Павлин королевский

Антон опрокидывает его лицом в ворох подушек, тяжело наваливаясь сверху, чем перекрывает возможность нормально дышать, и взбирается на спину. Арсений, конечно же, шипит и брыкается, пытаясь скинуть с себя этого кабана ну или хотя бы просто перевернуться. Антон только посмеивается, явно чувствуя все его бесполезные потуги и для надежности ещё и сжимая Арсеньевы руки, чем только повышает градус отчаянного сопротивления — Арсений дёргается изо всех сил, подстёгиваемый знанием о том, что сейчас должно произойти. Его кусают за лопатку. Вот так нагло и неприкрыто. Арсений пищит, больше от возмущения, чем от неприятных ощущений, и второй укус приходится уже на плечо. Антон откровенно ржёт и то ли намеренно, то ли случайно ослабляет хватку, чем Арсений незамедлительно пользуется — вывернувшись под чужим весом, он толкает Антона в сторону, тут же залезая на него сверху. Противная чёлка противно лезет в лицо, не позволяя смотреть прямо в глаза своему противному оппоненту, но нельзя терять ни секунды. Смахнув с лица волосы, Арсений атакует противника его же оружием — резко наклоняется вперёд, сжимая зубы на Антоновой коже в опасной близости к соску. Тот тут же вскрикивает, изгибаясь, заставляя Арсения победно улыбнуться и следом укусить уже и сам сосок. — Эй! — возмущённо кричит Антон, пытаясь отпихнуть Арсения. — Ты мне его сейчас откусишь! Арсений лишь мычит отрицательно, а пальцами легонько пробегается по Антоновым рёбрам, отчего тот заходится в смехе, тщетно пытаясь прикрыть нежные места руками. — Так нечестно! — запыхавшись, возмущается он между вдохами. — Нельзя кусаться и щекотать одновременно! — Вот ещё, это кто такое сказал? — Арсений даже отрывается от многострадального соска, чтобы вопросительно изогнуть бровь и бросить на Антона осуждающий взгляд. Попытаться сделать его осуждающим. — Как меня в бараний рог скрутить и мучить — так это мы первые, а как я его куснул разок и пощекотал секунду — так сразу правила какие-то появились. — Я тебе поддаюсь, вообще-то! — Ах, ты мне ещё и поддаёшься? Ну держись! — Арсений наигранно возмущается, соскальзывая ниже по Антоновым бёдрам, чтобы плотно прижаться губами к его животу и резко выдохнуть через рот — свистяще-пердящие звуки разносятся по спальне, пока Антон снова ржёт. Конечно, Арсений в курсе, что в подобных играх Антон ему поддаётся — они всё-таки прошли разную физическую подготовку, хоть и признавать чужое, пусть и явное, превосходство вслух совершенно не хочется. А вот ещё раз укусить мягкий бочок — это за милую душу, тем более Антоновы крики, всхлипы и смешки звучат словно подтверждение того, что Арсений тоже не совсем уж дохляк. Дверь в спальню открывается резко, и Арсений дёргается в сторону, натягивая на себя одеяло до самого подбородка. Антон мельтешит сбоку, тоже пытаясь если не влезть рядом полностью, то хотя бы скрыть стратегические места. Да уж, к наготе друг друга они привыкли как-то чересчур быстро. А вот Варюша, неожиданно ворвавшаяся в их спальню, наверняка нет. — Ой! — она прижимает к себе простыни, округлив глаза, и тут же разворачивается к ним спиной. — Ты что-то хотела? — стараясь звучать беспристрастно, отвечает Арсений дрожащим голосом, а Антон прыскает в подушку. — Да, я… постельное бельё поменять, — говорит Варюша в дверь. — Я попозже зайду. Как только она выходит из спальни, Антон ржёт чуть ли не до слёз, пока Арсений умирает внутренне от стыда. Ну почему, почему она не постучала? — Не вижу ничего смешного, — ворчливо тянет он, складывая руки на груди. — Да ладно тебе, бывает, — наконец отсмеявшись, отвечает Антон. — И где только твои манеры, которые… По голове прилетает подушка, не давая договорить, и Антон снова валит его на спину, хватая за ноги. Арсений опять брыкается, но его буквально катают по постели, и игра продолжается. Победителей и проигравших нет — они прекращают беситься, только когда уже пересыхает во рту и надо попить водички. Арсению это кажется неплохим кардио, во всяком случае, явно приятнее бега. Вспотевшие и уставшие, они устраиваются в разворошенной постели, теперь уже просто обнимаясь. Антон большой и тёплый, и Арсений вжимается всем собой в его бок, перекидывая руку поперёк груди. Большая пачка презервативов закончилась за неделю, что стало огорчающим сюрпризом. Арсений, можно сказать, только вошёл во вкус, наконец по-настоящему ощутив, что такое секс с альфой. Антон, кстати, с лихвой свою неопытность компенсировал инициативностью — все те дни они буквально провели в кровати, покидая свою обитель лишь ради приёмов пищи и душа. Арсений чувствовал себя шкодливым подростком, прогуливающим уроки ради объекта первой влюблённости, хоть он так никогда в жизни не делал, а Антон всё шутил, что это у них наконец-то наступил медовый месяц. Отец, конечно, смотрел недовольно, наверняка потому, что они с Антоном совсем забросили работу с документами, но не говорил ничего. И слава богу, Арсений — мальчик взрослый, понимает, что рано или поздно этот этап телесного голода и восторженности от партнёра пройдёт и их сексуальная жизнь станет более спокойной, но пока всё внутри радостно верещит, потому что уже завтра они наконец поедут в город. Арсений заставит Антона купить пачки три, чтоб хватило аж до… Внезапно простреливает осознанием — со дня на день должна начаться течка. За общим возбуждённым настроением и бурной половой активностью Арсений совсем не чувствовал предтечных сигналов собственного организма, но сейчас тяжесть внизу живота ощущается как никогда ярко. И она нервирует. Тело ясно сообщает, чего оно хочет, — очевидно же, вот альфа, вот его член, ты разберёшься, что с этим делать. Разум же опасливо твердит — течка, гормоны, идеальный момент для беременности. — Антон?.. — неуверенно спрашивает Арсений, разглядывая собственные ногти на руке. — М? — У меня… — откуда только взялось это чёртово волнение? — У меня скоро течка. На днях. Антон подбирается весь, садясь ровно на кровати, и Арсений делает то же самое, устраиваясь напротив. — И… и что нам делать? Он выглядит потерянным и даже немного испуганным, но Арсений не может его осуждать. Он и сам не в лучшем состоянии. Течка всегда была для него тяжёлым периодом, а теперь, когда есть возможность наконец получить от неё удовольствие, это всё омрачается вопросом контрацепции. Конечно, презервативы всё ещё существуют, но собственные течные желания в сумме с поплавившимся от омежьих феромонов альфой смогут нарушить все заранее продуманные планы. Придётся решать всё радикально. — Итак, кадет, — зачем-то включает командирский голос Арсений, понимая, что иначе Антона из состояния разнеженности не вытащить, а сам он легко поведётся на любые сладкие речи, произнесённые этим низким рокочущим голосом. — Вынужден вас подготовить к предстоящей осаде! От вас потребуется вся привитая вам выдержка, стойкость и сила воли! Антон неуловимо меняется в лице, ещё не сообразив, какую эмоцию лучше использовать. Но чем больше Арсений говорит, тем кислее лицо становится. — Сексуальный контакт во время течки с потенциально готовым к зачатию партнёром — отмена! Нам надо быть бдительными! И, думаю, лучше всего сохранять дистанцию. — Ну Арс, почему? Мы же предохраняемся, а в течку тебе наверняка… — Стоп! — тут же прерывает Антоновы размышления Арсений, прекрасно понимая, куда тот будет клонить — своим низким рокочущим голосом! — и заранее чувствуя горячий крутящийся ком в животе. — У тебя не так много опыта, чтобы сдерживать себя рядом с фертильным омегой, а я не готов рисковать, оказавшись в аналогичной ситуации. — Я справлюсь, — уверенно говорит Антон, всё-таки понижая голос, чёрт его дери, и даже наклоняется ближе, как опасный зверь. — Просто делай то, что делал раньше во время течки, я подхвачу. Арсений елозит голой задницей по простыням, надеясь, что только от одного этого тона не мажет сейчас влагой. Сложно, очень сложно — показать молодому, только вступившему в половую жизнь альфе, что такое животный секс, а потом в пик всплеска феромонов уговаривать его держаться подальше. И не то чтобы Арсений не понимает, каково это, — он и сам в ровно таких же условиях. Разница состоит только в том, что он всё-таки старше и, будем надеяться, мудрее и сможет донести до Антона опасность того, что может случиться, останься они в комнате втроём: Антон, Арсений и бешеное, неконтролируемое желание спаривания. — Закрывался в комнате, Антон. Я не дурак оставаться с альфой в течку, как бы сильно ни просило моё тело. Я бы таким образом понёс ещё тогда, когда ты только на пони в первый раз забрался и с неё же в грязь шлёпнулся. Так что я отдавал приказ никого не допускать, а меня не слушать. Как видишь, схема достаточно рабочая. Исключение составлял только Саша, но он омега, и, как понимаешь, ничего дальше