сам Антон вообще не пойми что думает — по виду, доволен воцарившимся перемирием. С лёгкостью и юмором поддерживает любую беседу, сам инициирует конные прогулки, наконец-то делится своими впечатлениями от академии и выпытывает у Арсения, как проводил всё это время он. И, естественно, не пытается ненароком коснуться Арсова запястья, сесть за столом поближе или случайно перепутать выходной плащ. И, конечно, он совершенно случайно — и без каких-либо двусмысленностей — сейчас неслышно вырастает за спиной, выпрямляет свою руку вдоль Арсеньевой и немного приподнимает стрелу. Потом укладывает подбородок Арсению на плечо, цокает и смещает руку на незримые миллиметры влево. — Так со скольки метров у тебя там рекорд? — П-пятьдесят, — запинается Арсений и тут же хочет побиться головой о стену. Антоново горячее дыхание щекочет ухо, а собственное тело словно одеревенело, не в силах сдвинуться ни на шаг. А Антон совершенно не помогает! — Локоть чуть дальше, — чужие пальцы пробегают по предплечью. — Вот так. Стреляй. Слава всем богам, он отходит на полшага назад, и дрогнувшие пальцы отпускают тетиву. Плечо фантомно горит Антоновым прикосновением. Стрела позорно падает, не пролетев и трёх метров. Арсений ошарашенно смотрит на своё фиаско, морально готовясь выслушивать заслуженные насмешки, но Антон лишь тихонько бархатисто смеётся и сам идёт за стрелой. — Ничего, бывает, — он коротко улыбается и снова становится за спину Арсению. — Давай покажу с самого начала. Левую ногу ещё немного вперёд. Антон вжимается в него бедром, своей стопой сдвигая арсеньевскую. — Вкладываешь стрелу, наконечник на уровне глаз. Ну… Нас так учили в академии. Он говорит монотонно и ласково и накрывает своими руками непослушные сейчас пальцы Арсения, заключая его всего в подобие объятий. Взмокшая спина облокачивается на чужую грудь. В Арсении умирает протест, что, когда он уже бил свои рекорды в стрельбе, Антон только учился не падать при беге. — Крепко держишь, отводишь локоть назад, вот так, всё правильно, ты молодец. Антон наклоняется чуть ниже, дышит прямо в загривок, и Арсений судорожно тянет носом воздух, внутренне вереща от неожиданной похвалы, и слишком поздно осознаёт свою ошибку. Едва слышимый обычно запах сейчас густо заполняет лёгкие, мешает фокусироваться на Антоновых словах, а тем более на их смысле, и Арсений неосознанно облизывает резко пересохшие губы. — Ровно держи локоть, чуть повернись корпусом. Одна рука Антона остаётся на Арсеньевой, а вторая шелестит по телу вниз, обхватывая бок чуть ниже талии, и бережно давит, заставляя повернуться. — Сконцентрируйся на мишени. Антон переходит на шёпот, продолжая жарко дышать в шею, и мишень — это последнее, на чём сейчас может сконцентрироваться Арсений. — Задержи дыхание. Да господи, Арсений, кажется, не дышит с того момента, как почувствовал плотный альфий запах, решив не закапывать себя ещё глубже. И сейчас он ни за что не признается, что и сам все эти постулаты знает наизусть. — Умница. Давай. Замутнённая дымка перед глазами мешает Арсению чётко видеть мишень, когда он отпускает тетиву. Но стрела летит, летит прямо в мишень, врезаясь с треском в дерево. — Ты попал, Арсений, — Антон довольно хмыкает и наконец отходит назад, позволяя глотнуть спасительного кислорода. Арсений дышит загнанной лошадью, бессильно опуская руки и роняя лук на пол, и оборачивается, не до конца понимая, что хочет сделать — то ли поблагодарить за советы, то ли возмутиться, что это такое, блять, было. Антон же лишь улыбается, а потом подмигивает — подмигивает! — и скрывается за дверью. И что со всем этим делать? Арсений обещает себе подумать об этом позже. Наверное. А на сегодня, пожалуй, хватит стрельбы из лука. Он идёт к мишени слишком загруженный, чтобы радоваться новой покорённой дистанции. Пятьдесят пять метров. В яблочко. Вот уж точно, Арсений. Ты попал. *** «Услада очей моих (признаться, не только моих), Арсень Сергеевич, приветствую! Прости за столь долгое ожидание и что не предупредил о своём отсутствии, но как мог, как мог. Представляешь, отпуск решился буквально за день, так что мы с супругой собирали чемоданы практически по пути на вокзал. Бархатный сезон на морях, должен признаться, куда приятнее жаркого летнего зноя. Да и вино гораздо приятнее пьётся осенью. Обязательно вышлю тебе небольшой презент! Как поживаешь? Как Антон? Небось вернулся уже? Ты на него не сердись, прошу, во всём уже разобрались. К Ржевскому он ходил, чтоб репетировать постановку. А это ж сюрприз для меня был, я ничего не знал, только и видел эти перебежки между комнатами. А оно эвона как… Постановка, кстати, отличная получилась, порадовала молодёжь старую гвардию! И Антону бы не забрасывать это дело. Поэтому вот что предлагаю. Я уже послал весточку одному нашему общему знакомому — Саше Шульгину, всё-таки не последний человек в театре, чтоб он там пробы какие организовал для твоего Антона. Ну или подумайте над форматом, договоритесь, не мне тебя учить. Главное — не бросайте! И пришлите потом старику парочку билетов в партер…» Не вовремя, конечно, Захарьин решил уехать в отпуск, не сообщив Арсению важную информацию об истинных мотивах антоновского общения с каким-то омегой, может, и