Павлин королевский

— Я просто смотрю в твои глаза и вижу в них любовь, понимаешь? Мне не надо задавать вопрос, чтобы узнать об этом, мне не надо доказательств, чтобы поверить. Я знаю, что ты тот самый человек, и просто счастлив от того, что встретил тебя. Деревья сегодня отчаянно шумные. Но даже они не в силах перебить звучащее признание в любви — остальные-то все слушают, замерев и приоткрыв рот. Свадьба лучшего друга всё-таки сильно отличается от собственной. Хотел бы Антон тоже собрать из миллиарда существующих слов те самые, которые можно сказать своему возлюбленному, только чтобы их заранее никто на бумажке не прописывал и не заставлял заучивать наизусть. Дима и Катя целуются под гвалт присутствующих, словно окружение сняли с паузы и добавили звук, — в воздух летят букеты, кто-то бросается крупой, а присутствующие дети почему-то пуляют в счастливых молодожёнов мягких плюшевых медведей. Последнее вообще какая-то дурь, учитывая царящую вокруг слякоть — весна в этом году какая-то тоскливая, как раз под стать настроению. Уже под вечер, когда танцы правят основной развлекательной программой всецело, Антон урывает минутку, чтобы поговорить с Димой лично — официальные поздравления, на которые для королевской четы было выделено специальное время, он за разговор не считает, а до этого друг носился как оголтелый со всеми организационными делами, не в силах отвлечься. Но сейчас наконец он может расслабиться и влить в себя отставленный джин — в течение этого времяпровождения Антон его и застаёт. И — чем ценна их дружба — не требуется заводить разговор с каких-то расшаркиваний. Они всегда общаются так, будто виделись буквально минут двадцать назад. Даже если по факту удавалось пересечься лишь раз в месяц. — Как я затрахался, не описать. Завидую, что вам не пришлось через это пройти, ты не представляешь, какой это кошмар. Антон фыркает, но как-то без энтузиазма. Он бы многое отдал, чтобы потрахаться с организацией свадьбы, но только бы сама свадьба была настоящей. — Всё познаётся в сравнении. Катя очень красивая, слов нет. Я думаю, она этим платьем введёт в город новую моду. — А я? Я-то красивый? — картинно вскидывает брови Дима. — Ты затрахавшийся, — честно отвечает Антон, и они оба начинают ржать в свои стаканы. — Спасибо, что пришли. Это много значит — королевская пара на свадьбе. — Да брось, я не смог бы пропустить. — Да кто знает, может, вам нельзя. Арсений вроде вообще не обяза… — Дима запинается и, кажется, начинает размышлять, насколько этично продолжить предложение. Антон знает эти вопросы просто вдоль и поперёк — он их слушает со злополучных шестнадцати лет. Только вот ответы начинают немного меняться, а конкретики так и нет. — А чего Арсений? Потрясающий вопрос. Антон и ответить решает так же. Пожимает плечами и неопределённо улыбается. Ему бы самому разобраться, а потом уже озвучивать официальные или не очень версии. — Капец, конечно, — удручённо выдыхает Дима. — Но, если что, я видел, как вы сосались утром. Не очень похоже на предыдущее положение дел, где ты понятия не имеешь, чё происходит. Если закрыть глаза, то можно сделать вид, что Димы рядом нет и неудобный вопрос никто не озвучивал. А значит, не надо так отчаянно потеть и искать приемлемый ответ. Только вот в получившейся темноте всплывают картинки смятенного Арсеньева лица с покрасневшими губами, и сохранять хладнокровие становится практически невозможно. — Мы не сосались. Это был достаточно целомудренный лёгкий поцелуй в губы. — Я стоял больше минуты, вы меня так и не заметили. Потом ушёл, вдруг бы вы там… — Дим! — полностью рассекреченный Антон дёргает рукой со стаканом и заливает джином манжету. — Да сложно всё, честно. Я бы сказал, что это первый поцелуй за долгое время. — Ладно. Я сегодня уже женился, моя благоверная кружится с отцом в толпе, позволяя мне нажраться в углу, так что я готов выслушать эту потрясающую историю. Под понятие «потрясающей истории» это подходит весьма со скрипом. Ну как вот объяснить, что какими-то невероятными поворотами судьбы они с Арсением оказались вместе на крошечном диване в его спальне, где силами всё той же судьбы пришли к своему первому добровольному поцелую? Что потом были два месяца затишья, в течение которых Антон уже решил, что случившееся ему привиделось или в голове Арсения интерпретировалось как жесточайшая ошибка — точно такая же, как тогда, перед отъездом? Антон не может даже объяснить, почему так долго терпел, боясь поднять эту тему и довольствуясь лишь беседами и робкими касаниями рук, потому что, когда в особо холодный вечер Арсений в полудрёме у камина потянулся губами к Антоновой щеке, выглядело это всё так, будто никакого перерыва и не было. Неисповедимы пути Господни и хитросплетения Арсеньевой мысли. Целоваться чаще они не стали. Но дистанция между ними сократилась до считаных сантиметров, а разговоры становились всё откровеннее. Возможно, это и пугало — по флёру загадочности Арсения видно, насколько далеко они находятся друг от друга в плане опыта и как мало на самом деле может дать ему Антон. Казалось, что он даже целуется плохо! Впрочем, а где бы ему тренироваться, не на помидорах же? Ни одна теория, проглоченная в академии — а рядом с книгами о театральном искусстве у Зохана на полке оказалось немало и иного типа литературы — не сравнится с практикой, и рядом с таким вот мастодонтом любви Антон начал теряться и, как следствие, стесняться. Арсений, легко считав эти эмоции, в зону комфорта не лез и на дальнейших поцелуях никак не настаивал. Чем больше я знаю, тем больше я понимаю, что ничего не знаю. Вот эта мудрость по полной сейчас отражала сущность Антона, утопающего в собственной скованности. А когда-то он считал, что главной проблемой их отношений будет равнодушие Арсения. Дима этот сбитый монолог выслушивает терпеливо, меняя джин в руке на сигарету и обратно. Даже неловкое то, что и сегодняшний поцелуй был робкой Арсеньевой инициативой, побуждённой, возможно, романтикой дня или окончательно испитым терпением, Антон Диме рассказывает и сам же расстроенно вздыхает — ну какой дурак. Возможно, не бойся он открыть рот и обсудить характер их взаимоотношений, не пришлось бы тянуть пятый месяц в неопределённости. Правда, и сам Арсений на подобный разговор так и не выводит. Димка друг. Димка уже набирает воздуха в грудь, наверняка чтобы выдать какой-то очередной совет — возможно, даже действенный и способный преломить эту череду страха и смущения. Но толпа именно в этот момент выплёвывает из себя гибкое тело, и к Антонову плечу жмётся чудовищно горячая грудь, а ухо обжигает смесью алкоголя и цветов. — Устал. Мне кажется, я танцевал с каждым гостем, который здесь присутствует. Даже с твоим отцом, Дим, — выдыхает Арсений, позволяя себе расслабиться и повиснуть всем телом — Антон перехватывает его за талию и привлекает к себе. Красные щёки и блестящие глаза — Арсений изрядно захмелел, и Антон не может удержаться от улыбки, убирая второй рукой из растрёпанных кудряшек запутавшийся стебелёк ромашки. — Ты нарасхват, — нежно говорит Антон и замечает, как вытягивается лицо Димы за спиной Арсения. Антон и сам чувствует в себе эту резкую смену голоса и своих ощущений в принципе, но влиять на это, кажется, не в состоянии совершенно. Арсений же никаких Дим больше не замечает и жмётся к руке всё плотнее. — Я бы где-нибудь спрятался. Где попрохладнее и есть вода. На растерянное пожимание плечами Дима реагирует лишь закатанными глазами. Ну что поделать, если у Антона вдруг резко поменялись приоритеты? И увести Арсения на мансарду, подальше от народа, чтобы вместе забиться на плетёный диван, гораздо интереснее, чем копаться в собственной голове. — Может, хочешь уехать домой? — озвучивает скорее собственное желание Антон. Время движется к полуночи, а социальными контактами он пресытился на неделю вперёд. Правда, тёплый бок и внезапная близость Арсения немного гасят этот порыв уехать — становится очень хорошо и непривычно спокойно. — Пока можно остаться. Я ещё не со всеми потанцевал. — Господи, ты же только что сказал, что едва вырвался из этого порочного круга, потанцевав со всеми на свете! — смеётся Антон, расслабляясь ещё сильнее — на плечо укладывается голова, и воздух вокруг заполняется одним-единственным запахом. — Кроме тебя. Невероятный такой. С разгоном от высокомерия до интимного шёпота в секунды — Антон за эти пять месяцев об Арсении узнал больше, чем за все шестнадцать лет знакомства, но, по ощущению, всё ещё бежит, а цель маячит где-то вдалеке. Пусть и руки свои изящные навстречу уже протягивает. — Я с удовольствием с тобой потанцую, ты же знаешь. — А поцелуешь? Антон пытается вдохнуть, но в груди пережимает. Конечно, он хочет Арсения поцеловать. И будет делать это в любой момент, как только поймёт, как не умирать каждый раз, когда это происходит. Бойтесь своих желаний, как говорится. Какой он был смелый, представляя в академии, что вернётся и покажет себя во всей своей дерзкой и самоуверенной ипостаси. — Поцелую, обязательно, — противореча