нежностей у нас так и не зашло. Не надо было упоминать Сашу. Правда, сработало это как-то неправильно — Антон мутнеет глазами, вязко, тяжело сглатывает. Вот извращуга, наверняка уже воображает всякие сальности, которыми частенько наполняют журналы для альф. Или даже вспоминает — Арсений так и не уточнил, много ли Антон успел увидеть в тот свой первый раз. Сам он довольствовался лишь смутным ощущением вспышки под веками — альфа в Антоне тогда только пробудился, так что и чувствовал его Арсений едва-едва, а его вторжения в спальню память не удержала вообще. Антона приходится легонько пошлёпать по щекам, чтобы вытянуть из мира неожиданных грёз, и почему-то послушный поворот головы Арсению так нравится, что надеяться на чистоту простыни под собой уже не приходится. — Ау! Ты меня услышал? — То есть я даже не смогу тебе помочь? — глаза у Антона потихоньку возвращаются к осмысленности, а сам он немного мрачнеет: видимо, слова наконец достигли адресата. — Твоя самая эффективная помощь — это не подвергать нас риску. Можешь держать в голове, что в противном случае это будет последний твой секс в последующие год или два. Думаю, это немного тебя охладит. — Как будто у тебя живот появится сразу, на следующий день, — недовольно бурчит Антон, по ощущению, лишь бы что-то пробурчать — потому что по всему его поникшему виду понятно, что в целом с планом он согласен. Ещё бы, а куда ему деваться. — Нет, я просто расцарапаю тебе лицо и буду дуться ровно до того момента, пока живот не вырастет, — нервно шутит Арсений, внутренне соглашаясь с тем, что не сильно-то он и шутит. — Всему своё время, Антон. В том числе детям. Я уверен, у тебя получится. *** Получилось бы ещё у Арсения. Резкое осознание, что сейчас – сегодня — вот в эту минуту!!! — вообще-то, очень даже можно подпустить к себе любимого альфу, отданного тебе богом, престолом, ожиданиями и церемониймейстером, настигает именно в момент первого спазма в животе. Тщетность логики и бестолковость выданных инструкций становятся невероятно ясными — ну какое держаться подальше? Почему Арсений должен мучиться? Он сделал всё, что от него требовалось, и даже больше — и честно дождался своего названого мужа, и умудрился воспылать к нему нежными чувствами, и даже без принуждения разделил с ним постель! Столько пройдено для того, чтобы сейчас не кусать уголок подушки в немом крике, чтобы без зазрения совести, без укора и без страха ощущать на себе горячие руки и быть окутанным плотным феромоновым облаком. С Антоном не надо прятаться, с Антоном не надо оправдываться, с Антоном не надо себя останавливать — не ради ли этого всё задумано? Дурацкий организм безумно хочет выполнить свою репродуктивную функцию, и Арсений чувствует себя максимально маленьким и жалким, окружённый завладевшими им инстинктами. Раньше так не было. Раньше Арсений не знал, как сладко его могут брать за талию, вжимать в матрас и долбить до скулящих звуков. — Арсень Сергеич, душка, попейте. Весь мокрый уже… — воркует рядом Варюша, и это немного отрезвляет, как отрезвляло всегда — рядом с пожилой женщиной, стоящей наравне с матерью, стыдно думать о пошлостях. Хотя хватает Арсения на четыре жадных глотка воды. Дальше стыд как рукой снимает и всё мучавшее набрасывается обратно. — Где Антон сейчас, Варюша? — хрипит он, мечтая, чтобы Варя сообщила, что Антон уехал в дальние страны, и одновременно завела его за руку в эту самую комнату. В голове гремит набатом, что они могут просто полежать, пообниматься, даже поцелуи способны сейчас укротить этот жар. Но что-то тёмное и затаившееся внутри Арсения говорит о том, что стоит Антону появиться в поле зрения, и ничто не спасёт его от растерзанных трусов и пленения в квадрате постели. Антону тут светиться явно не стоит. — Во дворе, дорогой мой, — вздыхает Варюша. — Бегает, отжимается, глазами жалобными смотрит на всех. Говорит, запах ваш по всему дворцу слышно, ни единого уголка не нашёл, куда спрятаться. Папенька ваш губы поджимает, маменька в кулак смеётся. Говорит, что на один раз выдержки вашей хватит, а дале себя так мучить уже не позволите. Странное вы удумали, Арсень Сергеич, — вздохи становятся чаще, тяжелее, а в голосе появляются совсем стариковские нотки, — чё ж вы бегаете от мужа? Тем более гож всем, а дети от него какие будут, крепенькие, здоровые, не зря ж выбирали вам партию. И мне бы уже с лялькой повозиться, соскучилась я по агуканиям… Вся омежья сущность Арсения буквально кричит, соглашаясь с каждым словом Варюши. Это же его природа, его смысл и предназначение — понести от красивого молодого альфы, чтобы дать продолжение их роду. Инстинкты выкручены на максимум, и малодушно хочется кивнуть, попросить Варюшу позвать Антона и послать к чёрту все договорённости, но всё-таки не в первый раз Арсению приходится брать в узду собственные течные желания. — Так надо, Варюша, — всё так же хрипло, но твёрдо отвечает он, отворачиваясь к стене и мысленно уговаривая себя не жалеть об этом решении. Два дня. Всего лишь два дня. Не самых лёгких, но и не самых тяжёлых, бывало, что Арсения накрывало и сильнее. Сейчас же… терпимо. Всё так же жарко и мокро, а душу по-прежнему бередит знание о том, что Антон где-то рядом и их разделяют лишь две двери и одна просьба, но Арсений сжимает кулаки, зубы и бёдра, не позволяя себе и дальше развивать эту мысль. Арсений сильный. Арсений матёрый. Арсений не знает, что такое сдаваться. — Как скажете, Арсень Сергеич, — Варюша поправляет ему одеяло, укрывая спину. — Постарайтесь уснуть. Вам нужно набираться сил. Арсений согласно мычит, закрывая глаза, но очередной спазм в животе, разносящий по телу тяжёлую волну жара, явно намекает, сновидения какого характера его ожидают. *** Через два дня Антон выглядит едва ли менее вымотанным, чем сам Арсений. Сонные мешки под глазами, уставший взгляд и щетину, которая уже грозится стать бородой, вряд ли можно назвать признаками весело проведённых выходных. Скорее таких, где по ним обоим проехался гормональный каток. Дважды. Но Антон всё же находит в себе силы улыбнуться, поцеловать в лоб и обеспокоенно уточнить, всё ли в порядке. Конечно, Арсений кивает, чувствуя, как в груди разливается знакомое тепло, а внутренняя омега, страдавшая все эти дни без внимания и ласки, тянется навстречу объятиям, заставляя зарыться носом в чужую шею и просто дышать, дышать, дышать… Снова хочется скрыться от всего остального мира за дверями спальни, утащив туда с собой только Антона, и пару-тройку деньков просто приходить в себя, но суровая реальность не имеет привычки быть благосклонной к таким желаниям. От просьбы отца заглянуть к нему после обеда вместе с Антоном веет какой-то тревогой, потому что обычно все насущные вопросы, вплетаясь в беседу, обсуждаются прямо за столом. Кроме того, отец не тот человек, который будет ходить вокруг да около или деликатничать, пытаясь смягчить какие-то факты, поэтому Арсений идёт по коридорам в глубокой задумчивости. Неужели отец опять будет попрекать их гипотетическими внуками? И в кабинет зовёт лишь для того, чтобы мама, которая обычно сглаживает все углы, не участвовала в разговоре? Антон мягко перехватывает его руку, сжимая пальцы и обещая этим жестом, что всё будет хорошо. Арсений очень сильно хочет этому верить. — Присаживайтесь, — велит отец, указывая на небольшой диванчик у стены. Отцовский кабинет слишком явно кричит о строгости и педантичности своего хозяина — ни одного лишнего предмета, будто вся комната в неизменном виде сошла со страниц рекламного интерьерного журнала. Арсению никогда тут не нравилось. — Возникла некоторая неприятная ситуация, — отец переходит сразу к сути, — которая может показаться рядовой — такое случается сплошь и рядом. Но и также может оказаться вопросом государственного масштаба — есть там некоторые странности, на которые я обратил внимание. И в этом вопросе нужна твоя помощь, Арсений. Нет, всё-таки не про внуков. Если, конечно, отец не считает это проблемой государственного масштаба. Арсений, чувствуя всю серьёзность ситуации, натягивается струной и готовится слушать дальше, даже немного радуясь, что дело не в их с Антоном личной жизни. — Взгляни, — отец протягивает сложенную газету, и тут же бросается в глаза кричащий заголовок статьи — «Шахтёрский бунт. Начало конца». Имея за плечами немалый опыт взаимодействия с жёлтой прессой, Арсений по ходу чтения мысленно выбрасывает из текста все эмоциональные лозунги, пытаясь зацепиться за суть, но, кроме громких заявлений про «недостойную оплату» и «бездействие короны», смысла в этой журналистской отрыжке нет. — Что это такое? — хмурится он, передавая газету Антону, который со сложным лицом тоже пытается вникнуть в текст. — Таких статей несколько за последние дни. Хоть и проблема локальная, но пресса успела подхватить. Я