скандала бы не было. Но да ладно, в любом случае они с Антоном уже всё выяснили, хоть и лишнее подтверждение чужой верности приятно греет душу. Не то чтобы Арсений не поверил Антоновым словам, да и вообще не то чтобы это его дело, но просто как факт… Ой, всё. Нет у Антона любовника и нет. Вот и хорошо. А идея с театром, на самом деле, хорошая, даже отличная. Арсений и сам задумывался, захочет ли Антон выступать вне стен академии, но так и не стал развивать эту мысль, не зная, за что ухватиться. Ладно, честно говоря, и у него проскакивала мысль обратиться с этим вопросом к Саше, но постоянно откладывал, не зная отношения Антона к этой затее. И дело даже не в Антоновой жгучей ревности. Ему явно было бы не за что предъявить — давняя попытка в отношения уже несколько лет как переросла в крепкую дружбу. А с другой стороны — Антон ведь не в курсе их столь быстротечного романа, который хоть и был наполнен чувственным опытом, но закончился, не оставив за собой боли утраты. Да и на публику — ревновать как будто бы не к чему, они же оба омеги. Да и Захарьин уже написал Саше, отказываться как будто невежливо. И в любом случае принимать решение не Арсению, а Антону, его дело — предложить. Ну и глубоко внутри сидит то самое желание самому наконец увидеть Антона на сцене, посмотреть на его актёрскую игру и послушать тот самый монолог. Захарьин, будучи заядлым театралом, врать не будет, и коль уж он готов поручиться за Антона, то и Арсений будет рад сидеть на первом ряду и рукоплескать артисту. На этой волне воодушевления он решает не тянуть, и сразу же поговорить сначала с Антоном, и, получив его согласие, уже договариваться с Сашей о встрече. Он чуть ли не вприпрыжку добирается до Антоновой спальни, но её дверь неожиданно открывается, и он с размаху врезается в полуголое тело. Арсений болезненно шипит, потирая ушибленную руку, и поворачивается к неожиданной преграде, мгновенно забывая о недовольстве. До этого момента он думал, что привык к Антоновым кудрям. Да, безусловно, они ему идут и делают его внешность потрясающе очаровательной, но в целом ничего удивительного. По крайней мере, он старался себя в этом убеждать, но сейчас стало предельно ясно, как же сильно он ошибался! Но, скорее всего, только потому, что до этого Арсений видел их мокрыми всего один раз и тогда Антон не зачесывал своей огромной ладонью эти кудри назад, чтобы они непослушно падали обратно на лицо; и капелька воды не срывалась с самого кончика, приземляясь на голую грудь с торчащим соском и не катилась вниз, заставляя следить за собой взглядом. — Арс, ты не ушибся? — голос Антона звучит обеспокоенно, а его пальцы уже ощупывают арсеньевскую руку. В ответ он только мотает головой, пока взгляд скользит всё ниже. Возможно, рациональной части его мозга и не хотелось бы этого делать, но это выше его сил. Арсений уже видел Антона без майки, но не так близко, а тут… Катастрофа. Капельки уже не видно, зато отлично видно плоский живот, без кубиков, но вполне подтянутый, и, с одной стороны, очень хочется поскорее остановиться на кромке штанов, но её всё нет и нет, а с другой… От пупка вниз тянется дорожка волос, и они на вид такие мягкие, что Арсений не отказался бы потрогать их. Или потереться лицом. Или провести языком. Он пока не определился. Только с тем, что делать он этого, конечно же, не будет. Штаны всё-таки присутствуют, и это даже немного разочаровывающе, но они сидят на чужих бёдрах настолько низко, что обнажают выступающие подвздошные косточки. Арсений жалобно выдыхает, решительно не зная, что ему нравится рассматривать больше, поэтому взгляд его мечется из стороны в сторону. — Прости, я не одет, — виновато говорит Антон, но Арсений уверен, что ему не за что извиняться. — Только из душа вышел, а полотенец нет… Арсению даже зеркало не нужно, чтобы узнать, что он стремительно краснеет, — щёки и уши горят. — Я… Я, наверное, попозже зайду, — говорит куда-то в сторону, так и не решаясь пересечься взглядом с Антоном. Как же стыдно. В какой момент он сошёл с ума и превратился в спермотоксикозного подростка, залипающего на полуголое тело? Что дальше? Сдрочиться в карандаш от воспоминания об этом? Сознание упорно напоминает о том, что, в какое бы тело сейчас ни запихали его навязанного мужа, каким бы бархатным тоном он ни бормотал наставления, которые Арсений и сам бы мог спросонья декламировать, он всё ещё, ну, Антон, между ними всё ещё двенадцать лет разницы, и это как минимум нелогично и нечестно по отношению к нему — видеть в нём незнакомого нового человека. Бессознательное же на ультразвуке настаивает повиснуть у Антона на шее и проверить, удержит ли тот его вес. Запирается Арсений в спальне, даже забыв, зачем Антона искал и кто такой Саша Шульгин. *** — Вау, ты даже не написал, что Двинятин ответил на запрос! Мы же его полгода долбили, а он писал, чтобы мы не лезли в историю! — восхищённо перебирает коричневые листы Антон — где Двинятин только нашёл эту бумагу, ей лет, наверное, как ему самому. — Да это вот буквально месяца четыре как пришло… Мы тогда… — Арсений запинается. Он сам себе дал слово больше о том нелепом перерыве в переписке не заикаться, но, по ощущениям, именно в конце лета