собственным страхам, говорит Антон, стараясь дрожью не выдать волнение. — Что между нами происходит, как ты думаешь? Антон думает, что до последнего пытался этого вопроса избежать, хотя это и было то единственное, что он хотел понять больше всего. — Не знаю. Притяжение? — шепчет он, носом пытаясь спрятаться в торчащих кудряшках, словно это сможет его защитить от собственного смущения. — Хорошее слово. Мне нравится. Полноценно характеризует. Впрочем, со словами ты обращаешься уже лучше меня… — Завязывай, ты просто пьян, я, наоборот, не могу и двух слов связать, когда пытаюсь разобраться. — Кто бы говорил, ты сосёшь джин весь вечер, — фыркает Арсений, и это правда — пусть он и сверкает алыми щеками, на алкоголь налегает в основном Антон. Хотя разум сейчас на удивление чист. — Я пытаюсь понять. Ты вернулся из академии таким взрослым, самодостаточным. Но только дело заходит куда-то дальше касаний, как ты уходишь в себя. Конечно, не было и шанса, что удастся эту тему замять. И, возможно, сейчас, когда они оба расслаблены алкоголем и сближены очередным узким диваном, есть возможность добиться ответов хотя бы от одного из них. — Когда мои чувства не имели ответа, было легче их проявлять — шансов не было даже при ошибке. Но сейчас я умнее, а ты… — А я? — тихо переспрашивает Арсений. — А ты ко мне ближе. И, кажется, сейчас реальны любые варианты развития событий. Арсений шумно выдыхает, возится в объятиях — всё же быстро замёрз, и лучше бы его в самом деле уже увезти во дворец. — Но я ведь так и не озвучил тебе своих чувств, — немного виновато говорит он, но Антон ощущает лишь крошечный укольчик в районе сердца. Да. Арсений ни словом не обмолвился ни о том, что он чувствует, ни о том, как поменялось его отношение к их браку и Антону в частности. Даже о том, как он видит висящую над ними миссию зачатия наследника, — ни слова, ни намёка. Всё так. Только вот — как там говорил Дима? — Антону не надо спрашивать и не надо ничего доказывать. Он видит, как Арсений смягчился и открылся, как тянется к нему — сознательно или же нет, кто же разберёт — как позволяет всё крепче прижиматься Антону самому, как поощряет робкие Антоновы ухаживания. Что бы сейчас ни творилось у Арсения в голове, как бы для себя он всё это ни называл, больше всего это походит на… — Не озвучил, — мягко отвечает Антон. — Но это совсем не обязательно. — И тебя это, м-м-м… не беспокоит? — Арс, меня беспокоит любое взаимодействие с тобой. Ну не в смысле, что с тобой что-то не так, просто я… — чёртов джин, который отключает фильтр произносимого, из-за чего снова приходится краснеть. — Я боюсь что-то сделать не так. — И поэтому выбираешь не делать ничего, — не вопрос, а констатация факта. Антон уже открывает рот, чтобы возразить, но смысл доходит раньше, так что получается лишь признать поражение и вздохнуть с разочарованием. В самом себе, конечно, не в Арсении. — Знаешь, Антон, у меня нет привычки первым проявлять инициативу, ну, потому что никогда не было такой необходимости, — Арсений хмыкает, заглядывая прямо в глаза Антону, пока сам он мечтает слиться с окружением. — С тобой же всё иначе. Это… интересно. Но, знаешь, есть такое выражение — кто не рискует, тот не занимается страстным сексом. Что? Это ведь не послышалась? — Что? — глупо повторяет вслух Антон единственную возникшую мысль. Да и как такое может послышаться? — Ой, или там про шампанское было… — Арсений смеётся, зарываясь лицом в Антоново плечо. Что вообще происходит? Антон сидит истуканом, не зная, что ответить. Конечно, в каждой шутке есть доля правды, и осталось только каким-то образом выяснить, насколько велика эта доля в арсеньевской. Но сама мысль, что Арсений говорит с ним о сексе — о сексе, простигосподи, — обжигает сознание, вгоняя в ступор. Пусть и разговором это сложно назвать, но внутренний альфа с ума сходит не меньше. Всё-таки в воображении это всё представляется гораздо проще, там и слова всегда какие-то находятся, а когда вот так в лоб, без предупреждения… — Эй, ты чего задумался? — Арсений ласково улыбается, будто и не вкидывал никаких провокаций, заставляющих сидеть и экстренно учиться с ними жить, и поправляет ему чёлку. — Пойдём, я хочу свой обещанный танец. Он встаёт, забирая с собой тепло тела и нежный флёр тонкого омежьего аромата, и протягивает Антону руку. Не раздумывая, он обхватывает чужую ладонь своей и принимает приглашение, уже привычно обнимая Арсения за талию. — Влажная, — говорит Арсений, шевеля пальцами. — Ой, прости, всегда потеют, когда нервничаю, — Антон пытается освободить ладонь из захвата, чтобы хотя бы вытереть её о штанину, но Арсений вдруг сжимает свою, не позволяя этого сделать. — Не надо, мне… не мешает. — Точно? Я могу сбегать помыть руки. — Антон, — Арсений даже не закатывает глаза, когда так проникновенно говорит его имя. — Это мелочи. А я не какой-то там музейный экспонат. Поэтому смотреть и трогать разрешается, не упускай возможность. Улыбка у него совсем хитрая, и взгляд лисий, а Антон не может отделаться от мысли, что в последнее время многие фразы Арсения очень уж двусмысленно звучат. Но задуматься о причинах этого не получается, потому что его уже тянут в толпу, а музыка заглушает мысли, и не остаётся ничего, кроме как поддаться общему настроению праздника и веселья. *** В зрительном зале аншлаг. Антон нервно теребит тесёмки на своей рубашке, одним глазком выглядывая из-за кулис, и чувствует, как его начинает мутить от волнения. Вообще кажется, что вся Антонова жизнь состоит из сплошных переживаний — дома Арсений, а в театре сцена. Последнюю неделю он даже спит тревожно, видя во снах ужасные ситуации, как он забывает текст; а когда просыпается — судорожно пытается его вспомнить. Сегодня одновременно и премьера нового спектакля, и актёрский дебют Антона перед таким количеством зрителей. И ладно просто незнакомцы, но первый ряд занят людьми, которые ему небезразличны и перед которыми совершенно не хочется упасть в грязь лицом. Сергей Александрович сурово оглядывает сцену, то и дело посматривая на наручные часы, будто куда-то торопится, — не будучи поклонником театра, он явно пришёл сюда не по своей воле, а скорее по просьбе жены, которая сидит рядом. Дальше места родителей, и мама что-то увлечённо рассказывает отцу, активно жестикулируя. Дима с Катей тоже тут, и даже Макар со своей новой пассией — все нарядные и красивые, и Антон всё ещё не может поверить, что они все пришли в театр ради него. Даже Зохан с супругой приехали! И от такого обилия знакомых лиц пустое место в середине ряда слишком явно бросается в глаза. До начала минут пятнадцать. Может ли Арсений опоздать? Вероятно, но это совершенно не в его стиле. Может ли Арсений в принципе не прийти? На самом деле Арсений может всё, что угодно, но от такого варианта на душе становится ещё паршивее, поэтому Антон всё-таки надеется на опоздание. — Эй, Антон! — позади звучит громкий шёпот, и Антон отвлекается от задумчивого созерцания зрительного зала. — К тебе тут пришли. Саша машет ему рукой, мол, следуй за мной, и ведёт его в одну из комнат за сценой. Антон ничего не спрашивает, просто горит надеждой увидеть одного-единственного человека и, если честно, готов разрыдаться от облегчения, когда она оправдывается. — Привет, — выдыхает Арсений куда-то ему в ухо, когда Антон приветственно заключает его в объятия. — Привет, — отвечает он, чувствуя, как тревога медленно ослабляет свои тиски и голова хоть немного проясняется. Арсений сейчас пахнет спокойствием. — Голуби, милуйтесь поскорее, — опять звучит голос Саши, вырывая из неги умиротворения. — Вряд ли вы что-то успеете, но если успеете, то я заранее восхищён, потому что у вас минут пять, а я за дверью! Смех Арсения заглушает дверной щелчок, а Антон сжимает его ещё крепче в попытках снова поймать это ощущение душевного покоя. — Ох, полегче, раздавишь. — Прости, — шепчет Антон, утыкаясь носом ему в висок и ослабляя объятия. — Я боялся, что ты не придёшь. — Я не мог не. И Арсений вроде бы не сказал ничего такого, только вот от подобного признания сердце начинает биться быстрее. А ещё в голову ударяет внезапное осознание, что они так близко друг к другу, а Антонова нервозность по этому поводу абсолютно не подскакивает до небес, как обычно. Видимо, математика работает и в этом случае — переживания по поводу спектакля наложились на тревоги насчет взаимодействия с Арсением, а в результате почти получилось успокоиться. Минус на минус даёт плюс. — Почему ты вообще не в зале? Всё равно увидел бы меня на сцене. — Да ты так рано подорвался и укатил из дома, что мы даже и не увиделись утром. А разве могу я оставить своего мужа без пожелания удачи? — Арсений играет интонациями, а Антон умирает и восстаёт из мёртвых, слыша, как его называют «своим мужем». — Тогда пожелай. — Антон, удачи тебе, — Арсений отстраняется, укладывая руки на горящие Антоновы скулы, и заглядывает в глаза. — Ни пуха ни пера. — К чёрту! — отвечает он и тянется губами за коротким поцелуем, а Арсений дарит ему сразу несколько. — И ещё, — в