понимаю, у вас была… уважительная причина, чтобы их пропустить, но откладывать этот вопрос больше нельзя. На севере неспокойно. По промышленным городам, а особенно среди шахтёров, прошлись волнения с недовольствами, в основном из-за условий труда, хотя поводов для этого совершенно не было. Есть информация, что это всё большая провокация, являющаяся делом рук одного небезызвестного тебе, Арсений, человека, семья которого имеет мотив действовать… такими методами. — Маркони? — неверяще выдыхает Арсений, хмурясь. — Подстрекателей уже ищут. Но народные волнения уже начались, и мне, да и вам тоже, очень не хотелось бы, чтобы они обрели массовый характер. — Я согласен, да… Но чем я могу помочь? — Напиши Маркони письмо по старой дружбе. Договоритесь, чтобы уладить это недоразумение. Если возможно организовать вашу встречу… — Исключено, — отрезает Арсений, ощущая, как сбоку напрягся Антон. — Это дело государственной важности. — Мы с Маркони не друзья, и у меня нет совершенно никакого желания с ним общаться, — чеканит холодно Арсений, мечтая о том, чтобы этот разговор не происходил никогда. — Арсений, речь идёт не о твоих желаниях. И бога ради, он был твоим фаворитом, не чужие люди, — отец повышает голос, начиная злиться, что с его решением не соглашаются на полуслове. — Но, в конце концов, я не предлагаю тебе совершать что-то непристойное. Всего лишь переговоры, а ты обязан быть талантливым дипломатом. — Отец, я не считаю, что это хорошая идея… — Хорошо, — неожиданно легко соглашается он. — Тогда я готов выслушать ваши предложения. — Может… — Арсений совершенно не уверен в таком варианте, но всё, что угодно, лучше, чем снова затевать переписку с Маркони. — Ты прав насчёт переговоров, но, может, стоит их вести не с Маркони, а с людьми? Я мог бы поехать на север и выступить перед народом… — Они не будут тебя слушать. — Почему? — хмурится Арсений. — Потому что это север, — отец говорит таким тоном, будто Арсению пять и он упорно не понимает, сколько будет два плюс два. — Суровый климат куёт такой же суровый характер. И это земля работяг, которые поколениями трудятся на заводах и шахтах. — Ну и что? — А то, что ты наследный принц. Зачем им слушать человека, который столь близок к короне и тем людям, которые, по их мнению, виноваты во всех проблемах? Ещё и омегу, ты уж прости. — Что? А это тут при чём? — Арсений складывает руки на груди в негодовании, потому что аргумент, что кто-то альфа, а кто-то омега, должен был изжить себя ещё лет пятьдесят назад. — Я поеду, — Антон впервые подаёт голос, и Арсений с отцом вдвоём изумлённо к нему поворачиваются. — Чего? — не сдерживается Арсений, хотя уже сразу понимает — вообще-то, Антон уже несколько лет часть королевской семьи, ему проводили обучение и он имеет полное право выступать перед людьми от имени короны. Другое дело, что Антон ещё ни разу этими привилегиями не воспользовался, продолжая разгребать рутинные дела и посещать светские мероприятия лишь в компании Арсения или его семьи. — Если нужен альфа, я поеду. Тем более что я только недавно стал принцем и меня могут воспринимать иначе. Моя семья на хорошем счету среди рабочего класса — герцог Шастун часто был занят именно поддержкой трудяг, возможно, моя фамилия сыграет свою роль. Антон в конце немного сникает и начинает запинаться — видимо, много на себя взял. Но Арсений всё равно пребывает в восхищении: Антон взрослеет на глазах. Или же сам Арсений так спешно начинает подмечать перемены, непонятно. Непонятно, но очень привлекательно. — Хорошо, — удивлённо соглашается отец. — Это и впрямь очень хорошая идея, Антон. Я организую экипаж и охрану, Егор пока соберёт твои вещи. — Я поеду с ним! — вдруг вырывается из Арсения, и оба альфы смотрят на него с удивлением. Арсений и сам прикусывает язык — слишком уж сильно проявил чувства, пожалуй. Но после тяжело пережитой течки даже понимание того, что муж будет где-то далеко, а ещё, не дай бог, в опасности, повергает Арсения в паническую дрожь, а желание прилипнуть к Антону и не отпускать становится основополагающим. Никуда он один не поедет. Он Арсению сейчас нужен больше, чем агрессивно настроенным шахтёрам. *** Арсений к утомительной дороге привык. Он частенько рассекал по стране по королевским поручениям, принимая на себя отцовский долг перед обществом. Антон же, как оказалось, столь далеко от дома уезжал лишь единожды — в академию — а все их учебные разъезды ограничивались днём пути. Тут же они ехали больше четырёх суток, прерываясь только на обед и на недолгий сон в гостевых домах. Антон оказывался столь вымотанным к ночи, что падал на кровать без чувств, и Арсению оставалось только прижаться к дурно пахнущему телу и уснуть вслед. Зато за время поездки была возможность обсудить предполагаемую политику ведения переговоров и наметить примерный план действий. Без полной картины реального положения дел эти планы имели под собой слишком воздушное основание и грозили рассыпаться пеплом сразу же, по приезде, но помогали избавиться от нагнетающего волнения и убедить себя в том, что они хоть немного контролируют ситуацию. Последнему мешают, конечно, и снаряжённая охрана в количестве двадцати человек, что следовали за их автомобилем след в след, и общее настроение людей, встречавших их в разных городах. Чем сильнее они удалялись от столицы, тем подозрительнее на них пялились местные жители. При последней остановке на севере персонал гостевого дома спешно проводил их в личные покои, дабы не демонстрировать прибытие высокопоставленных гостей, а ужин был подан прямо в комнату. Пробирало подобное до мурашек, как и показывало суровую реальность и истинное отношение к королевской семье. К шахтёрскому городку они подъезжают под ночь. Начальник охраны советует отдохнуть с дороги, а выйти к людям завтра, в начале рабочего дня. Арсений с ним соглашается целиком и полностью, у него от долгого дня сидя затекла спина и гудят ноги, но Антон, вопреки любой логике, говорит, что хочет прогуляться рядом с рабочими зонами. Это даже в мыслях звучит как-то зловеще, а если произнести вслух, так вообще не обещает ничего хорошего, но Антон упорно повторяет то же самое ещё раз водителю, и тому ничего не остаётся, как припарковаться за несколько километров от их планируемого места обитания. Арсений, полноценно сейчас ощущая на себе, что такое быть мужу поддержкой и опорой, выкатывается из машины следом, коротко дав приказ отвезти вещи по адресу и ждать звонка. Антон ещё немного пытается Арсения вразумить и настоять на отъезде, но слушать этот бред Арсений не намерен абсолютно. Как там? В болезни и здравии? Вот, больной на голову муженёк сейчас явно нуждается в поддержке. Он ещё и просит уехать охрану, с чем начальник категорически не соглашается — оставлять во враждебном городе первые лица короны идея абсурдная и безответственная. Антон вздыхает, смотрит на Арсения, словно что-то взвешивает, и быстро соглашается. Арсений же уверен — если бы он сейчас не вышел из машины и уехал, Антон бы от охраны легкомысленно сбежал. Да что он задумал? — Хочу неофициально посовать нос в округе, — сознаётся Антон. — Я так с отцом пару раз делал — моё лицо не настолько примелькалось в газетах, чтобы меня везде узнавали, а молодому любопытному пацану любят рассказывать всякие сплетни. Так что он порой меня так подсылал, а потом мы уже разбирались с делами посредством официальных решений. — Какой изящный шпионаж! — восхищённо округляет глаза и рот Арсений, поражаясь, что эта мысль пришла в голову именно Антону, а не кому-то более опытному в военных или политических делах. Собственное присутствие здесь теперь действительно ощущается лишним, но оставлять Антона наедине с играми в шпиона он всё равно не собирается. Только плотнее запахивает плащ и накидывает капюшон на голову. — Хотя то, что твой отец так рисковал избранным женихом принца, не добавляет ему чести и благоразумия. Антон пожимает плечами и неловко улыбается. Потом бормочет что-то там про воспитание достойного альфы для слишком достойного омеги. Дурак, нашёл место и время для комплиментов. Охрану удалось убедить переодеться в гражданское и спрятать оружие. Довольны они таким приказом явно не были, но и выбора особенно им не предоставили. Даже начальник охраны снял тяжёлый форменный китель, с которым не расставался столько, сколько Арсений его помнит. Коротким собранием решено было выйти впятером, остальные же оставались ждать в машинах. Что хочет найти Антон в полумраке шахтёрских зон — Арсений не представляет даже примерно. Но разбитое течкой сознание решает полностью Антону довериться, сложив на его внезапно могучие плечи весь груз ответственности за принятие решений. Арсений за свою жизнь не так часто мог себе такое позволить — а если поразмышлять, то и никогда, — и ощущение