случилась просто прорва событий, и нет-нет, а в разговорах это всплывало. Впрочем, Антон расстроенным не выглядит, о Маркони они больше не вспоминали, а сам Арсений перестал думать, насколько ближе они могли бы стать, если бы пообщались ещё какое-то время письмами. Оказывается, на бумаге гораздо проще быть искренним, чем тет-а-тет в полумраке архива. — Ува-а-а, Арс, тут же переписки с твоим прадедом! И про тайную комнату во дворце!!! — Антон аж подпрыгивает на месте. — Давай найдём её?! — Это оружейная, и тайной она никакой не была, там просто рассохлись двери, и туда не могли попасть некоторое время, — с долей сочувствия говорит Арсений, наблюдая, как расстроенно вытягивается у Антона лицо. Кажется, вся его жизнь состоит из того, что он Антона расстраивает, и почему-то от этой мысли становится немного горько. Раньше бы его это определённо не волновало. Бессознательное опять издаёт полузадушенный звук. — Жалко… — То есть из всего написанного тебя только это зацепило? — фыркает Арсений. Вообще-то, Двинятин подтвердил документально несколько дыр в истории страны, и Арсений весьма самодовольно это всё уже внёс в их архив — к Двинятину даже не пришлось ехать. Хотя есть смутная догадка, что именно назначенная встреча с высокопоставленным лицом заставила затворника Двинятина выслать требуемые документы. — Ну нет, ещё описание внешности твоего прадеда. Дед Двинятина называет его иконой. Длинные ноги, бледная кожа, тёмные кудри и светлые глаза. И нос смешной. Ну правда икона, я с ним согласен. Антон ведь даже на него не смотрит. Улыбается загадочно в письмо, будто не сделал только что комплимент. И в кого это он вдруг такой смелый стал? Раньше кроме смущённых взглядов и дрожащих губ даже и намёков не было. — У меня… глаза по маминой линии, — зачем-то упорствует Арсений. Странно это, получать комплименты — особенно касательно внешности — он не просто привык. В какой-то момент они даже набили оскомину — все эти глаза, кудри, ноги. Но теперь, когда на это обратил внимание Антон, которому до этих глазкудрейног раньше было очень сильно до звезды… Который называл его кикиморой и шпалой… Странное ощущение. — М-угу, — ничего конкретного не отвечает Антон, и Арсений испытывает острое желание сменить тему. — Антон, а что ты планируешь делать с театром? У тебя же хорошо получалось, можно попытать счастья в столице. — Думаешь? А разве можно? — Антон поворачивается резко и с таким внезапным воодушевлением в глазах, что Арсений на мгновение впадает в ступор и перекатывает на языке озвученное. Нет, он не предложил Антону таблетку от всех болезней и трон в единоличное пользование. Тогда почему столько счастья на лице, возвращающего Антона к четырнадцатилетнему себе? — М-можно. Почему нет? Я, правда, не узнавал, какие там… — Но я же часть королевской семьи?! Разве я могу играть в театре? Арсений смотрит в огромные Антоновы глаза, а сам открывает и закрывает рот в каком-то глупом онемении. С одной стороны, члены королевской семьи имели массу увлечений, включая автомобили, лошадей, садоводство или же написание мемуаров о собственной жизни, но как будто бы в широкое медиапространство никто из них не стремился, предоставив эти сферы другим людям. С другой же, театр — не терроризм и не возглавление странной секты с поклонением макаронному божеству. Явных причин, по которым было бы «нельзя», даже Арсений навскидку не скажет — а он об ограничениях знает всё, и не по своей воле. Да и в груди поднимается забытый уже бунт — совсем немного, и диктовать правила здесь будет именно он, пусть отец с матерью и будут цокать за плечом в осуждающих тонах. А значит… — Почему нет? Мы же уже не те монархи, запертые в рамках традиций и собственного статуса. Даже, я бы сказал, — первые лица страны. Имеем же мы право на собственные слабости? — Это говорит мне человек, которого выдали замуж против его желания? — слишком быстро скисает Антон, и Арсений прикусывает язык — рановато он поднял вопрос свободы действий, это так. — Я… Уверен, что это был последний принудительный брак в нашей династии, — осторожно отвечает Арсений, не сразу понимая, что, избегая неудобного разговора, вырулил на ещё более ухабистый и опасный путь. — Ты позволишь нашему ребёнку выбирать себе партнёра? Это даже звучит как-то инородно. Арсений в принципе за всю свою жизнь не задумывался о ребёнке иначе, как о наследнике престола. Это всегда было галочкой в списке «сделать, чтобы отстали». А люди ведь заводят детей как продолжение любви, готовятся, стремятся к этому. Думают о том, как сделать так, чтобы их ребёнок рос в заботе и гармонии. Думают о том, что могут этому ребёнку дать. Арсений же, кажется, только в тридцать один понимает, что личность будущего короля всецело лежит на его плечах. — Я… Думаю, да. Ну… Я, конечно, буду бухтеть, если… Если там совсем будет партнёр кошмарный… То есть, ты понял?.. Хорошо, что полумрак архива скрывает в себе не только склад старых бумаг, но и начинающий расползаться румянец. Они с Антоном толком друг друга не касались, но обсуждают своих будущих детей. Ведь так? — Я… Я тоже хочу иметь отношение к этому ребёнку. Да что такое Антон вообще говорит? — Это же логично? Что ты будешь и так иметь к нему