его глазах блестит хитринка, — так сказать, для мотивации на отличную актёрскую игру… У меня на поздний вечер есть кое-какие планы, и я был бы не против, если бы ты составил мне компанию. *** Паршивая интрига. Паршивая интрига, которая чуть не сгубила всю премьеру — Антон совершенно по-детски больше поглядывал на первый ряд, чем на своих коллег по сцене. Словно на лице Арсения будут ответы. Словно Антон сам догадается, какие могут быть планы, в которых Антон тоже участвует. Хорошо, что это только вторая его постановка и сильно значимой роли ему не выдали. И хорошо, что это первая в театре абсурдная комедия — в ней его растерянность считывается как шутка, так что завершается всё овациями, и даже Зохан довольно привстаёт со своего места и часто кивает. На третьем круге поклонов Антон чувствует, что у него рубашка мокрая уже насквозь. Сцена — эндорфины бешеные. Люди кругом, жадные взгляды. Кажется, примерно так выглядит Арсений на каждом светском мероприятии, неуловимо привлекая к себе внимание одним только видом. Антон раньше не понимал. Антон раньше думал, что Арсений — павлин королевский и только и хочет, что красоваться своим хвостом. Теперь, выходит, Антон тоже — тот ещё павлин. Тоже королевский. Закулисье он проживает еле-еле. Это уже традиция, когда каждое выступление надо обмыть в гримёрках, обсудить до последнего взмаха руки, поделить цветы и подарки. Антон беспокойно рассекает помещение, вымученно улыбаясь каждому, кто поздравляет его с дебютом, — первый спектакль с крошечной ролью все, включая Антона, в расчёт решили не брать — и отбивается от цветов. Оказывается, он безумно устал, и тут ещё вопрос — от груза ответственности или от волнения в целом. Правда, в какой-то момент Антон уже настолько себя изнуряет, что не остаётся сил даже на переживания. Понимая, что вся семья уже давно уехала во дворец, Антон выходит на пустую парковку и садится в одинокий чёрный автомобиль, терпеливо мокнущий под мелким дождём. Дворец предсказуемо встречает тёмными окнами. По позвоночнику пробегают мурашки — а вдруг он опоздал? Арсений ждал да не дождался, а завтра вообще передумает, с него станется, Антон уже ничему не удивится — Арсений же. Но на самом деле Антон знает — ничего Арсений не передумал. Не тот у него был взгляд. Не тот. Варенька встречает Антона на втором этаже и тут же расплывается в улыбке. Мягче она стала в сто крат с тех пор, как Антон вернулся из академии, и прямая взаимосвязь отдаётся теплом понимания каждый раз — можно быть полным дураком, но всё равно понять, что всё завязано на Арсении. И это не может не радовать, особенно при воспоминании о том, как холодна и официозна была Варя в первый год пребывания Антона во дворце. — В ванную пожалуйте, подготовила всё, отдыхайте, Антон Андреич, свет мой, промокли совсем! — говорит она и удаляется в сторону комнат для прислуги — её рабочий день уже давно закончился, а ничего экстренного явно не планируется. Антон автоматически бредёт в ванную, вспоминая, когда вообще его направляли мыться по приходе, как малыша. Кажется, действительно, лет в четырнадцать, да и то когда он заваливался в поместье грязный до вихров на макушке. А сейчас у него даже плечи не успело заморосить. Но ванна сейчас не помешает точно — пропотел он знатно, и как будто переться к Арсению, какие бы ни были у него планы, в таком состоянии как минимум невежливо. Как максимум — стрёмно. Огромная пенная ванна заставляет откинуть любые сомнения и переживания хотя бы на недолгое время. Дворцовый ритуал купания — это вообще что-то невероятное. Даже будучи герцогом и имея возможность осуществить для себя привилегированные банные процедуры, он не представлял, как это происходит во дворце. Варюше точно можно вписывать в свой список непревзойдённых талантов магию организации помывочных мероприятий. И ароматные масла, и настройка света, и тихая музыка, больше похожая на пение птиц и шум ветра. Шапки разноцветной пены, пушистые свёртки полотенец, подготовленный перекус, на удивление, трезвый — на столике рядом с широкими бортиками стоит поднос с кувшином сока и стаканами, чуть правее огромное блюдо с фруктами. Даже Антону, как не особому фанату столь модных в последние пару лет СПА-процедур, хочется заныть от накатывающей эйфории. Всё подготовленное больше похоже на рай, и привыкнуть к этому никак не получается. Антон даже не до конца уверен, что плюхнулся в облако пены до того, как скинул с себя одежду, — раздевался он точно в полёте. В полёте же и запихал в рот крупную алую клубничину. Нега от горячей воды сравнима только с аплодисментами после спектакля. Такое же море жара и комфорта, всеобъемлющее и ласковое, пахнет цветами и духами, отдаёт на языке кислятиной волнения. Или клубники. И наивно кажется, что лучше этот вечер не сделает уже ничего. И в тихом спящем дворце меньше всего сейчас ожидается приоткрывающаяся дверь и крадущийся Арсений за ней. Антон чуть не давится куском яблока и сам весь как-то скукоживается, пусть пена и не думает оседать, — привычки заходить друг к другу во время купания за ними не водилось. — Ар!.. — Тш-ш, не кричи, — лукаво улыбается Арсений и даже прикладывает длинный палец к губам. Кто из них двоих актёр, спрашивается. Короткий халат Антон замечает лишь на мгновение — Арсений плотно прикрывает дверь и тут же берётся за пояс. — Ч-что? Что ты…? — Антон едва успевает опустить взгляд, чтобы в полной мере лицезреть стекающую по обнажённым стройным ногам шёлковую ткань. Поднять глаза получается не с первого раза, и то лишь когда холодные ступни ненавязчиво касаются его голеней под водой, а Арсений тянется и укладывает руку ему на щёку — сам он уже по грудь утопает в пене. — Нам бы поговорить, — вдруг тихо и несколько нерешительно говорит Арсений. — Голыми в ванне? — вырывается против воли у Антона. Кому он врёт, в его коллекции фантазий Арсений стоит на первом месте с огромным отрывом, и чего там только за последние четыре года не было. Единственное, на что не хватало девственного воображения, — это на понимание, как же всё это будет в реальности. И это вот совсем другое! — Знаешь… Это как-то сближает. Как алкоголь, только мысли не путаются. Настраивает на доверительный лад, — интонации у Арсения совсем бархатные, и они словно убаюкивают и успокаивают орущее Антоново сознание. Но паника внутри сильнее интонаций, и Антон изо всех сил удерживает себя от того, чтобы поджать ноги или даже выскочить за дверь — на такое Арсений абсолютно точно обидится, а это гораздо страшнее теплеющих в горячей воде ступней. Которые, кстати, поднялись до Антоновых колен и целомудренно там замерли. — У меня… У меня мысли всё равно путаются, — сознаётся Антон. И это правда, внутри настоящая паутина из желаний, потому что потрогать лодыжки у колен хочется сильнее, чем отодвинуть их от себя. Арсений польщённо фыркает. Потом перегибается через бортик и наполняет стакан соком. Только сейчас Антон понимает, что их здесь два неспроста, а появление Арсения в халате — вообще коварный и продуманный план, в котором вновь поучаствовала Варенька. Шансов у него было ноль. Уже взрослый, но всё такой же наивный. Запотевший бок стакана тычется во вцепившуюся в бортик ладонь, и Антон машинально перехватывает сок и выпивает залпом до дна. Ледяная волна немного приводит в себя, и, кажется, Антон даже способен на конструктивный диалог. Кажется. Потому что даже виднеющиеся из воды обнажённые ключицы и шея способны довести любого человека до исступления. Ну, если это ключицы и шея принца, конечно. — Знаешь, я же тоже в некотором смятении, — как-то больно издалека начинает Арсений, а его лицо теряет все признаки лукавой улыбки. — Если бы я понимал, чего хочу добиться, я бы уже давно помог и тебе к этому прийти. Но… Мы столько лет были практически врагами, потом пытались вырезать друг друга из жизни, а потом эти письма, и вот теперь ты вернулся словно другим человеком, новым, и я… — И ты? — кряхтит Антон, потому что понимает, что за «и я» таится самое важное. Только Арсений и откровения — вещи достаточно полярные, поэтому Антон наблюдает привычное смятение, в котором Арсений начинает беспорядочно трогать себя за шею и поправлять волосы. Выглядит до сведённых скул сексуально. Кошмар. Кошмарище. — Я не знаю, как реагировать на тебя. Но знаю… — Арсений вдруг замирает, а его пальцы ног, напротив, цепляют кожу и коротко скользят вниз по бедру, опасно приближаясь к паху. И обратно. — …знаю, что реагировать бы я хотел. Понимаешь? — отстранённо заканчивает Арсений, уже не пытаясь скрыть смущённую улыбку. — Господи, конечно, не понимаешь, даже я сам не до конца… — Нет, Арс! Я… Я тоже хочу двигаться дальше, — выдавливает из себя Антон и неуверенной рукой прорезает сначала собственную панику, потом мягкость пузырей и, наконец, кипяток воды, чтобы обхватить незримую лодыжку кольцом ладони. Арсений легко вздрагивает, но нога в захвате не сдвигается ни на миллиметр, даже наоборот — словно льнёт к ласке. — Оу… Это… Это хорошо. Хорошо. И я знаю, почему тебе даже может быть