на удивление неоднозначное. Одновременно расслабляет, но и рождает какой-то новый вид тревоги — такой незнакомый, трепетный, возможно, так волнуются матери о своих шкодливых отпрысках, Арсению это ещё неведомо. Но завернуть Антона в кокон одеяла и утащить от потенциальной опасности очень хочется. — Хочу завтра поехать к самим шахтам, — говорит Антон как что-то совершенно будничное, но арсеньевской тревоге это идёт не на пользу. — Зачем? — Пообщаться с шахтёрами. Надо быть ближе к своему народу, будущий король, — ухмыляется Антон. — Я думал, что мы проведём собрание с директорами и прочими начальниками, и это произойдёт в более-менее комфортной обстановке. — Это так не работает, — качает головой Антон. — Если хочешь, останься в городе, да и, наверное, так будет лучше… — Что? Нет! — Арсений буквально вцепляется в рукав Антона, словно тот уйдёт прямо сейчас, но сразу тормозит себя, не позволяя истеричным ноткам пробраться в его интонации. Это всё течка. — То есть я имел в виду, что я поеду с тобой. И охрана, разумеется. — И охрана… — тихонько повторяет Антон, кивая самому себе. — О, глянь, какая вывеска! Арсений смотрит вправо и видит складывающееся, видимо, в название бара вопиюще неоновое «Яркий кабан». — Да, у нас таких уже лет десять как не встретишь, — поджимает губы Арсений, в надежде, что его чувство прекрасного сможет оправиться после увиденного. — Зайдём? — спрашивает Антон и, не дожидаясь ответа, сворачивает в сторону бара, откуда уже становятся слышны отголоски пьяных бесед. — Ты серьёзно? — Ну а что? Не в номере же тухнуть весь вечер. И ближе к народу, Арс, помнишь? Арсению остаётся лишь жалостливо вздохнуть, только и поспевая за ускорившим свой шаг Антоном, обернуться к охране, указывая жестом сократить дистанцию, и просто верить в то, что этот день закончится хорошо. *** Лучше некуда просто. Арсений прижимает ко лбу бутылку нагревшейся за часы дороги минералки, пока внедорожник катит их по всем северным кочкам и ухабам, будто нарочно не пропуская ни одной из них, отчего похмелье накладывается на ослабевший вестибулярный аппарат, и остаётся только надеяться на то, что они доберутся до конечной точки не оконфузившись. Антон, развалившись почти лёжа на соседнем сидении, выглядит не лучше. Поход в «Яркого кабана» превзошёл все арсеньевские ожидания, которых на самом деле и не было, учитывая кричащую пошлую вывеску. Бар как бар, соответствующий внутренним убранством своему географическому положению, но весьма пользующийся популярностью — почти все столики были заняты. Конечно же, на них косились. Арсений не был уверен, что все мужики, а особенно уже захмелевшие, были в курсе, кто они с Антоном такие, но очевидно, что если в заведении появляются незнакомцы в сопровождении трёх мордоворотов, то это что-то новенькое. Тишина длилась почти минуту, за которую Арсений успел пожалеть, что они зашли в этот бар и в принципе приехали на север, но Антона совершенно это не смущало, он лишь отсалютовал бокалом пива толпе, сказав: «Мужики, всё нормально, за вас», и вернулся за их стол, с прискорбием сообщив, что вино там не подавали, но зато бармен ручался за светлое нефильтрованное. А дальше всё смазалось — громкая музыка, сменяющие друг друга пузатые бокалы пива, которое и правда оказалось вкусным, внезапные танцы на импровизированном танцполе посреди столиков, снова пиво, только теперь бармен настаивал на том, чтобы они попробовали тёмное. Арсений не помнит, почему они с Антоном смешались с компанией других гостей бара, но в какой-то момент он на скорость пил три бокала подряд, пока толпа в запале подбадривала его, называя пивной анакондой. Антон после этого его закружил в объятиях, громко крича что-то типа: «Посмотрите, это мой муж!». Арсений жалобно стонет. Стыдно-то как. Боже, это ещё и наблюдала их охрана. Но стоит признать, что повеселились они на славу. И напились, куда ж без этого. А ещё приятным открытием стало то, что мужики с севера — отличные ребята. По крайней мере в этом баре. Арсений надеется, что в шахтах они встретят таких же открытых и компанейских людей, но с каждым километром по бездорожью всё больше хочется простого человеческого полежать, а не выстраивать диалог, пользуясь всеми дипломатическими хитростями. Ладно, Антон всё-таки выглядит посвежее — как только их навязанный сопровождающий из числа местных мелких чиновников сообщает, что уже почти приехали, он сразу выпрямляется на сидении, поправляя пиджак, будто кто-то тут будет оценивать опрятность их одежды. Когда машина тормозит около рабочего посёлка, Антон первым открывает дверь и выходит, осматриваясь. — Это времянки, Ваше Высочество, — семенит вокруг него низенький чиновник, имени которого Арсений даже не запомнил, но позволяет себе не испытывать вины по этому поводу, потому что его собственная личность совершенно игнорируется, а всё внимание уделяется исключительно Антону. Альфе. Ну конечно. — Шахта далеко от города, поэтому большинство работает неделя через неделю, между сменами отдыхая в таких вот домиках. Но и много тех, кто живет с семьями и относительно постоянно. Внутри все удобства — душ, туалет, небольшая кухонька, зимой, правда, отопление только буржуйками, но как смогли, как смогли… Антон тоже не особо обращает внимание на чиновника, кивает невпопад и, беря Арсения за руку, идёт между домиками, которые напоминают трейлеры из заграничных фильмов, только без колёс. Арсению кажется, что здесь даже мило — территория чистая, вокруг природа, погода балует солнцем и в целом, наверное, тут можно жить с комфортом. Ну, по меркам северных промзон. — …Администрация города прикладывает все усилия, чтобы обеспечить шахтёров всем необходимым. На будущий год планирует расширить территорию и организовать тут хозяйственные помещения вместо времянок, но это уже пойдёт в следующую отчётность, а эта вот, всё тут, — он указывает на пухлую папку в своих руках, — всё собрал, чтобы вы, Ваше Высочество, ознакомились… — Как мы можем пообщаться с самими шахтёрами? — совершенно игнорируя слова чиновника, спрашивает Антон, и Арсений им невероятно гордится. — А… А начальника смены должны были предупредить, он ожидает, пройдёмте. — Нам не начальник нужен, — Антон качает головой и направляется непосредственно к шахте, и Арсений сдерживает восторженный вздох, чувствуя слишком много всего к собственному мужу, когда он… вот такой. Вокруг пыльно, и с каждым шагом становятся всё громче звуки работающей техники и голосов шахтёров. Силуэтов впереди много, и каждый занимается своим делом — переносит мешки, укладывает груз в тачки, работает лопатой, и всё вместе это выглядит как единый слаженный организм, за которым можно вечно наблюдать. Арсений громко чихает, привлекая внимание, по всей видимости, бригадира, который оборачивается в их сторону. Смотрит он строго и колко, отчего хочется сделать полшага за спину Антона. — А вы по какому вопросу пожаловали сюда? — громогласно спрашивает он. — Здравствуйте! — говорит Антон громко, силясь перекричать местный шум. — Мы… — Да знаю я, кто вы. Зачем приехали, говорю? Какая же огромная разница со стремящимся облобызать чиновником из администрации. Тут точно работают мужики, которые не церемонятся, не расшаркиваются долго и не особо подбирают слова. А ещё позволяют себе подобную дерзость в адрес членов королевской семьи, но эту претензию Арсений топит в себе, даже не успев сформулировать. — Помочь вам. Уверен, у вас найдётся работа, — Антон расправляет плечи, глядя прямо в глаза бригадиру, а Арсению хочется по-нищенски пищать. Кошмар. — Для мальчишек в таких пиджачках у меня работы нет, — ухмыляется бригадир, а потом зыркает на Арсения. — А для омег — тем более. Всего доброго. Арсений с хамством знаком. Правда, с изящным, политическим, когда оно хоронится под кружевом красивых слов. Такое отношение в лицо конфузит невозможно, и, кажется, за все годы дипломатии, которые числятся у Арсения за спиной, он не припомнит подобного опыта или же даже практической задачки. — Он с вами даже говорить не будет, — усмехается кто-то за спиной, когда бригадир, сплюнув через зубы, удаляется в сторону какого-то кипиша у огромной кучи камней. — Вас тут ждали, но, так сказать, без особого энтузиазма. Знали, что приедете, но заранее невзлюбили. Оборачиваются они с Антоном одновременно, встречаясь взглядом с чумазым мужиком в каске — он опирается на лопату и курит, и, судя по тому, что никто не предъявляет ему за это, он или пользуется законным перерывом, или всё же имеет какой-то определённый статус. Потому что на тех, кто зазевался, весьма нецензурно покрикивают. — Антон, — первым находится Антон и без тени брезгливости протягивает руку вперёд. Шахтёр удивлённо вскидывает брови, но, закусив сигарету зубами, пожимает ладонь. Перманентно чёрные и