отношение? — Да ты понял. Что не собираюсь быть быком-осеменителем. И не сдам его тысяче нянек. Я буду его любить. Ну и воспитывать там… По мере сил. Своих, в смысле. Ни малейшего понимания, как в пару фраз от возможности выступления на сцене они перешли к перспективе будущего отцовства. И не абы какого — а друг с другом. Собственно, ну да, а для чего это вообще всё тут было задумано. Под просторной рубахой всё начинает гореть, и воротник уже неприятно липнет к шее, и прохлада архива никак положения не спасает. Однажды им всё же придётся к вопросу наследника вернуться. И, пусть Арсений уже когда-то решил для себя, что не сможет лечь в постель с человеком, к которому ничего не испытывает, совершенно непонятно, изменилось ли что-то сейчас. Собственные принципы или отношение к одному определённому человеку. Лишь богу известно, что там сейчас крутится в голове Антона и к каким выводам он там приходит, только голос у него по итогу наигранно высокий, а в глаза нет возможности заглянуть. — Значит, театр?! Здорово, Арс, я буду очень рад, если меня возьмут! *** «Если меня возьмут». Мама дорогая. Арсений раз за разом повторяет в голове эту фразу и сам же на неё фыркает. Ну что за прелесть наивная, ну неужели прямая приближённость ко дворцу никак не подпортила Антоновой веры в людей? Он на самом деле верит, что существует хоть один театр в стране, способный Антона не записать в свои ряды, оторвав с руками? Арсений бы с удовольствием на такой посмотрел. Чисто чтобы понять, в какой степени сумасшествия там находятся люди. Руководство главного городского театра диагнозами явно не увенчано. Саша в очередной раз помог без обходных путей выйти на верхушку, а Вячеслав Зарлыканович легко согласился на встречу. Антон весь изнервничался, повторяя, как Захарьин нахваливал столичные театры и их художественных руководителей, а Арсений так и не решился ему сообщить, что, вообще-то, Антон уже точно числится в основном составе вне зависимости от того, как он пройдёт кастинг. Политика такая политика. Собственно, Арсению даже не пришлось присутствовать при разговоре Дусмухаметова с Антоном — по одному доброму взгляду стало понятно, что обижать венценосную персону тут не собираются. Так что время ожидания Арсений коротал в общей зале в компании Шульгина. — Ты волнуешься. Почему ты волнуешься, Арсений? — подмигивает Саша и подталкивает поднос с высокими бокалами шампанского. — Может, мне стоило поговорить с Вячеславом Зарлыкановичем? — с сомнением тянет Арсений, хотя ещё полчаса назад уговаривал не волноваться Антона. — Антон сейчас сам не менее принц, чем ты. Так что его точно возьмут. Но не переживай за стеснительность мужа — худрук у нас золото, он полено научит рыдать Кончитой, провожающей Резанова. А Антон от Захарьина хорошие получил рекомендации. Поверь, это увидят. — Всё равно нервничаю. Понимаешь, у него так глаза горят, когда он рассказывает о театре и сцене, буквально светится весь. А если он ляпнет чего, или ему что-то не так скажут… Я не хочу, чтоб он расстраивался, — последнюю фразу Арсений говорит отчего-то тише, будто их кто-то может подслушать. Саша только хмыкает удивлённо, отпивает из бокала и задумчиво смотрит вдаль. — И давно у вас это всё? — спрашивает он через минуту тишины. — Что? — Помнится, раньше ты не особо заботился о его чувствах. — Это не… Слушай, я никогда не желал Антону ничего плохого. Просто хотел, чтобы он не был частью моей жизни. И это, кстати, было взаимно! Да, временами я был той ещё сукой, но Антон тоже давал миллион поводов на него злиться. — А сейчас что? Больше не злишься? — Саш, мы поскандалили буквально через три недели после его возвращения домой. А три недели мы продержались только потому, что практически не разговаривали друг с другом. Я даже влепил ему пощёчину, — Арсений усмехается, вспоминая эту внезапную ссору, которая сейчас больше воспринимается как что-то нелепое, чем обидное. — Но помирились же? — Да, сразу же. — М-м-м? — Саша тянет ухмылку, изгибая одну бровь. — Антон подобрал ключик к твоему замочку? — О боже, нет! — восклицает Арсений в возмущении, наконец понимая, о чём говорит Саша. — Избавь меня от этих отвратительных эвфемизмов! Пошляк! — Вообще-то я имел в виду замочек на твоём сердечке. И кто ещё из нас пошляк? Они оба смеются, и от этого немного легчает на душе, а общая атмосфера нервозности, которую сам же Арсений себе и накрутил, становится не такой давящей. — Ну а вообще как там у вас? — Мы друзья, Саш, — уверенно отвечает Арсений, больше даже убеждая в этом самого себя, чем Сашу. — Мы просто хорошие друзья. — Ну да, хорошие друзья именно так друг на друга и смотрят, как будто вы… Он не успевает договорить, потому что из коридора доносится громогласное женское: — Саша! Обернувшись к источнику голоса, Арсений замечает, как к ним спешно приближается средних лет женщина в брючном костюме и с папкой в руках. На ходу она поправляет свои узкие очки и в целом сейчас является олицетворением слов «порядок», «строгость» и «контроль». Скорее всего, администратор. Или кто-то из руководства. — Я тебя по всему театру ищу! Для кого я график примерки составляла? — ну точно администратор. — Бегом в гримёрку, портной ждать не