неловко… — Конечно, я такой балбес неопытный, а ты столько наверняка умеешь, мне совершенно нечем тебя удивить, — заполошно шепчет Антон, а сам всё сильнее сжимает лодыжку — ох, они с Арсением почти одного роста, но его ноги магическим способом можно обхватить одной рукой, а на своих едва застёгиваются сапоги. Особенно после академии — почти всю старую одежду и обувь пришлось выбросить. — М-м-м, — неопределённо тянет Арсений. — А тебе так необходимо меня… удивлять? Арсений сползает спиной по стенке ванны, погружаясь почти по подбородок в воду. И никакая физика не препятствует тому, что нога проскальзывает в кольце Антоновых рук, а ступня всей поверхностью упирается Антону в живот. А ещё Антон совершенно боится подумать, какой части тела Арсения касается его левая голень в этом огромном пенном супе. — Н-не знаю? Да? Нет? Наверное? — Антон выбирает сразу четыре варианта, не особо понимая, какого ответа от него ждут, потому что актуальнее совершенно другое. — Ты голый? — Абсолютно. Тело реагирует слишком предсказуемо для двадцатилетнего организма с воздержанием, находящегося так близко к обнажённому предмету своих воздыханий. Остаётся только молиться, что крепкие Антоновы бёдра способны сжаться так сильно, чтобы Арсений не почувствовал этой реакции своей дерзкой ногой на животе Антона. — Меня уже наудивляли, Антон. Я правда времени зря не терял, — задумчиво продолжает он. — Но не ты ли спрашивал, что я люблю? Чтобы нам обоим потом было приятно. Спрашивал и ничего не делал дальше. Я решил помочь. Я люблю принимать ванну. А ты? И скользит ногой по животу. Вверх, слава богу. Кончики пальцев мелькают над водой, и совершенно иррациональная мысль перехватить их губами Антона даже немного пугает. Но очень вдохновляет. — И я, — Антон даже не уверен, на что именно он отвечает, загипнотизированный этой ступнёй, которая теперь так же целомудренно упирается ему в грудь и больше не двигается. Если, конечно, в этом помещении ещё осталось место для слова «целомудренно». — Возможно, если мы попробуем сдвинуться вместе… Самостоятельно… Мы оба сможем прийти к какому-то новому для нас решению. Мне кажется… Я бы очень хотел посмотреть, что же там — за границами нашего смущения, — совсем тихо и с театральными паузами говорит Арсений, и эти слова Антон уже впитывает жадно, с крошечным проблеском зависти думая, что и сам хочет уметь говорить так тихо, но чтобы слышно было на задних рядах, а от его пауз в сердце ёкало электричеством. Зохан бы точно оценил. Но лицо у Арсения не имеет ничего общего с актёрской игрой, скорее наоборот — потерянное, с искренне недоумевающим домиком бровей, но с жадным блеском глаз. Арсений на самом деле себя не понимает, но на этот раз не пытается решить всё самостоятельно и сорвать резко, как пластырь. Он просит совета, содействия, но и сам не лежит бревном в ожидании чуда. Кажется, здоровые отношения так и начинаются. Горячая волна в Антоне в состоянии сама подогреть остывающую в ванне воду. Всё ещё бесполезно болтающаяся на голени ладонь ласково скользит вверх и перехватывает у трогательно торчащих косточек стопы. — Хочешь… — начинает Антон, пока большой палец оглаживает по кругу все выпуклости. — Хочешь, я потру тебе ноги? Арсений на мгновение выглядит озадаченным, а через секунду его стройная нога выпутывается из руки Антона и взмывает над пеной, ненадолго являя изящные изгибы, а потом вновь скрывается под водой. Теперь обе Арсеньевы ступни находятся в опасной близости к привставшему члену и звенящим яйцам, отчего Антон нервно вздыхает. — Давай, — соглашается Арсений, улыбаясь. — Только мочалка во-о-он там, — он кивает куда-то наверх, за спину Антона. И правда, он, оглядываясь на стену позади, скользит взглядом по кафелю, пока не замечает мочалку, висящую на крючке. Высоко висящую на крючке. Примерно там, где Антон достаёт рукой, когда принимает душ стоя. Чёрт. Вот уж точно, инициатива ебёт инициатора. А Антон никого. Мда. Под хитрым Арсеньевым прищуром он с отчаянием осознаёт, что совершенно точно не дотянется до чёртовой мочалки. А значит, надо встать. Надо встать голым перед Арсением, который не сводит с него глаз и, кажется, только и ждёт этого момента, пусть и пришли они к этому только сейчас импровизированным тандемом. Антон в панике тупит несколько секунд, взвешивая все за и против, и решает, что хуже точно не станет. Тем более если уж они тут обсуждают… расширение границ, то это и так подразумевает наготу. Наверное. Выдохнув, будто сейчас он собирается опрокинуть в себя рюмку крепкого алкоголя, Антон аккуратно отодвигает от себя ноги Арсения и, опираясь руками о бортики, рывком встаёт. Не так уж и страшно. Он настойчиво давит в себе инстинктивное желание прикрыть рукой пах, но Арсений успевает скользнуть взглядом по всей его фигуре, пусть и покрытой плотным слоем стекающей пены, и даже заинтересованно изогнуть бровь. Если он что-то прокомментирует, Антон умрёт от стыда на месте. Слава богу, Арсений молчит, а Антон наконец дотягивается до блядской мочалки. Конечно же, она цепляется за крючок, поэтому приходится ещё несколько секунд провести под изучающим горящим взглядом, который почти физически ощущается на коже, и, наконец справившись, Антон снова позволяет себе нырнуть, успевая до момента, пока вся пена стечёт вниз. Жарко. Лицо горит, и он уговаривает себя, что это только от пара. — Всё хорошо? — невинно интересуется Арсений, хлопая своими длинными ресницами. — Угу. — Если твоё предложение ещё в силе… — чужая ступня опять знакомо ползёт по животу вверх, — то я люблю, когда пожёстче… Ну, трут кожу. Возможно, у Антона уже помутнение рассудка, но ему кажется, что Арсений тоже смущается. Сначала говорит, конечно, но всё же алеет скулами, будто и сам от себя не ожидает сказанного. Ну или так специфично проявляет ответную инициативу — к такому надо будет привыкнуть. Антон окунает мочалку в пену и проводит по уже исследованной территории — ступне и лодыжке. Он приподнимает Арсеньеву ногу повыше, трёт теперь голень, а второй рукой просто скользит по коже. Пятка упирается в его плечо, а Антон гипнотизирует взглядом чужую коленку — красивую, но выступающую в роли своеобразной границы, которую он сам себе выдумал. Да и бедро почти полностью находится под водой, так что мылить его нет смысла, и хочется уже смириться с тем, что дальше путь заказан, но… — Антон? Я не против, может… Может, продолжишь? — Арсений это шепчет, а Антона пронимает до самого нутра, особенно вкупе с усилившимся сладким запахом, который не в силах затмить даже вся палитра ароматических масел. Вообще всё равно, что он просто водит мочалкой под водой без всякого нажима и это не имеет никакого практического смысла, но как же удобно, что это не нужно объяснять друг другу. Они оба негласно приняли правила игры — с подачи Арсения, конечно, — и теперь даже не нужно искать оправданий тому, что свободная ладонь двигается по внутренней стороне бедра. Арсений, кажется, дышит через раз и разводит ноги шире, ну, насколько позволяют размеры ванны. Антон заглядывает в его потемневшие глаза, слишком поздно осознавая свою ошибку — с новым вдохом его обдаёт таким мощным концентратом омежьих феромонов, что собственный член жмётся головкой к животу, а мозг окончательно отключается. Есть только желанный Арсений, его горячее бедро и собственные руки, которые уже отпустили бесполезную мочалку и просто скользят по коже. Антон сейчас не думает — его тело словно само знает, что делать. Смущения нет, а то, что Арсений сам позволяет прикасаться к нему, даёт в голову похлеще джина. Вот сейчас под ладонью он ощутит округлость ягодицы, пальцы второй нырнут в паховую складку, а сам он подастся вперёд, чтобы вдохнуть сладость поглубже и захватить в долгий поцелуй эти дрожащие губы напротив… …Но в этот момент интимная магия рассеивается, а Арсений сводит ноги, поджимая их к себе. Дышит загнанно, а смотрит озадаченно всё теми же потемневшими глазами. Антон всё ещё ощущает ладонями жар чужого бедра, но всё понимает и не без сожаления отодвигается назад, прикрывая веки. — Вау, — тихо говорит Арсений, немного приподнимаясь над водой — пузырящаяся пена вновь едва скрывает его ключицы. — Это было неожиданно… неожиданно хорошо. Антон не сходит с ума! Арсений действительно смущён! Это так отличается от той ночи, когда он, с вином наперевес, забрался к нему на колени, что сразу понятно — сегодня Арсений терзаем явно не чувством долга. Внутренний альфа даже скулит, пусть и не особо понимает, что для него это может значить. — Да, — выдавливает Антон и неловко елозит голой задницей по дну ванны, чувствуя, как вода легонько бултыхается вокруг вставшего члена. Говорить в такой ситуации весьма странно, но приходится. А может, и не странно, Антону не с чем сравнивать. — Я думал, тебе… будет сложнее, — Арсений, похоже, деликатно выбирает формулировки, но Антона собственная девственность волнует только в формате того, что это может волновать Арсения. И если последнему будет на это плевать — то и Антону нечего волноваться. Наверное. — Это