аристократично белые пальцы смыкаются в жесте мира, а от рукопожатия аж искрит. Ещё Арсений с удивлением замечает, что шахтёрская чумазая рука не пропадает в бесконечных лапах Антона — по размерам они почти идентичны. — Семён, — довольно откликается он. — Я тут, как это по-вашенски, типа зама. — Семён, — сразу переходит к делу Антон, — я осведомлён о патовости ситуации. Прекрасно осознаю, как тут относятся к королевской семье, и вижу, что виноватой тут выставляют только её. Но мне бы хотелось развенчать этот миф, продемонстрировать намерения помочь, но не обычными методами. Я бы хотел поговорить с людьми. Семён присвистывает, придирчиво осматривает их с Арсением с ног до головы. Особенно Арсения — сразу хочется прикрыться руками, а ещё снять слишком вычурный жакет. То есть в столице он, если подумать, не слишком и вычурный, Арсений всегда надевал его именно в поездки, где не предполагалось светить внешним видом, но здесь его легкомысленная мягкость смотрится вопиюще яркой. — С пиджаком обещаю разобраться, — серьёзно добавляет Антон, и Семён, заметно расслабившись, откидывает бычок в кучу мусора и машет рукой, предлагая идти за ним. — Что ты задумал? — шипит Арсений, едва подавляя в себе очередное желание спрятаться за Антоном — после разговора с замом ощущение, что на них уставились все присутствующие. Арсений прятаться и стесняться не привык — слишком часто оказывался в центре внимания — но недоброжелательные взгляды и остаточная гормональная слабость после течки мешают ему влиться в дежурную колею. — Я слышал, что волнения начались пару месяцев назад, да и то больше среди молодёжи, — вместо ответа Антон громко говорит в спину Семёну, и Арсению остаётся только удивиться. Сам он вчера по большей части действительно расслаблялся, как ему и было велено, а вот Антон, оказывается, проводил своё маленькое расследование. Впрочем, Арсений уже давно заметил — Антон очень лёгок на разговор, умудряется завязать беседу с любым человеком и на любую тему, тогда как сам Арсений уже давно делает это через силу и в рамках государственной необходимости, немного превратившись в угрюмую буку. Отец говорит, что это стандартное выгорание любой светской личности, на которую льётся тонна внимания и которую бесконечно разглядывают под микроскопом. Антона же, как оказалось, эта болезнь ещё не коснулась. Потрясающее качество для будущего короля. — Есть такое, — легко соглашается Семён, подводит их к небольшому домику, где рядком выстроены лопаты, сапоги и грязная спецформа. Внутри вообще виднеется какой-то хаос чёрно-серого цвета. — Старая гвардия к тяжёлой работе привыкла, а вот свежая кровь начинает выбивать комфортные условия, забывая о самом главном — о работе. Так и воюем: мы за своё, они за другое. Но обаятельные, собаки, многие бывалые ведутся. Или затрахались больше. Вон, видите, под горой лагерь? Это вот наши забастовщики. Уже третью неделю ни черта не делают. И вроде за хорошее дело стоят, не спорю, вещи нужные говорят, но ведь и для шахт сами ничего, кроме балабольства, не сделали. Им, может, и потом всё не ахти будет, есть только цель, типа того… Антон бесстрашно усаживается на лавку, накрытую сморщенным от высохшей воды картоном, но в его взгляде мелькает волнение, когда на эту лавку опускается и сам Арсений. Такая забота, несомненно, приятна, но и Арсений не пальцем деланный, его грязной лавкой не запугать. Ну, может, разве что немного. Кажется, мазут от одежды не отстирывается, а отвороты брюк уже собрали на себя несколько капель. — Есть версия, что это всё организовано целенаправленно, эмигрировавшими революционерами, — говорит Антон и растерянно хлопает глазами, когда Семён начинает открыто смеяться. — Типа Маркони? Слышал, слышал такую версию. Но могу ответственно заявить — этих товарищей здесь не любят ещё больше вашего брата. Когда-то они хотели продать шахты азиатам, вон, через море, типа, чтобы они работали, а они тут получали деньги. А то, что без работы остался бы целый северный край, — им даже в голову не пришло! Их тут с такими предложениями погнали взашей, и, стоит только кому объявиться, им не сдобровать. Больно у них идеи были сказочные, к миру никак не привязанные. У меня дочка так играет в замок — тоже навыдумывает законов и сидит радуется… Мне и расстраивать её жалко, что так в жизни никогда не бывает… — В любом случае мы бы хотели недолго побыть в гуще событий, — впервые подаёт голос Арсений, раздираемый желанием сделать тоже хоть что-то — принц он или где? — И не в формате интервьюеров, а в качестве рабочей силы. Если Антон посмотрит на него так ещё раз — Арсений растает. Столько восхищения и благодарности только за то, что Арсений поддержал его инициативу? Это просто идея хорошая, а не Арсений такой покладистый, ей-богу! Но щёки всё равно начинает печь — работать слаженным тандемом невероятно приятно. Мама говорила, что смогла достичь такой гармонии с отцом только спустя долгие годы. Что ж, Арсений тоже шёл к этому долгие семнадцать лет. — Рабочая сила всегда нужна, — тянет Семён, доставая ещё одну сигарету и протягивая вторую Антону. Тот жадно поглощает её взглядом, но всё же отрицательно качает головой. — Тебе работы найду. Но вот бригадира не переубедить — на площадку он омегу не пустит, даже в виде двухметрового мужика в короне, тут уж прошу простить, что ль, такие нравы. — Я выносливее многих ваших пацанов, — мгновенно сатанея, цедит сквозь зубы Арсений и кивает на шайку молоденьких альф, которые втроём тащат огромную телегу. Арсений бы спокойно докатил её в одного. Ну, может, не спокойно, но… — Нет, Ваш-высочество, даже не просите, — Семён даже выставляет руки вперёд. — Не дай бог, чё случится с вами здесь, люди грубые, приземлённые. А вам ещё наследника вынашивать. Не для шахт вас растили, не в них вам себя и гробить. А мужу вашему я делов найду, не обессудьте. — И что же мне делать, пока он ишачит?! — перебивая открывшего рот Антона, продолжает злиться Арсений. Чему-чему, а безделью его никто так и не научил, и праздно прогуливаться среди рабочего народа он не собирается совершенно. Но вряд ли здесь много бумажной работы, наверняка отчётность ведётся на огрызках такого же картона. — Знаете… А есть один крайне непростой труд… У нас не все мужики на него способны, ес честно, избегают всем нутром, даже если вместо смены предлагают. Предпочитают мучиться… А работы там всегда хватает. — Значит, я справлюсь, — уверенно говорит Арсений, потому что в нём скоплены тысячи знаний и возможностей. Нет такого труда, который мог бы его испугать. *** — Вы не устали, Ваше Высочество?! — уже раз в седьмой спрашивает Вика, маяча рядом с кувшином воды. Арсений от воды не отказывается, пьёт жадно, чувствуя, как льётся по щекам из-за неудобного горлышка. — Нормально! Неужели у вас столько мужиков в посёлке, а никто качели не может вкопать? — Да знаете… Они ж на шахтах все упахиваются. А потом, когда вахта кончается, бухают тут и ленятся, мол, они уже наработались. А что у женщин их вахта не заканчивается никогда вообще — это их не касается. — Ваш-высочво, ваш-высочво, а вы всё?! — в нетерпении ребятня ссыпается из-за стола, куда их едва удалось усадить на обед, и снова начинает терроризировать Арсения на разный лад, перевирая его титул всеми видами сокращений. Взрослых омег он ещё как-то уговорил называть себя по имени, а ребятишкам, видимо, это доставляет какое-то личное удовольствие. Детский сад. Так бы Арсений назвал местную колонию. Не все семьи шахтёров жили в городе или ближайших поселениях, многие семьями переезжали поближе к шахтам и там оседали, а следовательно, здесь появлялись дети и текла обычная размеренная жизнь. Омеги вели хозяйство и как могли следили за детьми, которые оставались без надзора обоих занятых родителей. С последним как раз и была самая большая проблема — никаких школ или детских садов поселение не предусматривало, естестественно, и если детишки постарше могли помогать родителям или на крайний случай занимать себя сами, то малыши были главной повесткой дня. И именно об этом труде и говорил Семён, пока, неуверенно улыбаясь, вёл Арсения к россыпи домишек поодаль от шахт и знакомил с местными омегами. Мужчин-омег в посёлке было всего двое, и оба в положении, так что внезапно обрушившуюся мужскую силу в виде Арсения решили использовать по полной. Что, впрочем, никак не освободило его от детского восторженного внимания. — Вы ткой крсивый, Ваш-светлсть! — тараторит малышка Вася, проглатывая буквы и округляя и так огромные глаза, пока разглядывает вспотевшего под полуденным солнцем Арсения — вкопать развалившиеся качели и раскидать землю на грядках не оказалось делом пяти минут, а ладони уже ныли от непривычной им физической работы. — Ты тоже прелесть. — Это вам, — Вася сияет беззубой улыбкой, протягивая