будет! — Уже лечу, — мгновенно отвечает ей Саша, тут же выравниваясь и ставя пустой бокал обратно на поднос. — Прости, я совсем забыл. Но это ненадолго, я потом вернусь, — говорит он уже Арсению извиняющимся голосом. Саша скрывается в полумраке коридора, а бойкая женщина следует за ним, по пути оборачиваясь и тоже извиняясь перед Арсением за прерванный разговор. Тот понимающе кивает, глядя ей вслед, и остаётся наедине с собственными мыслями. Что-то долго Антона нет… Хотя, может, это и хорошо — если отказ, он вернулся бы быстро. А что, если пойти подождать его у кабинета Дусмухаметова? Нет, так он только сильнее распереживается и в какой-то момент обязательно прислонится ухом к двери в попытке услышать, о чём же они так долго беседуют. Арсений начинает мерить общую залу шагами, пытаясь объяснить самому себе, почему его так сильно это всё беспокоит. Почему в принципе за Антона так болит сердечко? Саша ведь прав, раньше всё было куда проще — каждый был сам за себя, а теперь… Всё изменилось. Друзья ведь волнуются друг о друге? Заботятся? Хотят друг для друга только наилучшего? Или где находится та самая грань, за которой уже что-то большее? Арсений раньше с альфами никогда не дружил — каждое знакомство ещё на этапе произношения имени подразумевало под собой либо деловой, либо романтический интерес, и там сразу понятно, чего ожидать. С Антоном же всё иначе. Хоть и Арсений пытался убедить Сашу, что характер их взаимоотношений с Антоном имеет сугубо дружескую природу, сам же он совершенно в этом не уверен. Тем более что дружба получается немного в одни ворота — Антон ведь в него влюблён. Конечно, можно понять его желание постоянно находиться рядом, говорить обо всём на свете, а ещё касаться. Антона много, он, кажется, заполнил собой всё свободное время и пространство, но это совершенно не кажется чем-то навязчивым или наглым. И если с чужими реакциями всё понятно, то к собственным вопросики имеются, даже с учётом того, что Арсений уже третий год скучает по простому человеческому теплу и ласке. Возможно, было бы проще, если бы Арсений тоже в Антона влюбился. Мысль внезапная, колкая заставляет прикусить губу. Любовь — она же не тумблер, самостоятельно не переключишь, появляется сама собой, хочешь ты этого или нет. Вот и Арсений понимает, что оптимальным вариантом были бы возникшие ответные чувства, которых у Арсения для Антона всё ещё нет. Только вот как назвать всю вот эту внезапно возникшую заботу? Ёкающее от радости на Антоновом лице сердце, желание воплотить в жизнь чужие мечты, перекатывающиеся в животе шары от случайных касаний, залипание на мышцы широкой спины? Как-то не очень уже вписывается как в доброту, так и в дружеские порывы. Но другое слово себе Арсений озвучить не в силах, даже подумать неловко, что вот так, спустя шестнадцать длинных лет, в течение которых мотало от ненависти до раздражения, возможно просто взять и… — Арс! Антон буквально несётся к нему с восторгом и радостью золотистого ретривера, и собственное сердце наконец отпускают все тревоги. Вот такой Антон совсем не кажется большим и взрослым, он же, очевидно, до одури счастливый ребёнок в теле грозного альфы, и Арсений расплывается в улыбке, расставив руки. Антон влетает в его объятия, чуть ли не снося с ног, сжимает крепко рёбра и подбородок знакомо укладывает на плечо. Как хорошо. — Ты классно пахнешь, — приглушённо говорит Антон куда-то за шиворот. — Спасибо, это новый парфюм. — Нет, именно ты… Ну, твой запах. Ну ты понял, — даже по голосу понятно, как же он смущается, и это кажется до щемящего очаровательным. — Понял. Ты тоже, кстати… — Арсений пытается вернуть комплимент, но слова вылетают изо рта быстрее, чем он осознаёт, что именно хочет сказать, поэтому обрывает фразу и прикусывает свой язык. Ладно, собственное смущение уже не кажется чем-то очаровательным со стороны. Антон разрывает объятия и продолжает светиться, поправляя пиджак. Прямо видно, что в нём бурлят эмоции и он только отмашки ждёт, чтоб наконец вывалить всю переполняющую его информацию. Ох, знал бы Арсений, что Антон так сильно и с ходу вовлечётся в театр, он бы сам написал лично каждому худруку в столице. — Ну, рассказывай. Тебя ведь взяли? Знаю, вопрос глупый, но я на всякий случай уточняю. — Взяли! Вячеслав Зарлыканович вообще отличный дядька. Сначала показался таким суровым, но потом мы так хорошо разговорились. Я ему и про постановки в академии рассказал, и про монолог, про импровизацию! Ему, кстати, так понравилась эта идея, что он даже сказал, что пообщается ещё с Зоханом на эту тему и, возможно, они даже что-то придумают вместе! Представляешь, если всё получится? Это же вообще что-то новое будет на настоящей театральной сцене! Ты ведь придёшь на моё выступление? — Даже не сомневайся, — уверенно отвечает Арсений, уже мысленно выкупая билеты на каждую постановку в сезоне. — Ой, а у тебя тут ресничка упала, — Антон указывает на его правый глаз, и Арсений аккуратно проводит пальцем по нижнему веку. — Всё, убрал? — Не-а, левее немного, — Антоново лицо очень близко. — А теперь? — Арсений для верности несколько раз трёт кожу в поисках неуловимой реснички, но Антон только мотает головой из стороны в сторону. — Нет, давай