словно инстинкты. — Да, это они и есть. Я тоже… тоже это почувствовал. Поэтому и остановился, — последнюю фразу он говорит совсем тихо. — Тебе не понравилось? — спрашивает Антон на всякий случай, потому что сигналы феромонов врать не умеют, а Арсений весьма однозначно своим запахом выразил заинтересованность происходящим, но почему-то говорит другое. — Наоборот, — мягко говорит он, смущённо улыбаясь, — даже слишком. Мне просто показалось, что в какой-то момент мы не сможем остановиться и… А я… не хочу, чтобы мой первый раз был в ванне. Арсений совсем уж краснеет, кусая губы, будто жалеет о сказанном, но Антона сейчас интересует то, за что зацепился его слух. — Твой первый раз? — Наш, — спешно исправляется Арсений. — Наш с тобой первый раз. — Ну, если хочешь, мы можем подождать, я вот уже сколько лет жду, — Антон усмехается, хоть и всё внутри горит от осознания, что он уговаривает Арсения не заниматься сексом, дожили. — Я не давлю, и если тебе нужно время, чтобы окончательно разобраться в себе… — Боже, Антон, я ценю твоё благородство, но я говорю не про время, а про место. Да и рано или поздно нам всё равно придётся делать детей, — фыркает Арсений, легкомысленным тоном словно пытаясь придать ситуации не такой давящий эффект. — Я и не знал, что ты передумал. — Не то чтобы меня спрашивали, — снова лукавит Арсений. — Я конкретно про себя. Ты же… — Откровенно говоря, — повышает тон Арсений, — я ни от кого в принципе ещё не хочу детей. Но если брать за основу уже сложившиеся условия, то ты бы… Кажется, Арсений в запале чуть что-то не сказал, но вовремя остановился. Спина со скрипом снова скользит по стенке ванны, а красные щёки всё равно видно в стремительно тающей пене. Атмосфера снова с момента переговоров переключается на общение душ, и Антон несмело шарит рукой по дну, чтобы снова уложить ладонь на вернувшуюся лодыжку. Кошмар, он реально одной ладонью перекрывает её всю. — Ну же, Арс. Мы же говорим, — заполошно дышит Антон, робко скользя до самой коленки, снова упираясь в свою незримую преграду. Слишком хороши на ощупь сочные бёдра, ощущение, что он не сможет себя сдержать. Знать бы ещё, что там будет после этого «не сможет сдержать». — Ты явно в лидерах! — несколько громко говорит Арсений и протяжно стонет. — Доволен? Но в любом случае до проклятого осеменения я настаиваю хотя бы на нескольких безопасных актах. Точно смущён. Вот это да. — То есть ты говоришь, что хочешь заняться со мной любовью… просто так, да? — простодушно переспрашивает Антон, но от улыбки удержаться не в силах. Как и от того, чтобы резко скользнуть через воображаемую преграду к бедру — вздрогнувшее, но никуда не убегающее. — Да чё-ё-ёрт, что ты со мной делаешь, юнец, — Арсений откидывает голову назад, на мягкий подголовник, и закрывает глаза. — Я думал, ты максимум тут сгоришь со стыда, а ты мне такое… Ох… — Не такой я уже и юнец. — Да не такой уж ты и скромный и застенчивый, как оказалось! — хихикает Арсений. — Знаешь, считаю, что переговоры закончились весьма успешно. И на сегодня определённо достаточно. Нам надо бы выспаться. Антон бы мог возразить, что ради подобной цели готов не спать хоть трое суток, но всё же с Арсением соглашается — на сегодня как будто действительно перебор впечатлений. Хотя стройные лодыжки бы он ещё погладил. И, видимо, это сожаление на лице отразилось весьма явно, потому что Арсений кусает губу и говорит неожиданно серьёзно: — Я сейчас встану и смою с себя пену. А ты… не подглядывай. Таким тоном по всем законам мира можно иметь в виду лишь одно — «смотри внимательно». И, конечно, это всё постановка: прекрасная и совращающая. Арсений, в росчерках пены, осторожно приподнимается над водой, тянется за душевой лейкой так, что Антон может рассмотреть косые мышцы живота и напряжённые бёдра. Потом отворачивается и, совершенно не стесняясь, смывает с себя всё пенное безобразие, красуясь и выгибаясь, ставя попеременно ноги на бортик и запрокидывая голову. В халат он ныряет, наконец, совершенно не случайно демонстрируя свой привставший член. После чего скрывается за дверью ванной, словно ничего и не было. И теперь кажется, что всё здесь произошедшее было какой-то галлюцинацией. Антон гладил его голое бедро, охуеть. И кто знает, куда бы их это всё завело, но Антон уверен, что он был бы готов к любому повороту событий. Тогда, в семнадцать, когда Арсений влез на него верхом, случись между ними что-то, Антон, вероятно, был бы шокирован, хоть и давно мечтал об этом. Но тогда Арсений и правда был несбыточной мечтой, осуществление которой было бы более травматичным из-за отсутствия понимания своих и чужих желаний. А сейчас Антон готов. И заинтересован куда больше. Даже несмотря на стремительно остывающую воду в ванне, член снова наливается от мелькающих в голове картинок произошедшего сегодня. А ещё в воздухе по-прежнему витает едва слышный сладкий флёр, и Антон с минуту дышит полными лёгкими, от возбуждения покрываясь мурашками и обхватывая твердеющий член рукой. Животное начало внутри довольно урчит, наслаждаясь ароматами, и Антон неиронично думает о том, что нужно отыскать Арсения и прямо здесь и сейчас добиться от него согласия. А потом наконец-то валить его и… Но они пытаются в диалог и здоровые отношения, поэтому Антон давит в себе инстинктивные желания и уважает просьбы Арсения. Он дождётся. А сегодня ему никто не мешает расслабиться, вспомнить ощущение крепких бёдер в своих ладонях и от души подрочить. Возможно, потом ему будет стыдно смотреть Арсению в глаза, но это неважно, пока его запах так восхитительно окутывает лёгкие. *** Выходит, Арсений был прав. И откровенный диалог в не менее откровенной обстановке действительно дал свои плоды. Внутри Антона словно распрямилась пружина напряжения, сорвало засовы, отпуская на волю более простые эмоции — любопытство, интерес, возбуждение. Арсений становится не просто жителем дворца и уж точно не просто предметом воздыхания — Арсений превращается в игривую добычу, которая своей роли никак и ни в коем случае не стесняется. Например, этого халата Антон на Арсении не видел ни разу за всё время их совместного проживания. С одной стороны — ну халат как халат. Да, с одной. Потому что с другой стороны — конкретно на спине — халат состоит из тонкого тёмного кружева, никак не скрывающего лопатки, линию позвоночника и трогательные ямочки на пояснице. Антон кинематографично проносит ложку мимо рта, когда Арсений разворачивается в сторону родителей, выставляя всё это спрятанное от них безобразие сугубо для Антона. Тихий хмык свидетельствует о достижении предполагаемого успеха, а сам Арсений слишком долго и слишком увлечённо обсуждает с мамой застройку новой территории в саду. Но Антон слишком полон бурлящей в нём энергии. Когда они покидают столовую, он ласково проводит ребром ладони по кружеву и интересуется, не тревожит ли оно нежную кожу спины. Арсений довольно улыбается, шутливо предлагает проверить, но и щеками стремительно алеет. В коридорах и залах дворца они тоже сталкиваются с завидной частотой. И Антон бы даже не обратил внимания на такое совпадение, если бы не знал сам — если хочешь избегать человека, сделать это во дворце проще простого. А теперь… Они читают книги в одном помещении, чаёвничают в одно время, а поездки в город становятся совсем невыносимыми. Арсений всегда усаживается рядом на заднее сидение, причём так, будто там совершенно нет места или его теснит минимум два человека со стороны пустоты. Арсений жмётся всей грудью, жарко дышит, порой даже ничего не говорит, но от того, как близко он находится, у Антона начинается головокружение. Если при этом Арсеньевы губы ещё и касаются шеи Антона — словно случайно, на очередной кочке — то вообще караул. Хотя нет, это точно не случайно — Арсений оставляет три поцелуя и тонким росчерком языка их «закрывает». Что за крестики-нолики на шее — у Антона нет ни ответа, ни возможности спросить. Это всё длинная, страстная прелюдия, и нет никакого иного варианта развития действия, каким бы невозможным он ни казался. Они займутся сексом. *** Так, хорошо, теперь Антон волнуется. Когда голова не в отлёте от густого аромата, а тело не движется на голых животных инстинктах, снисходит озарение — а что, собственно, в этой вашей постели делают? Конечно, Антон читал. Не просто читал — узнавал, разыскивал, уточнял, слушал. За два года в академии всегда вникал в разговоры старших об их похождениях, предаваясь пусть праздным, но мечтам. И ночью — только ночью! — представлял, как бы он сам коснулся Арсения, как бы тот выгнулся в кольце рук, как бы застонал от точного поцелуя под грудью. Сильно, видимо, его торкнуло собственное бессилие перед чужой активностью. Возможно, не будь он таким бревном, Арсений бы не ушёл от него той ночью, снедаемый сомнениями и отчаянием. Антон многое бы отдал в академии за дисциплину «Арсеньеведение». Но, по ощущениям, как только всё начнётся — в голове наступит блаженный туман. Всё прочитанное, отточенное, запланированное, божемой, выветрится под натиском жадных