Арсению какой-то маленький голубой цветок на тонком стебельке, очевидно, выборовший своё право на жизнь в условиях короткого северного лета и сорванный где-то неподалёку. — Спасибо, милая, — собственную ответную улыбку сдерживать не получается, да и не хочется, когда Арсений берёт из детских пальчиков ценный подарок, от которого внутри растекается тепло. Детская непосредственность и открытость иногда прекрасны. Вася изображает что-то типа поклона и спешно убегает обратно к остальной ребятне, а Арсений вертит в руке цветок, не зная, куда его деть, и в итоге кладёт стебель за ухо. Грядки ждать не будут. Выкапывая очередную ямку, Арсений размышляет о том, что если обыкновенный детский жест симпатии от чужого ребёнка так тронул его, то как же он отреагировал бы, если бы на месте Васи был его сын или дочка. Наверное, захлебнулся бы от безграничного счастья. Травмированный детскими выходками маленького Антона, Арсений всю замужнюю жизнь откладывал вопрос собственных детей в долгий ящик. Совершенно не хочется переживать заново этот опыт, только теперь в более ответственной роли родителя, — отмахнуться или притвориться ветошью, закрываясь в спальне, не получится. Хоть и логика со здравым смыслом подсказывают, что не все дети такие же капризные задиры, как семилетняя версия Антона, но подсознательно кажется именно так. Местная детвора, конечно, ломает эти представления, заставляя Арсения не сторониться малышей, а испытывать к ним какой-то нежный трепет, даже несмотря на усталость от непривычной работы. Дети, в свою очередь, на каком-то инстинктивном уровне чувствуют это и в ответ тянутся к нему, и это каждый раз топит его сердечко, вынуждая задумываться — а может?.. Нет, это не значит, что Арсений жаждет прямо тут и прямо сейчас стать многодетным папой, один за другим выпуливая из себя детишек, но, возможно, по возвращении домой он обсудит с Антоном этот вопрос. А может быть, это всё гормональные выходки омежьего организма, всеми силами пытающегося намекнуть, что вот оно, пора, часики-то тикают! Арсений усмехается, представляя в голове совершенно киношную картинку, как они с Антоном вместе ведут их ребёнка, который с хохотом повисает на их руках. *** Сегодня на удивление жаркий день, который, по рассказам местных, нечасто бывает в их северных широтах. По этому поводу почти все не занятые работой жители поселения организовали поход к речке, зазывая и Арсения, но он вежливо отказался, ссылаясь на неотложные дела. Неотложные дела в виде Антона, который всю ночь пылал жаром аки печка, плотно прижимаясь к спине Арсения, а его утренний каменный стояк вкупе с обострившимся пряным запахом буквально в лицо орали, что альфий гон не просто наступает на пятки, а уже почти накрыл их с головой. Не только Антона, который и так смотрит тяжёлым голодным взглядом, бессовестно залипая на каждое движение Арсения. Сам он тоже не железный, а вязкий аромат действует одуряюще, с каждым часом усиливая желание упасть в объятия альфы и не думать ни о чём. Хотя есть о чём, шахтёрское поселение — это не дворец, тут нет возможности спрятаться в самой дальней комнате противоположного крыла и переждать пару деньков. Из плюсов — это всё ещё не гон, так что у них есть как минимум целый день, чтобы обсудить, что со всем этим делать. Из минусов — Антон отпахал в шахте целую неделю, возвращаясь в их временное жилище без сил уже после захода солнца и почти сразу проваливаясь в сон. И вот, заработав себе заслуженную пару выходных, Антонов организм решил провести их в гоне, восхитительно. — Я буду держать себя в руках, первый раз, что ли? — сейчас Антон говорит это так легко и беззаботно, будто это не Арсеньевы трусы мокреют просто от присутствия с ним в одном помещении. — Тоже верно, — соглашается он, совершенно не уверенный в своих словах. Господи, Антон даже замотанный в простыню и лежащий в позе креветки вызывает в нём слишком много желаний. Сильнее всего — тереться о его бороду, которая снова успела отрасти. Невыносимо. Будет, конечно, смешно, если в период Антонова гона тем, кто не выдержит, окажется сам Арсений. Да господи, это ведь даже ещё не гон, а его уже так поплавило. Возможно, ещё дают о себе знать долгие дни без ласки, когда Антон в постели был способен только на здоровый крепкий сон. А теперь надо навёрстывать. — Ты ведь тоже это чувствуешь? — низко говорит Антон, и Арсений готов на колени упасть, лишь бы и дальше слушать этот голос. Нет, это всё-таки ненормально, что так сильно… тянет к нему, а мысли вязнут друг в друге, не позволяя сосредоточиться. Впрочем, Арсению сравнивать не с чем — он впервые в непосредственной близости с альфой в гоне, и если Антон во время его течки испытывал что-то похожее, то ему надо искренне посочувствовать. И себе тоже. — Да, это почти такое же желание, как в течку, — признаётся Арсений, подходя ближе к окну, чтобы вдохнуть свежий воздух. Так полегче. — Я возбуждаюсь просто глядя на тебя. Антон шумно, прерывисто вдыхает и выдыхает, сжимая кулаки. — Такие слова не способствуют выдержке, Арс! — он почти рычит, а Арсений почти скулит, жадно дыша воздухом с улицы. — Нам надо отвлечься. — Это как же? — Да что угодно, — Антон встаёт с постели, скидывая с себя простыню и заставляя Арсения отвернуться — такие зрелища не способствуют и его выдержке. — Из меня энергия так и прёт, на самом деле. Чё там, грядки, говоришь, копать надо? — Да это я уже сделал, — Арсений всё-таки скулит, не веря в смысл подобной затеи. — А у тебя вообще выходной… — Ну тогда, не знаю… дрова пойду рубить, — простодушно выдаёт Антон, застёгивая на себе рубашку — не официальную белую, а льняную клетчатую, и впрямь походя на дровосека. — Ну, в любом случае пригодится же? Арсений в ответ только неопределённо пожимает плечами, осознавая, что Антона уже не остановить. Ну хотя бы он теперь не прожигает его взглядом, от которого коленки подгибаются. Как только за ним закрывается дверь, Арсений облегчённо выдыхает, ощущая, как становится легче думать и в принципе существовать. Запах Антона всё ещё стоит плотной стеной, и тут поможет только многочасовое проветривание, но живот уже не скручивает возбуждением. Ладно, может, эта затея не такая и провальная. *** Идёт второй час монотонных ударов топора, и, по ощущениям, Антон собирается весь лес пустить на дрова. Арсения окончательно отпустило, но ещё не вечер — вряд ли Антон будет махать топором трое суток кряду. Признав неизбежное, Арсений готовится, пока есть такая возможность, — перестилает кровать и запихивает под подушку большую пачку презервативов, которую они брали с собой в эту поездку. Да уж, не в таких обстоятельствах планировалось её тратить. Арсений идёт на звук, захватив для Антона бутылку воды — наверняка того начала мучить жажда за столько времени физического труда. Антон, конечно, весьма увлечён — с силой замахивается и вонзает лезвие в древесину. Делает он это со стоном и быстрым выдохом, а потом подставляет новое бревно и повторяет. Весьма завораживающее зрелище, особенно если замечать, как напрягаются под тканью мышцы его спины и плеч, когда он делает замах. — Антон… — Арсений едва подаёт голос, во все глаза пялясь на всё происходящее, и его ожидаемо игнорируют. — Антон! Замерев с топором в поднятых руках, Антон наконец оборачивается. — О, это ты, — он запыхался весь, лицо раскраснелось и покрылось испариной, а в воздухе застыл терпкий запах смеси пота и пряностей. — Да, вот, воды тебе принёс, — говорит Арсений как-то потерянно, не в силах оторвать взгляд от тяжело дышащего Антона. — Спасибо, это ты вовремя, я уже сам думал бежать, а то жара такая… Антон жадно присасывается к бутылке, запрокидывая голову, и его кадык остро дёргается на каждом глотке. Арсений облизывает свои губы, отчаянно желая облизывать вместо них Антонову шею. Он не допивает, и Арсений с ужасом смотрит, как Антон выливает воду прямо себе на лицо, зачёсывая ладонью кудри назад, и одинокие капли скрываются за воротником рубашки. Это что вообще за порнография? А потом Антон начинает расстёгивать пуговицы, отчего вообще хочется зажмуриться, но Арсений, словно загипнотизированный, следит за каждым движением. Антон стягивает с себя рубашку, повязывая её на пояс, и снова берётся за топор. Катастрофа. — Как вообще… на шахтах дела? — спрашивает Арсений только для того, чтобы хоть что-то спросить. Естественно, они обсуждали всё сразу, как только Антон вваливался без сил в выделенный им домик. Естественно, Арсений и сам появлялся на территории, дабы убедиться, что с его суженым всё в порядке. Антон, конечно, жалеть себя не планировал — рвался помочь всем и вся, дело чуть не дошло до спуска в сами шахты. Уберегли его от этого только Семён и сам бригадир Алексей, которые не позволили принцу гробить здоровье незнакомым ему