я сам. Только повернись к окну, а то плохо видно, — Антон за плечи его разворачивает к свету и наклоняется ещё ближе к лицу. Хотя куда уже ближе. Арсений чувствует чужое дыхание на своей щеке, и кажется, что стоит лишь немного вытянуть подбородок вперёд, и они смогут поцеловаться. Или нет — Антон, концентрируясь, высовывает кончик языка изо рта и хаотично облизывает свои губы. Он всегда так делает, когда прям сильно сосредоточен, но сейчас, когда он в считанных миллиметрах от лица Арсения, это выглядит уже не так безобидно. Слишком близко. Опять становится волнительно. — Ну вот, а говорил, что друзья, — позади Антона раздается голос Саши, который с довольной усмешкой идёт к ним. — Это не то, что ты подумал! — почему-то смущается Арсений, и Антон, тоже сконфузившись, отступает на один шаг. — А что я подумал? — картинно ехидничает Саша и вроде как хочет сказать что-то ещё, но его прерывает вдруг появившийся за спиной Вячеслав Зарлыканович. — Арсений Сергеевич! На одну минутку! Антон округляет глаза и, кажется, вжимает голову в плечи, словно Дусмухаметов только что озвучил ему одно, а Арсению выскажет разгромный монолог. Арсений же в принятом Дусмухаметовым решении не сомневается совершенно, но на всякий случай за Антона начинает переживать тоже. Дожили. Вячеслав Зарлыканович даже не уводит его далеко, буквально в соседнее помещение, оказавшееся залом почёта, где выставлены все награды за достижения театра и актёров в частности. — Хотел поблагодарить лично. За взнос в фонд. Он ещё совсем новый, но ваше участие привлекло к нему много внимания. Средства поступают со всех концов страны и даже зарубежья, я с полной ответственностью могу теперь взять больницу под свою опеку, — сразу переходит к делу Дусмухаметов и берёт с полки позолоченную статуэтку и благодарственное письмо. — Планировал на днях посетить дворец, но вы меня опередили. Не сочтите за скупость. Но знаю, что знаки благодарности в почёте у королевской семьи. Арсений неловко подхватывает неожиданный трофей и немного краснеет скулами. Отец в свои годы благотворительностью не увлекался, наседая больше на «выгодные инвестиции» и «долгосрочные вклады». Поэтому инициатива со взносом в фонд «Сердечко», организованный для помощи детям с онкологией, была сугубо личной и совершенно случайной — после очередного спектакля Арсений с программкой получил информационную распечатку о рождении этого фонда. И, что удивительно, никаких почестей он за это не ждал. — Благодарю вас… — И за Антона тоже. Я понимаю, что в рамках театра он ещё не проявил себя, но я знаком с Антоном Захарьиным. Мы частенько обсуждали возможность развития юмористического направления театральной сцены, но я и подумать не мог, что кто-то из королевской семьи поддержит эту инициативу. Это правда весьма воодушевляет. Уши горят всё то время, что Дусмухаметов мягко и как-то по-отечески его хвалит, будто Арсений в жизни ничего такого доброго не совершал. И будто его самого отец никогда так не хвалил. Что от правды не сильно далеко. Возвращаясь с двумя пригласительными на уже давно закрытую для продаж премьеру, он застаёт Антона в каком-то глупом остолбенении, зато Шульгин ухмыляется чересчур довольно — понятно, смущал его чем-то похабным, он умеет, а девственнику Антону много и не нужно. Пора вызволять его из лап этого содомита. — Антон, всё хорошо. Поехали домой. Кажется, Антона теперь не особо интересует результат разговора за соседней дверью. *** Антон удивительно тих всю дорогу до дворца. И ещё сверкает глазами, замирая любопытным взглядом на Арсеньевом профиле, — Арсений это видит лишь периферическим зрением, зато ощущает кожей всё сразу. Что за перемены могли произойти за те пять минут, что Арсений был с Дусмухаметовым? Даже чисто физически нельзя смутить человека за столь короткий срок. Впрочем, по приезде во дворец Арсений уже заинтригован этими взглядами настолько, что припирает Антона к стенке даже не фигурально, а ненавязчиво перегораживая пути отхода собственной грудью. — Давай, сознавайся, что произошло? Меня не было мгновение, а тебя как подменили. Антон ещё пытается пережевать собственные губы с особым энтузиазмом, но в итоге вообще вместо ответа спрашивает сам: — В каких отношениях ты был с Шульгиным? — А? Варюша застывает за спиной с полотенцами — несёт тёплые в уборные. Арсений неловко на неё косится, та пожимает плечами и опускает глаза вниз. Ну конечно, ни от кого во дворце характер их «дружбы» с Шульгиным не удалось скрыть, даже когда они уже действительно только дружили. — Зайдём ко мне, — цедит Арсений, разворачивает Антона спиной к себе и мягкими толчками меж лопаток направляет по лестнице в комнату, будто Антон не в состоянии её без этих толчков найти. Антон, к слову, не слишком и сопротивляется, ускоряя шаг и первым переступая порог погружённой в полумрак спальни. Свет Арсений не включает, хотя рука рефлекторно нащупывает кнопки на стене. Обсуждать столь щепетильную тему оказывается проще, когда Антон не пытается прожечь его голову насквозь глазами, и Арсений подходит к окну и лишь распахивает шторы, пуская по полу тусклые рваные полоски уличного освещения. — Что… Что он тебе сказал? — устало говорит Арсений, внутренне