рук и лисьих глаз, и останется только слепо тыкаться в особо пахнущие части тела и отчаянно поскуливать. Интересно, как с этим справлялся сам Арсений? Интересно, каким был его первый раз? Нет, Антон совсем не ревнует. Даже с учётом того, что первый Арсеньев раз, скорее всего, пришёлся на Антонов ранний школьный возраст. И нет, он сейчас стучится в приоткрытую дверь принца не для того, чтобы это разузнать. — Входите, — раздаётся из комнаты, и Антон снова оказывается в плену Арсеньева пристанища. Огромное открытое окно, кровать под ним, рядом шкаф и широкий, заваленный бумагами стол, узкий диван, от которого до сих пор спирает дыхание. И не в последнюю очередь от его маленькости — как они оба здесь вообще поместились, не сидя друг у друга на коленях? Диван сжимается в пространстве, теряя себя даже в качестве кресла. Ужас. — Арс, это я, — зачем-то обозначается Антон, хотя Арсений ему уже кивнул, неопределённо махнул рукой в сторону, приглашая сесть, и вернулся к чему-то, что увлечённо рассматривал за столом. — Чем занят? — Пишу журналистам ответы на их самые дурацкие запросы, — сосредоточенно отвечает он, скользя взглядом по бумаге. — Но я уже почти закончил… — Раздумываешь, как бы написать поязвительнее, но чтобы это не сочли хамством? — так и не решив, куда ему сесть более неловко — на кровать или на чёртов диван — Антон опускается на пол рядом со столом и опирается на него виском. — Скорее как исключительно дипломатичным языком накатать вагон текста, но по сути не сказать ничего, — усмехается Арсений. — Кстати, может, дашь мастер-класс по такому умению? — Я? — Антон округляет глаза в недоумении. — А что я? — Ты свои первые письма из академии видел вообще? — Я был настолько чёрств? — удивлённо вскидывает брови Антон. В его голове он был предельно вежлив и учтив, сохраняя выдержку в отношении своего предмета воздыхания. А Арсений, надо же, воспринял это чуть ли не как личную обиду. — Ну да, я же тебя отчитал, забыл? Когда увидел, как и что… как и что ты пишешь Диме, понял, что в нашей переписке царит лицемерие. И поспешил это устранить. — Кстати, а какое, кхм… Какое именно позовское письмо попало к тебе? — Антон старается держать голос, но всё равно немного срывается. Какая разница какое — там они все небось походили на записки влюблённой школьницы. Хотя судить сложно — он писал на эмоциях и тут же отправлял. То ли дело ответы Арсению. Там приходилось взвешивать и проверять каждое слово. — В шкафу коробки, — не отрываясь от бумаг, отвечает Арсений. — Твои письма в зелёной. Антон поднимается, пересекает спальню и с сомнением открывает шкаф. Арсений не дёргается, не кричит, не пытается его остановить — действительно разрешил. Надо же, очередной шаг, весьма волнительно. Антону за свой шкаф было бы стыдно — там всё похоже на хаос и без помощи прислуги вообще бы поросло плесенью. В академии было проще — там и главенствовала дисциплина, и вещей было значительно меньше. Арсеньев шкаф не похож ни на один, который Антону удавалось видеть. Ни на позовский, где рядом с книгами и фотографиями теснились огромные прозрачные коробки с медицинским оборудованием. Ни на макаровский, где пылились модельки самолётов и сувенирные пистолеты. Ни, конечно, на родительский, ломящийся от иностранной литературы, иноземных сувениров и Антоновых детских рисунков. У Арсения тут, ну, Арсений. Во всей своей красе. С любовью к истории и растрёпанным книгам, со странными аксессуарами, которые Антон ни разу на Арсении не замечал. С коробками, дотошно подписанными, и даже с плюшевым чумазым леопардом серого цвета в самом верхнем углу, стиснутым огромной подушкой. Между этой подушкой и чёрной пыльной шкатулкой и виднеется зелёная коробка. — А разве ты его не вернул Диме? — аккуратно цепляет двумя пальцами «свою» коробку Антон, понимая, что воткнутое силой покинет свой «этаж» только единой массой. — Я его себе откопировал. На всякий случай, — вдруг елейным голосом говорит Арсений и даже поворачивается, чтобы продемонстрировать ехидную улыбку. Антон видит её лишь периферическим зрением, но мурашит как от прямого контакта. — А письма Маркони где? — Антон шарит глазами по маркировкам, но знакомой фамилии не находит. Только страны, города, что-то, что не пошло в архив, и просто письма. Зелёная коробка почти выползает из тугого плена, и Антон усиливает нажим. — Сжёг. Чего ты застрял там? — с любопытством кошки спрашивает Арсений и, кажется, даже приподнимается со своего места, чтобы помочь. Но именно в этот момент Антон вытягивает коробку последним рывком, уже замечая, как выпрямляется огромная змееподобная подушка, цепляет собой всё содержимое полки и с энтузиазмом вырвавшегося на свободу зверя рушит это всё на Антона. Чёрная шкатулка с лязгом шаркает по краю полки, Антон пытается её поймать, отпуская собственную ношу. Письма всем своим весом падают на ногу, подушка бьёт Антона в лицо, шкатулка бесполезно проскальзывает между руками и разлетается содержимым по полу. Последним аккордом по лбу прилетает несуразной игрушкой. Только потом наступает звенящая тишина. — Живой? — еле слышит Антон внезапно близкий голос. — Д-да. Я ничего не разбил? Арсений вместо ответа опускается вниз и усаживается на пол. Антон тут же падает рядом, начиная судорожно собирать разлетевшиеся письма и мелочёвку из шкатулки. Серый леопард с кривой мордой иронично поглядывает на них из-под кровати. — Вроде нет. Чёртова подушка. Она никуда не помещается, куда её ни суну. А ещё категорически не приживается с соседями, как я её ни сплющу. Просто бомба замедленного действия, — сетует Арсений, и Антон только успевает облегчённо выдохнуть от того, что его не ругают. — А что за подушка, почему ты с ней не спишь? — Потому что она для беременных, — Арсений цепляет один толстый конец и демонстрирует лавандовую колбасу, раскинувшуюся на половину спальни. — На свадьбу мне кучу таких вот подарочков приподнесли, а они теперь собирают пыль в гардеробной. А эту дуру всё никак не могу убрать, — он замолкает, кусает губы и вдруг проникновенно продолжает: — Если честно, я её достаю периодически. Чёрная шкатулка оказывается простой коробкой воспоминаний. Удивительно, что такой человек, как Арсений, которого, кажется, и не удивишь уже ничем — в конце концов, он с самого детства чего только не видел и где только не был — хранит какие-то мелочи, не представляющие материальной ценности. Но тем не менее — брелоки, билеты, записки, коробушки… — Зачем? — автоматически спрашивает Антон, разглядывая серебристый макет человеческого сердца, кажется, из гипса. В голове вспыхивает картинка, как Арсений обнимает ногами огромную червякоподобную подушку, и ответ на вопрос формируется сам собой. Впрочем, Арсений на него тоже не отвечает, что-то смущённо бормоча себе под нос. — О, это тоже на свадьбу подарили? Антон поднимает и начинает крутить в руках упаковку презервативов. В плёнке, затёртую так, что понять назначение можно только по ярко-розовым сердцам и стрелам, пронзающим их. — Что та?.. — Да они просрочены лет на десять! Это кто так угодил? — Ого, это ещё мама мне давала, мне лет девятнадцать было, — Арсений с интересом забирает и тоже вертит это ископаемое. — Просрочены? Значит, выброшу. — А чего, не пригодились? — шутит Антон, глядя, как Арсений откидывает к кучке со старыми смятыми листами затёртую пачку. — Как видишь, — пожимает он плечами. — Я же не дурак рисковать беременностью, даже с защитой, — продолжает он и вдруг замирает. Антон даже забывает, для чего он вообще лез в шкаф. — Арс… А что… А что, прости, ты в постели… — Я не девственник, если что, — фыркает смешливо Арсений, но пальцы у него вдруг приходят в движение и начинают крутить обручальное кольцо. — У меня был опыт с альфами, но… — Но-о-о? — Просто это не был секс, который прям секс, понимаешь? — Не очень… — Там презервативы и не нужны были, — Арсений устало выдыхает, как побеждённый тупостью ученика преподаватель. — В основном были поцелуи, обжимания, ласки руками там… — То есть ты не… — Антон делает совершенно ублюдский жест, складывая в кольцо пальцы одной руки, а указательный второй впихивая в него. — Господи, нет, прекрати! — Арсений смеётся и даже хлопает Антона по плечу в порыве показательной злости. Но эта злость другая, сиюминутная, скорее вызванная крайней степенью смущения, чем истинным недовольством, так что Антон поднимает ладони в капитулирующем жесте и замолкает. Признание Арсения в какой-то степени шокирует — с момента зарождения своей влюблённости Антон жил со знанием чужого если не мастерства, то хотя бы немалого опыта в любовных утехах, а значит, заранее расписался в собственной неконкурентоспособности. А теперь… Да, в отличие от Арсения, у Антона не было вообще никакой близости, ни с обжиманиями, ни, простигосподи, с руками, но вполне большой багаж теоретических познаний имеется. А ещё перспектива собственной исключительности в… сексе, который прям секс, заставляет усомниться в комплексах насчет неопытности. В этом вопросе они с Арсением на равных. Мысль о том, что Антон