трудом. Но и без дела его не оставили. Бригадир, к слову, оказался тоже мужиком хорошим — кажется, его больше всего расположило к себе не то, как самоотверженно кинулся в гущу событий Антон, а как он показал себя в баре, распивая алкоголь на равных с простым народом. Тот крохотный шпионаж вскрылся уже к вечеру, когда среди работяг обнаружились те самые собутыльники. Удивительное стечение обстоятельств. — Чего? — Антон поворачивается — вот прям так, весь потный, полуголый и с отчаянно вздымающейся грудью. Арсений еле подавляет в себе желание попросить его отвернуться обратно к стволам деревьев. — Так это… ничего нового же. Общаемся, работаем… Вчера вон уголь перевозили! Дел до жопы, а работать некому. — Что бунтовщики? — Слушай, ну, как оказалось, там очень много пустозвонов. Даже сами парни говорят, что всё это из пальца высосано. Если работать в том количестве, в котором предусматривает график, то не будет таких переработок и нагрузок. Хотя некоторые и сейчас не жалуются — пока эти прохлаждаются, им за двойные смены падает двойная оплата, — Антон так увлекается вынутой из памяти мыслью, что опирается на топор и начинает ворошить рукой свои кудри и чесать бороду, будто Арсению мало было перекатывающихся от напряжения мышц спины. — Но новости дошли аж до дворца, — слабо возражает он, с усилием заставляя себя вернуться в начатый им же самим диалог. — Дошли, — соглашается Антон. — Будем разбираться. В любом случае, раз мы тут, должны попробовать сделать всё, что в наших силах. — Мне кажется, что мы зря сюда приехали, — разочарованно тянет Арсений, заставляя себя отвернуться и рассматривать абсолютно неувлекательные верхушки ёлок. — Идея изначально была провальная. Они не будут слушать представителей короны только потому, что мы — принцы, а значит, враги. — Эй, это не так! Может, в это сложно поверить, но мы действительно помогаем! Охрана тоже включилась в работу, мои сказали, что не могут сидеть сложа руки, пока я таскаюсь с углём без надзора, твои тоже отстраивают разрушенные дома. Мы набираем репутационные очки! Слухи распространяются быстро, скоро весть о нашем визите охватит весь север и выйдет за его границы. А с бунтовщиками я поговорю, планировал пойти к ним вечером. Всё хорошо будет. — Пойдёшь? — нервно переспрашивает Арсений. Если местные ребята, со всей своей неприязнью к короне, ещё как-то смирились с присутствием обоих принцев на их территории, то надежды, что так же будет с бунтовщиками, нет совершенно. — Уверен, что они будут тебя слушать? — После недели работы здесь — уверен, — серьёзно говорит Антон. — Я многое узнал, со всеми местными поговорил. Мне кажется, у меня есть идея, что им можно предложить. Но сначала надо понять их настроение. А сейчас дай мне тебя поцеловать, мне кажется, я больше не могу на тебя просто смотреть. Верхушки ёлок категорически бесполезны. *** Позитивный настрой и посеянное Антоном в душе чувство воодушевления растворились уже в начале встречи. Бунтовщики оказались не уставшими от тяжёлых условий труда борцами за справедливость, а просто инфантильной горсткой молодёжи, которая недовольна всем в жизни по факту. И почему-то больше всего их раздражало, что их так называемые проблемы приехал решать омега, а не сам факт наличия этих проблем. То ли они реально отбитые, то ли север в принципе не слышал ничего ни про субординацию, ни про страх, ни про уважение к короне. Они даже толком не могли озвучить свои требования. Путались в претензиях, много матерились и почему-то главным своим аргументом выдвинули то, что какая-то там королевская омежка не в состоянии понять всю патовость ситуации, а тем более что-то исправить. Антон был вежлив. Поначалу. Корректно начал диалог, искренне — ещё с той неиспорченностью человека, верящего в других людей. Поинтересовался всем списком проблем и пожеланий. Согласился с фактом тяжёлых условий труда. Подтвердил неисправность многих, стоящих долгие годы без ремонта машин. Промолчал, когда в этом обвинили лично королевскую семью. Нахмурился, когда главной проблемой короны назвали «бесполезную омежью принцесску». В Арсении даже взбурлило негодование — унижать себя он позволить не мог. Пусть борзая молодёжь явно не признала в нём наследного принца и молола языками сейчас без страха наказания от этой самой «принцесски» лично, но уровень наглости превышал уже любые показатели. Только, кажется, взволновало это не одного Арсения. — Не сметь выражаться неуважительно в сторону моего мужа! — рявкнул он, и Арсения чуть не снесло мощной феромоновой волной — гон набирал обороты, а в условиях, требующих защиты партнёра, так вообще функционировал в экстренном режиме. Какими бы ни были реалии их мира, где и омеги могут занимать пост главы государства и выбирать любой род деятельности, который казался им угодным, разгневанный альфа стоит у истоков инстинктов, и доминирование сильного представителя не оставит равнодушным никого из присутствующих. Первыми сдались бунтовщики. Смялись бумажными журавликами, залепетали, начали прятать глаза. Послышались извинения и какие-то нелепые оправдания из серии: «Да это для красного словца». Покрасневшую от натуги молодёжь сменили возрастные шахтёры — те самые, которых привлекли уже позже, пообещав все блага мира взамен на их протест. Только в этот момент личность Арсения стала ясна каждому из присутствующих, и глаза малолетних бунтовщиков увеличивались от ужаса обратно пропорционально их гонору. Вторым сдался Арсений, чувствуя, как позорно подгибаются колени. Столько лет опыта, столько лет воспитания, столько лет железной выдержки наследного принца — всё покатилось к чёрту с одним только пониманием, что теперь он в этом мире не один. И есть тот, кто будет его защищать. В душе цветёт. И сейчас, когда ночь уже покрывает дорогу и потемневшие домики, Арсений по крупинкам собирает все эти фрагменты встречи, все брошенные слова и все косые взгляды, собирает — и не чувствует ничего, кроме всеобъемлющего счастья. Никакие наглые шахтёры не в состоянии сейчас перебить Арсеньево воодушевление и повлиять на его абсолютную сражённость поведением Антона. Ноги всё ещё слабые и мягкие, едва держат на себе потяжелевшее тело, в голове блаженно расползается тягучий туман, а в животе сворачивается сладострастное желание. И дело было сейчас не в том, что он доминирующий альфа. А в том, что Арсений всецело и бессовестно влюблён. — Это как пелена перед глазами, Арс, — Антон всё ещё на взводе, заходя в их домик и скидывая с себя кофту. — Они могут говорить что угодно, но если дело касается тебя… Мне казалось, что я голыми руками готов… — Антон… — выдыхает Арсений, глядя в сверкающие остатками гнева глаза и на бесполезно сжимающиеся кулаки, и чувствует только безмерную гордость. — Я не сдержался, да, но ни о чём не жалею! — в сердцах произносит Антон и подходит к нему, обнимая. — К чёрту всех, я за тебя буду рвать и метать. Антон шумно дышит в шею, плотно прижимая к себе смятенного Арсения, который, в свою очередь, бесстыдно млеет в сильных руках своего мужа. Его запах окутывает с ног до головы, и Арсений без зазрения совести жадно тянет носом пропитанный феромонами воздух и едва слышно стонет, притираясь к Антоновой груди ещё сильнее. Антон утробно рычит, отчего хочется послушно упасть перед ним на колени, но большие ладони подхватывают Арсения под бёдра и поднимают, заставляя ногами обвить чужую талию, а руками ухватиться за плечи для равновесия. — Ого, — восхищённо шепчет Арсений, непривычно глядя на Антона сверху вниз, и ощущает себя самым желанным и нужным в этот момент. Потому что вот так не смотрят, если ничего не чувствуют. — Ты всё сделал правильно, Антон. Зелёная радужка тонет в черноте зрачков, а его губы накрывают поцелуем — жадным, но не требовательным, скорее просящим. Давай сейчас вот так, мне нужно вот так. А Арсений и рад дать ему всё это, послушно открывая рот и потираясь об Антонов живот намечающейся эрекцией. Антон перемещает одну руку на его спину, придерживая, и начинает шагать в сторону кровати. Секунда полёта, и сверху сразу же наваливается большое горячее тело, заставляя Арсения чувствовать себя каким-то героем романтического фильма, только пресловутых лепестков роз не хватает. Но они и не нужны, пока его вжимает в матрас распалённая тяжесть, влажные губы оставляют следы на шее, а огромные ладони по-хозяйски скользят по бёдрам. — Арс, — Антон тяжело дышит, отрываясь от Арсеньевой шеи, — я люблю тебя. И я это говорю не потому, что гон или что-то типа, а просто. Всегда тебя люблю. Арсений не представляет, как Антон вообще продолжает держаться в адекватном состоянии, не сдаваясь накрывающему его гону, и абсолютно верит услышанному. На лицо наползает улыбка до ушей, а в груди становится так же жарко, как и в животе. Антон прекрасен в своей