подбираясь — кажется, сейчас будет второй этап «разборки с бывшими», и, пусть лет с той поры прошло достаточно, какой-то невроз нарастает со стремительной скоростью. — Вы правда встречались? — спрашивает Антон, не решаясь сесть на кровать — маячит рядом, поглядывает на застеленную гладь, но в итоге делает широкий шаг к небольшому диванчику и плюхается на него. Арсению ничего не остаётся, как сесть рядом, отмечая, что интерьерный диван для спальни абсолютно не приспособлен для двух здоровых мужчин. — Ой, прости, это, наверное, прозвучало грубо? Я просто удивлён, вы же оба омеги и… — И что? — почему-то начинает защищаться Арсений, словно омеги — его единственный сексуальный интерес в жизни, который подвергается осуждению. — Ничего, — тут же осекается Антон. — Просто не ожидал. Он очень хорошо тебя знает. Повисает какая-то неприятная тишина, и Арсений испытывает сильное желание что-то сказать, но не может найти слов. Рассказать про вспыхнувший роман с Шульгиным, который закончился так же стремительно и больше походил на дружбу с привилегиями? Добиться, чем конкретно Саша поломал ему мужа? Попросить Антона покинуть спальню, потому что темнота, узкий диван и горячее Антоново дыхание внезапно смещают вектор мысли в какие-то совершенно непривычные стороны и соображать становится всё сложнее? — Сказал, что ты любишь поцелуи в шею. — Чего? На большее воздуха не хватает. В Арсении что-то умирает и снова рождается, чтобы воспроизвести проклятое «поцелуи в шею» от Антона и умереть снова. Почему-то именно это сочетание — настолько иррациональное, словно собранное из осколков разных вселенных — создаёт невероятный эффект, и Арсений едва сдерживает себя, чтобы в него не провалиться с головой. — Это странно так, знаешь. Тонуть в чувствах к тебе, столько раз представлять, каково это — тебя поцеловать, но ни разу не задуматься о том, что тебе нравится на самом деле, — Антон говорит тихо-тихо, приходится напрягать слух вдобавок к зрению — рассмотреть, что там на лице Антона, тоже невозможно. — А тут он сказал, и оно как-то вдруг… — Ты думал о том, чтобы меня поцеловать? — выцепляет только своё Арсений, отвечая ещё тише и практически не надеясь, что Антон его услышит. — Все последние два месяца особенно. Напряжённую тишину между ними можно сжать в кулак. — Мне показалось… Ты больше не хо… — Еле держусь, Арс. Ты даже пахнешь как-то иначе теперь, не могу понять почему, но я дурею рядом и постоянно хочу тебя касаться. И, знаешь, это совсем не так, как было два года назад, — тогда я даже рядом стоять боялся, неловко так было. Не знал, как поступить, что делать… Я даже не особо понимал, чего именно я хочу. Даже когда ты уже сидел у меня на коленях без рубашки. Слюна вязкая, тяжёлая, с трудом проглатывается, позволяя просипеть очевидное: — А сейчас понимаешь? — Сейчас понимаю, — уверенно говорит Антон, и кудряшки в темноте колышутся от кивка. — Что тебе нравится, Арс? Расскажешь? Мы же оба понимаем, что рано или поздно разделим постель. Так пусть это будет приятно. Арсений был неправ, когда думал, что у Антона выросло только тело, сохранив в себе всё того же нелепого пацана. Перед ним сидит молодой половозрелый альфа, а разговор задевает такие далёкие уголки души, что трепет внутри ощущается не просто забытым, а почти неизведанным. — Это так… неловко, — раньше Арсению казалось, что он и «неловко» находятся на разных концах измерительной шкалы. Но даже от мелькнувшей картинки, что он может рассказывать Антону о том, что и как ему нравится, веет таким абсурдом, что «неловко» лишь на долю процента отражает настоящее состояние. — А Шульгину было не неловко? Антон умеет не осуждать. В его голосе мягкость и капелька смущения, что делают его слова из ревнивого укола — томительной просьбой. И отказать в ней у Арсения не находится сил. — Мы тогда словно изучали чувственность собственных тел. У меня впервые был партнёр, который мог слышать, и я мог не опасаться… Не опасаться его касаний. Но рядом со мной не было альфы, и течки стали обостряться. Дошло до того, что я мало что соображал и дико мучился. Саша тогда стал для меня спасением. Он не только был чувственным и терпеливым партнёром, но и не пытался перейти черту, потому что ему… Ему не было это нужно, понимаешь? — почему-то внезапная, навеянная темнотой и тишиной искренность с каждым словом начинает казаться излишней, но обрывать на половине начатый монолог — это моветон, хотя думать о манерах сейчас дело последнее. Только Антон снова качает кудряшками и никаких претензий к откровенности не выказывает. Даже наоборот — излишне жадно впитывает каждое слово, кажется, даже шевелит губами, пробуя их на вкус. Почему-то думать об этом невыносимо до затруднённого дыхания от кома в горле. — В мои течки, в особые периоды он всегда был рядом, чтобы… Чтобы просто помочь это пережить, — подбирает выражения Арсений, но оказывается прерван внезапным: — Я знаю. Я видел. Голова ещё ничего не осознала, а сердце уже начинает трепыхаться волнением. Антон определённо не понимает, о чём говорит, но почему-то эти слова всё равно в Арсении откликаются. — Что… Что ты знаешь? — заходит с вопроса попроще он, потому что «видеть» Антону определённо было нечего — между ними с Сашкой остались лишь нежные касания, столь далёкие от бурного проявления их тогдашней передружбы. — Твою… Тебя с Шульгиным. На мой день рождения. Я видел тебя тогда, Арс. Оно… Оно тогда всё и началось. — Началось… Что? Антон сглатывает очень шумно, наклоняет голову, вытягивая шею, и с натугой выдыхает. Незрелые пацаны так не выдыхают. — Мои к тебе чувства. Незрелые пацаны так не признаю́тся в лоб. Совершенно обезоруживающе, и остаётся лишь сглотнуть ком в горле, чтобы осторожно спросить: — Почему тогда? — Я впервые увидел тебя другим. Таким открытым и чувственным. Нуждающимся в заботе. И у меня мир перевернулся. — Ты же понимаешь, что это течка? Влияние гормонов? — Конечно, я тоже убеждал себя в этом, — Антон на секунду горько усмехается. — Думал, что пройдёт. И ты говорил, что пройдёт. А оно всё не проходит, значит, не в гормонах дело? То, что я чувствую… Это не только физиология. Внутри Арсения происходит революция — он чувствует так много всего одновременно, что голова начинает кружиться. Антон вызывает в нём невероятный прилив нежности и трепета, а в груди разливается тепло. Сердце отчего-то безумно колотится, пальцы перебирают друг друга, а ещё очень хочется к Антону прикоснуться, но он не решается. В комнате насыщенно пахнет пряностью, и Арсений совершенно по-нищенски надеется, что, если оставить окна закрытыми, аромат продержится до самого утра. Никакие адекватные мысли в голове больше не формулируются. — Я… Я не знаю, что сказать тебе. Шуршит ткань, Антон поворачивается, и опять его лицо оказывается слишком близко. У него очень пухлые губы. Арсений невольно облизывает свои. Антон смотрит так пристально, будто ловит каждый его неровный вдох. — Тогда ничего не говори. Губы Антона вжимаются в собственные, и Арсений забывает, как дышать. Он замирает, а тепло, растёкшееся в груди, проваливается в живот, и внутренний омега радостно верещит. И внезапно возникает желание хоть ненадолго выбросить всё из головы, принять ласку и ответить на поцелуй, но Антон уже отстраняется. — Прости, я… видимо, не так всё понял, — загробным голосом говорит Антон куда-то в пол, бесполезно отодвигаясь по крошечному дивану подальше, а всё внутри Арсения резко протестует от такого поворота. — Антон, — выдыхает он, и даже различимый в полумраке потухший взгляд напротив делает почти физически больно, — поцелуй уже меня нормально. Арсений не уверен, что не пожалеет об этом позже, но сейчас пухлые губы накрывают его, а Антон всем телом плотно прижимается, запуская руку в волосы на затылке, и если это ощущается таким нужным и приятным, то к чёрту сомнения. Он приоткрывает рот, и Антон тут же прихватывает его нижнюю губу и языком изучающе по ней проводит, а потом повторяет то же самое и с верхней. Да, неуклюже, а ещё мокро — Антон целуется на троечку, но отстраняться нет никакого желания. Кажется, что, как только они разорвут поцелуй, суровая реальность, где это всё не должно происходить, свалится Арсению прямо на голову, угрожая раздавить на месте. Поэтому он закрывает глаза и просто делает как чувствует. В Антоне, конечно, энтузиазма хоть отбавляй, и он спешит, ненамеренно превращая поцелуй в мокрую возню, и Арсений тормозит его, слегка прикусывая губу и не позволяя чужому языку беспорядочно елозить в его рту, и наконец показывает, как именно ему нравится. Сначала неторопливо, почти сдержанно, будто пытаясь распробовать на вкус, посасывать губу, едва добавляя язык. Потом плавно углублять поцелуй, чуть шире открывая рот, и с каждым движением всё больше распалять друг друга. Антон, как послушный ученик, старательно повторяет, и теперь это ощущается действительно хорошо, его пряный аромат становится чуть ярче, и Арсений не сдерживается — коротко стонет в чужой рот. Антон тоже, видимо, входит во вкус и довольно мычит в губы, и от этого звука у Арсения в животе всё затягивается в узел, а по позвоночнику бегут мурашки. Такими темпами ещё немного и эти приятные отголоски рискуют оформиться в полноценное возбуждение, и сейчас на волне эндорфинов это и не кажется плохой идеей, но потом Арсений точно себя изведёт. Не без сожаления он отстраняется, разрывая поцелуй, и Антон совершенно трогательно продолжает тянуться за ним, не желая прекращать ласку. Он открывает глаза и тут же смущённо отводит взгляд, снова отодвигаясь по дивану. Арсений полностью его понимает — слово «неловкость» может стать его жизненным кредо, потому что за этот вечер он, кажется, испытал все его оттенки. Особенно явно, когда губы всё ещё горят от поцелуя, и Арсений совсем не может с ходу объяснить себе, что только что произошло. Антон, судя по его несчастному виду, тоже топит себя в самокопании, заламывая пальцы. — Антон, тебе, наверное, пора к себе. — Да? Да, пора, — он тяжело вздыхает, и, бросив напоследок несчастный взгляд, встаёт со злополучного дивана, и делает шаг к двери. — Эй, я не выгоняю тебя. Просто… — теперь очередь Арсения так же тяжело вздыхать. — Мне надо разобраться со многим в собственной голове, и я не уверен, что готов поделиться этим с тобой. Пока что. — Я понимаю, — кивок и короткая улыбка. — Пожалуй, мне тоже нужно подумать. Тогда… Спокойной ночи, Арс. — Спокойной ночи, Антон.