будет, по сути, у него первым, сводит с ума внутреннего альфу, который в предвкушении чуть ли не виляет метафорическим хвостом. Не сказать, что данный аспект ему действительно важен, но, блять, это слишком интригует, хоть и далеко не факт, что это произойдёт в обозримом будущем. — Всё нормально? А то кажется, что ты сейчас слюной на ковёр будешь капать. — А? — Антон фокусирует взгляд на напряжённой фигуре Арсения. — Да, прости, я задумался… — О чём? Думаешь, это всё не считается? — хитро уточняет Арсений, и у Антона не остаётся сомнений в том, какого мнения придерживается сам Арсений. — Нет, совсем нет. Просто… почему так? — Это было моим осознанным решением. Конечно, предложения поступали и не один раз, да и, если честно, самому тоже хотелось, особенно во время течек… Но, как говорится, лучшая контрацепция — это воздержание, поэтому я так и не рискнул. Моя честь и честь всей семьи не стоит даже гипотетических последствий. — Например? — Да беременность, Антон! Конечно, презервативы и всё такое, но даже это не гарантия… В общем, я так решил и не отступал от этого правила, — Арсений говорит это даже с гордостью, и Антон разделяет это чувство. — Если тебе надо, можешь пошутить, я не обижусь. — Пошутить? Как пошутить? — Ну не знаю, например, что мне за тридцатник, а я ни рыбку не съел, ни на хую не посидел. — Арс, ну мне же не двенадцать! — смеётся Антон и перемещается ближе к Арсению, который и сам продолжает улыбаться. — Зачем мне так шутить? — Много кто так оригинальничал. Альфы в своих манипуляциях весьма ограниченны. — Эй, прекрати! Честно говоря, мне даже нравится, — теперь уже черёд Антона смущаться и краснеть. — Правда, для наследника явно придётся… — Да, — перебивает Арсений, заглядывая в глаза. — Естественно, придётся. И я бы действительно хотел попробовать. — Хотел бы? Правда? Мне… Мне показалось, что без чувств для тебя это… — Так и есть, — снова уверенно пресекает Антоново блеяние Арсений, хотя Антон и сам не до конца понимал, что хочет сказать. — Но ведь… — Может, я что-то уже и чувствую… — Арсений вдруг смущается и неловко отводит глаза. — Что-то? — одним выдохом повторяет Антон. — Что-то, — упрямо говорит Арсений и никак больше это не комментирует. В груди растекается тепло. У Арсения дрожат ресницы, а Антон чувствует, как собственный рот растягивается в широкой улыбке, просто потому, что иначе невозможно. Это совсем не признание в любви, но это уже гораздо больше того, о чём он мог мечтать долгими холодными вечерами в академии. А сейчас осторожно, маленькими шажочками ответные чувства Арсения становятся реальностью. Мурашки бегут по коже, сердце разгоняется под рёбрами, и кажется, что, если к Антону сейчас подключить провода, он в силах осветить собой весь дворец. — А я влюблен, Арс. Очарован тобой целиком и полностью. И если когда-то я и подвергал это сомнению, то сейчас я определённо, точно и всецело влюблен. Арсений сияет глазами. В его взгляде читается ответное признание, которое пусть он пока и не выражает словами, но о котором знает Антон. Чувствует его. Оно окрыляет. Арсений первым тянется за поцелуем, и Антон охотно отвечает, укладывая ладонь на чужой затылок. Горячий язык скользит по губам, проникает внутрь, и слух улавливает тихий стон — не понять, чей именно, но это совершенно неважно. Целоваться, сидя на полу рядом друг с другом, всё-таки неудобно, и это становится понятно буквально через пару минут — затекает шея, да и куда вообще девать ноги, мешающие придвинуться ещё ближе, но такие мелочи не могут заставить Антона отстраниться. Ради поцелуев с Арсением он и сутки готов простоять на коленях. Голым. На морозе. Но, судя по всему, Арсений не готов разделить эту участь, и он прерывает поцелуй, а Антон издаёт разочарованный вздох. Арсений мешкает буквально секунду, и в тот же момент давит ему на плечи, заставляя опереться спиной о кровать, и перекидывает ногу через Антоновы бёдра, гордо восседая сверху. — Где-то я такое уже видел, — бормочет Антон, укладывая руки на обнажённую кожу. Всё-таки кто-то носит слишком короткие шорты. — Скажи, сейчас гораздо лучше? — Арсений почти ложится на него сверху, выдыхая каждый слог прямо в губы. Да. Да, сейчас определённо лучше. До сдавленного восторженного писка, ведь Антон знает, что всё происходящее — это не по чьей-то указке или под развязным действием алкоголя, это потому, что они просто хотят. Знакомая сладость в воздухе густеет, и вместо согласия Антон впечатывается поцелуем в желанные губы. Арсений льнёт к нему, прижимается грудью к груди, жарко отвечает, и от этого всего Антон медленно сходит с ума. Его руки, лежащие на стройных бёдрах, начинают движение вверх, скользят по обтянутым тканью ягодицам, ныряют под просторную футболку и сжимаются на талии. Арсений сверху стонет в поцелуй и гнётся, то ли случайно, то ли специально потираясь задницей об Антонов пах. Пиздец, такими темпами ещё немного, и каменный стояк гарантирован. Конечно, Антон не впервые реагирует эрекцией на близость Арсения, но впервые тот её может почувствовать. Или даже… потрогать. Антоновы руки продолжают жить своей жизнью — пальцы сначала пересчитывают позвонки, а следом перетекают на грудь, и короткие ногти цепляют соски. Арсений ахает совсем высоко, и от этого звука у Антона в животе ещё больше крепнет возбуждение. Воздуха не хватает совершенно, и он нехотя отстраняется, прерывая поцелуй и облизывая и так мокрые губы. Арсений сейчас выглядит немного безумно — зрачки расширены, глаза горят, волосы взъерошены, грудь тяжело вздымается на каждом вдохе, но это самое красивое, что Антон видел в своей жизни. Арсений выпрямляется, и можно заметить, как и его возбуждение топорщит тонкую ткань домашних шортов. И кажется, что вот он, тот самый последний момент, когда они ещё могут остановиться. Антон готов к любому развитию событий, поэтому он пока не делает ничего, позволяя Арсению решить, чего он хочет. Они сидят, переводя дух, с минуту, в течение которой Антон заставляет себя игнорировать тот факт, что собственный напряжённый член упирается в Арсеньевы ягодицы. Арсений тоже бездействует, будто усиленно размышляет, что делать дальше, но с Антона не встаёт и, видимо, не собирается. Они снова встречаются взглядами, и это становится своеобразным катализатором — в следующий миг Арсений цепляет пальцами край своей футболки и снимает её, отшвыривая в сторону. Это движение кричит громче любого «да, давай продолжим», но на всякий случай, сохраняя последние остатки благоразумия, Антон спрашивает: — Ты уверен? — Я почти обнажён, сижу на твоих бёдрах, чувствую твой стояк, — на этих словах он намеренно проезжается задницей по его члену, заставляя шумно втянуть воздух сквозь зубы. — И ты спрашиваешь, уверен ли я? — Арсений… — Хорошо, да, уверен, на все сто процентов, — спешно говорит он и задирает Антонову футболку, снимая и её, а потом снова ложится всем телом сверху. — А ещё я потёк. — Блять, Арс. — Да, можешь быть погрубее, — смешливо фыркает Арсений. — Можешь даже поднять меня и швырнуть на кровать. Арсений шутит. Ну точно шутит, в бешеных глазах лучится внезапный задор, он Антона дразнит — но не потому, что ненавидит, а потому, что это просто Арсений и он так живёт. Но в академии слишком много половозрелых юношей, сыплющих огромным количеством скабрёзностей, так что и в спортзале, который Антон посещал последний год, ходила шутка: на бёдра нагрузки надо брать столько, сколько весит твой омега. Антон бы с удовольствием это тогда проигнорировал, но не смог. Ноги гудят чуть ли не вслух, когда Антон чисто на мышцах рук, спины и бёдер поднимается с Арсением над полом, но эти распахнутые в восхищении глаза он будет вспоминать как свою личную первую победу. Правда, долго так продержаться не удаётся, Антон успевает только развернуться и уронить Арсения лопатками на постель. Натужно скрипят кольца на гардине — танцующая из-за открытого окна штора оказывается придавлена их телами. — С… С ума свихнуться, — растерянно бормочет Арсений, а Антон нахально улыбается, надеясь, что на его лице не застыла боль от такого резкого перформанса. — Хочу… Хочу всего. Много так хочу, — Антон шарит глазами по расхристанному телу — Арсений слегка выгибается, чтобы вытащить штору из-под спины, но останавливаться на этом не собирается, оставаясь в этом привлекательном изгибе. Грудная клетка ходит ходуном, чёлка не скрывает масляного прищура глаз. Возбуждённый Арсений — это что-то на незнакомом, забытом где-то в событиях пятилетней давности, не предназначенных для глаз несовершеннолетнего. Но тогда Антон мог лишь ошалело это наблюдать, а сейчас — сейчас! — он имеет право всё это потрогать и даже облизать. И это Арсений даже не в течке! — Давай, — Арсений прикусывает губу и поднимает руки вверх, открывая нежные места подмышек и внутренней стороны плеч. Антон к ним и тянется, аккуратно цепляя зубами и тут же зализывая — кожа тонкая, почти прозрачная, в стремительно золотеющем от заката свете синяя карта сосудов видна особо отчётливо, и хочется по этим дорожкам добраться до всех-всех неизведанных мест. Запах здесь пряный, густой, Антон тычется носом в подмышку, ерошит крошечные волоски, такие нежные и мягкие. Собственные густые завитки на долю секунды вспоминаются с неким стыдом, Антон даёт себе задачу не задирать высоко руки, но эта мысль слишком быстро покидает плацдарм, оставляя вместо себя лишь восторг и упоение. Случилось! Произошло! Да и как? Нет мрачной скованности, кислых лиц, сухих обязательств. Арсений не молчит упрямо, не собирается сбежать, как только получит свою порцию осеменения, чтобы пропасть потом с радаров супружеского ложа на всю оставшуюся жизнь. Арсений мягкий, жаркий, жаждущий, вплетает пальцы Антону в волосы, давит на затылок, прижимая к себе, судорожно выдыхает, сдерживаясь, сдерживаясь, сдерживаясь… Чтобы всё равно сдавленно простонать, когда Антон накрывает торчащий тёмный сосок ртом и плашмя лижет языком. Из-за отсутствия практики приходится выяснять, что да как, опытным путём, но, кажется, Антон не зря закончил академию с отличием — Арсений почти сразу выгибается над кроватью и всхлипывает. А когда Антон испуганно пытается отстраниться, чтобы поинтересоваться, всё ли в порядке, не позволяет этого сделать и глухо шипит: — Не останавливайся. Антон бы сказал, что это Арсению самому ещё придётся его останавливать, возможно, даже отрывать насильно, потому что сам Антон не представляет, что может произойти, чтобы он взял и ушёл к себе в спальню. Он хочет остаться тут жить, желательно прямо на Арсении, раскидавшем конечности по шёлку и глядящем так нежно, словно их никогда не сводили, как породистых псов, собственные родители. Хочется коснуться ключиц — проверить, такие ли они острые на ощупь, как выглядят. Хочется скользнуть по солнечному сплетению вниз, заставляя живот дрожать и поджиматься. Хочется узнать, такие ли мягкие волоски под пупком, как в подмышках. Они ещё лучше. Арсений котёнком перебирает Антону волосы на голове, тянет и пропускает их сквозь пальцы, гоняя мурашки от загривка к пояснице — вот уж внезапная эрогенная зона. Крепкие ноги в крошечных шортах разъезжаются в стороны, помогают улечься ниже, прижаться сильнее, задеть подбородком горячий член, осознать, что только тонкая ткань является преградой между человеческим и животным. Руки, на которых Антон удерживал свой вес, становятся свободными, и им тут же находится дело — приспустить проклятые шорты, чтобы присосаться к обнажённой подвздошной косточке и легонько втянуть нежную кожу в рот. Ответом служит короткий стон, и Арсений аж приподнимается на одном локте, чтобы заглянуть Антону в лицо. — Да откуда ты это всё… — задыхаясь, спрашивает он, слишком больно натягивая прядь волос. — Читал, — честно сознаётся Антон, рассматривая наливающееся красное пятнышко у косточки, жарко выдыхает ртом и губами едва касается стремительно влажнеющей от смазки ткани. — Чёртовы книжки, — откидывается на подушки Арсений и вымученно смеётся. Антон это тоже в свой список побед запишет. Запах возбуждения усиливается в разы, словно от прыжка матраса он пылью поднялся вверх, и на мгновение кажется, что Антон ничего не видит — перед глазами какая-то дымка, словно песчаная буря, о которой Антон тоже лишь читал. Пальцы то мнут талию, то спускаются на бёдра, задирая шорты обратно, и Антон, раздражаясь, вслепую поддевает носом тонкую резинку с легкомысленными завязочками. Слишком легкомысленными — Антон их сможет зубами раздробить на нитки, если вдруг будут мешать добраться до чарующего источника феромонов. В виске отбивается или ритм, или обратный отсчёт, даже слова, которые раздаются сверху, не сразу обретают смысловую нагрузку, потонув в этой волне. А, как оказалось, Арсений действительно с ним говорит. — А? В комнате по-прежнему марево заката, и Арсений в золотых подушках и росчерках теней кажется совершенно нереальным, почти нарисованным. Антон вглядывается в него как во что-то новое, незнакомое, и гул в голове частично сходит на нет. — Иди ко мне. У тебя сейчас вена на виске лопнет, — ласково вытягивает руки Арсений и помогает Антону оторваться от своих смятых шортов. Ощущая себя не менее чем только что родившимся на свет, Антон доверчиво вытягивается вдоль Арсения, кожей чувствуя жар от его тела. — Я немного… — Я понял. Так бывает. Но мне бы хотелось, чтобы ты свой первый раз запомнил, — лукаво улыбается Арсений и касается губами пылающего Антонова виска. — Даже если это и будет лишь первое наше знакомство друг с другом. Давай мы… Арсений не заканчивает. Целует в уголок рта, отвлекает касаниями, пока просовывает руку между их телами и юркой змеёй ныряет Антону в штаны ладонью. От кольца пальцев на члене Антон чуть не выплёвывает Арсеньев язык изо рта, но нарастающая нега слишком быстро растекается по телу, расслабляя и заряжая одновременно. Ощущение, что между ног была концентрация всего Антонова напряжения и только узкая ласковая ладонь смогла этот затянувшийся узел распустить одним мановением пальцев. Толкается Арсению в кулак он почти отчаянно, перенося вес на локти по обе стороны от Арсеньевой головы. Арсений снова мягко смеётся, но рукой начинает двигать интенсивнее, натягивая кожу и размазывая вязкую смазку. Его, Антона, смазку! Антон от горящего стыда опускается лицом Арсению в шею, лишь бы не смотреть в чарующие глаза. Но становится только хуже — его ухо оказывается как раз около рта. — Не представляешь, как хотелось потрогать, — шепчет Арсений, так близко, так жарко, не в ухо — а в самое сердце вкладывает свои слова. — Пена не в силах была скрыть твои достоинства, Антон. Такой крупный, такой крепкий… Я обязательно потрогаю там венку, знаешь? Например, языком… В Антоне напряжены даже те мышцы, о существовании которых он и не знал до сегодняшнего вечера. Кажется, он весь — одно сплошное воплощение слова «напряжение». Двигаться хочется до позорного быстро, по плечам катится пот — Антон стоит практически в планке, но ни за что не даст себе расслабиться. Не тогда, когда Арсений ныряет к узлу, ощупывая и расхваливая, не тогда, когда он перекатывает в ладони яйца, и точно не тогда, когда он возвращается к уздечке и ласково сжимает пальцы на головке. Из Антона рвутся рыдания, и, кажется, он должен сделать хоть что-то, кроме движений бёдрами в сторону ускользающей руки, но он сейчас не помнит даже, как его самого зовут. — Давай спустим пар, дорогой. Так можно потом поиграть подольше, — въедается в душу Арсений, и это был последний замочек на выдержке — хлипкий, крошечный, почти игрушечный. И Антон срывает его единым махом, ещё сильнее напрягаясь всем телом. Руки сгребают Арсеньеву голову и прижимают к груди, колени находят упор, и Антон с бешеной скоростью, чувствуя, как дёргается под ним постель, вдалбливается Арсению в кулак. Оргазм ощущается громким треском, оглушающим и почти парализующим тело, гудит одновременно всё и везде, и, кажется, Антон в это время теряет зрение. Молния пронзает наискось, разнося в щепки, и даже сложно ощущать себя полностью в пространстве. Он стоит, бежит, лежит — всё одновременно и никак. — Антош!.. Антон! — доносится голос сверху — сверху — это хорошо, это значит, что верх уже есть, — и в абсолютно невозможных красно-жёлтых тонах проглядывается светящийся лик Арсения. В принципе, не зря говорят, что оргазм — это маленькая смерть, тем более ангелов уже подвезли. — Живой? — Живой, — кряхтит Антон и с трудом поднимается над кроватью. Цвет стабилизируется, свечение утихает, и картинка устаканивается — перед ним просто Арсений во всё тех же лучах угасающего заката, только немного перепуганный и почему-то уже совсем не возбуждённый. — Вот это спустил… Извини, я не всегда теряю сознание от оргазма. — Охотно верю, — улыбается Арсений и ласково укладывает руку Антону на голову. — А вот от карниза по голове — почему бы и нет. Антон в непонимании косится в сторону — на полу валяется объёмный ком штор, придавленный деревянным карнизом, который еще недавно висел прямо над окном рядом с кроватью. — Что произошло? — он садится на постели, ощущая отголоски ноющей боли в затылке, и медленно касается головы пальцами. — Мы зацепили штору. Или она нас. Но пока ты… Короче, карниз не выдержал твоей молодецкой удали, — Арсений не сдерживает короткий смешок, но тут же возвращается обратно к взволнованной серьёзности. — Это было… горячо. Это было тупо, если это всё действительно так, как описал Арсений. Антон так хотел в первый раз показать, насколько он способен довести Арсения до истомы — пусть даже собственные силы оценивал лишь на хлипкую четвёрочку из десяти — а в итоге кончил и разгромил окно. — Из-извини, пожалуйста, — шепчет Антон, ощущая пальцами влажность крови. Но Арсений не торопится его отчитывать. Даже глумиться почему-то не начинает. Прижимается вдруг невесомо, явно боясь опираться, целует в щёку и, понизив голос, коротко порыкивает: — Я тоже сражён твоим энтузиазмом. Жду не дождусь, когда мы сможем продолжить. А сейчас давай спустимся на кухню и приложим к твоей бедовой головушке что-нибудь холодное. Она мне ещё явно пригодится.