искренности, и сейчас хочется буквально втереть его в себя или самому слиться с каждой клеточкой его тела. Но физика под давлением одуряющего запаха неумолимо побеждает лирику, и в голове рисуются отчётливые картинки, как именно Арсений хочет ощущать Антона в себе. — И я тебя люблю, — говорит он в приоткрытые губы. — И сейчас, и просто. Мой альфа. Это обращение срывается с языка так правильно и как само собой разумеющееся, что Арсений даже не задумывается. Особенно после сегодняшнего, когда Антонова альфья натура расправила плечи и проявилась во всей красе, а Арсению только и оставалось сдерживаться, чтобы не накапать слюной на пол. И не только слюной, по правде говоря. Сейчас, освобождая чужую пылающую кожу от одежды, Арсений чувствует, что не просто готов поддаться Антонову напору, но и по-настоящему жаждет этого. Арсений течёт, кажется, с того самого момента на собрании, и Антон, конечно же, улавливает обострившимися рецепторами аромат его смазки, но теперь, в постели, он не стесняется об этом сообщить, вырывая из груди протяжный стон. В паху всё скручивается горячим возбуждением, и Антон опять рычит, буквально сдирая с Арсения кофту и вырывая ремень из шлёвок. — Перевернись, — расправившись с его брюками, говорит Антон. Он не командует, но хочется безропотно подчиняться, что Арсений и делает. Спину обжигает, а в задницу, всё ещё обтянутую бесполезными трусами, упирается Антонов крепкий стояк, проезжаясь по влажной ткани между ягодицами. Арсений рвано выдыхает и инстинктивно прогибается в пояснице, подаваясь назад и отчаянно желая, чтобы чужой член касался его без дурацких преград. Пряный запах кружит голову не слабее вина и, кажется, ещё и обостряет все нервные окончания, потому что руки Антона везде, они скользят по спине и бокам, гладят взмокшую кожу. Арсений ёрзает, подставляясь под ласку, гнётся ещё сильнее и мечтает о том, чтобы Антон сделал с его жгучим возбуждением хоть что-то. Антон не медлит и смыкает зубы на арсеньевском загривке, заставляя его вскрикнуть и перестать елозить. Укус через мгновение зализывают, будто извиняясь за несдержанность, а следом язык скользит по позвоночнику вниз, оставляя за собой мокрую полосу, и от разницы температур Арсений покрывается мурашками. Лицом он утыкается в свои предплечья, сложенные перед собой, и с предвкушением ожидает, что Антон будет делать дальше. Резинка трусов не останавливает его, просто пальцы тянут ткань вниз, обнажая ягодицы, и язык, продолжая путь от копчика, ныряет в ложбинку. Арсений замирает, задерживая дыхание и надеясь ощутить, как этот самый язык нырнёт внутрь, слизывая натёкшую смазку, но Антон не останавливается, и его горячее дыхание лишь на секунду опаляет сжимающийся анус. Арсений жалобно вздыхает, разводя колени в стороны и безмолвно предлагая Антону наконец подарить ему это ни с чем не сравнимое удовольствие, но у него, видимо, свои планы. Оставив на ягодице пару болезненных укусов и вырвав из Арсения ещё два скулящих стона, Антон отстраняется и пальцами давит на его подвздошные косточки, заставляя встать на четвереньки. Арсений слушается, опираясь на локти, а по телу проносится новая волна возбуждения, когда он представляет, какой вид сейчас открывается Антону. Хочется еще сильнее раздвинуть ноги и прогнуться в спине, что Арсений и делает, с наслаждением слушая восхищённый вздох Антона, который своими огромными ладонями разводит его ягодицы в стороны. — Невероятно, Арс, — едва слышно говорит Антон, вгоняя в него сразу два пальца. — Ты так течёшь всегда, что мне каждый раз крышу от тебя сносит. Я бы вылизывал тебя часами, но сейчас мне надо… Это всё гон… Скажи, как будешь готов. Подушечки пальцев со следующим движением внутрь упираются прямо в простату, а Арсений жмурится до белых пятен под закрытыми веками и сразу же подаётся назад, желая повторить это ощущение. Антон, конечно же, не отказывает — трахает его пальцами в размеренном ритме, через раз вырывая из Арсения стоны, всё больше похожие на всхлипы. Ощущения буквально размазывают его по постели, а руки не держат, поэтому он опирается на грудь, выпячивая ягодицы назад, и чувствует себя таким раскрытым, как никогда ранее. Маленький укол стыда из-за такой распутной позы тут же тонет в новой волне удовольствия, когда Антон входит в него уже тремя пальцами, разводя их внутри в стороны. Хлюпающие звуки собственной смазки Арсений старается игнорировать. — Арсень? Ты как? — Антон спрашивает куда-то в поясницу, продолжая терзать пальцами разбухшую простату. — Да… Дава-а-ай… — на выдохах отвечает Арсений, сжимая ладонью простынь, чтобы хоть немного заземлиться. Пальцы тут же покидают его тело, наконец позволяя Арсению немного отдышаться от частых волн возбуждения. Все мышцы ощущаются ватными, а колени одеревенели, но ни за что на свете он не согласился бы остановиться. Особенно теперь, когда Антон выпрямляется и его горячий член ложится прямо в ложбинку, растирая по ней смазку. Антон двигает бёдрами, имитируя фрикции, и головка поддевает растянутое колечко мышц, но не проникает внутрь. Арсений на каждом таком движении замирает, одновременно молясь, чтобы этого не происходило, и надеясь, чтобы Антон окончательно потерял голову и наконец-то вошёл в него безо всяких преград. Почувствовать друг друга действительно голыми, кожа к коже, настоящее единение телами… — Арс? А презервативы?.. — Антон звучит голосом благоразумия, вырывая Арсения из мечтаний. Но они обязательно однажды станут реальностью. — Под подушкой. У чего ещё определённо был результат, так это у доведения до автоматизма облачения в резинку — сейчас Антону хватало нескольких секунд, чтобы вскрыть упаковку и раскатать по члену презерватив. И от ловких торопливых движений пальцами Арсений распалялся ещё сильнее — не впустую Антон говорил, что он очень способный и обучаемый. Арсений всецело за подобные навыки. — Ошалеть ты красивый, — с потемневшими глазами бормочет Антон, и Арсений качает бёдрами, привлекая внимание уже к ним. Антон легко ведётся на провокацию, наклоняется и вонзается зубами во вторую ягодицу. — Для симметрии, — говорит он, и где-то тут Арсений уже перестаёт соображать, что происходит. Хочется просто распластаться и отдаться. Хочется просто подчиниться. Хочется раствориться в мощи распалённого альфы и позволить ему дарить себе удовольствие. У Арсения не хватает слов, и какое счастье, что Антону они больше не требуются. К размерам своего избранника Арсений успел привыкнуть лишь в визуальном плане; в физическом это всё ещё ощущалось как сумасшествие — когда Антон начинал медленно надавливать крупной головкой на сжатые мышцы, пыхтел увлечённо и тихо-тихо пытался Арсения успокоить. Успокаивать же Арсения не требовалось от слова совсем, разве что останавливать от травмоопасных резких движений — он с упоением дорвавшегося до прохладного источника после многолетнего ползания по пустыне желал испить это наслаждение сполна. И ничто не способно Арсения сейчас от этого желания отвлечь — ни комплексы, ни мнимое чувство ущемлённого достоинства, ни неуместная королевская гордость. Антон накрывает собой полностью — касается ягодиц бёдрами, спины грудью, а шеи губами. Напряжённые руки по обе стороны от Арсеньевой головы сминают подушки, вены взбухают на запястье и тянутся к сгибу локтя. Арсений бы очень хотел этот путь прочертить языком, но не в состоянии даже пошевелиться под весом Антонова тела. Никто не говорил, что в гон альфа ещё и становится тяжелее в разы, но никак иначе такую разницу весовых категорий Арсений объяснить не в силах. Антон — везде, Антон — всё, и Арсению остаётся только тихонько поскуливать под этой громадиной силы и доминирования. Не то чтобы он сильно расстроен этим фактом. Скорее наоборот — чувствует такое облегчение, которое не мог подарить ни один беспечный день юности. Весь Арсений, казалось, складывался из вечных «должен» и «надо», и именно сейчас, когда он плотно прижат всем телом к кровати, все они теряют свою силу и актуальность, превращаясь в назойливую мошкару перед распалённой фигурой Антона. Какой же правильный человек накрывает Арсения сейчас. Как хорошо он толкается глубже, сопровождая движения глухим рокочущим рыком. От низких звуков от загривка разбегаются мурашки и тают немеющей кожей в районе лодыжек. Антон управляет. Гнёт, мнёт Арсения под собой, направляет, огромной ладонью поддерживая под живот. Арсений куклой обвисает, парализованный в этой эйфории, подстраивается под темп, кусает побелевшие Антоновы пальцы и обессиленно тянется назад — погладить вспотевшую шею и влажные кудри. В голове ни единой мысли — блаженная пустота и наполняющее с каждым толчком удовольствие. В животе горит — от фрикций или от спиралью закручивающегося желания, не разобрать — всё животное естество внутри Арсения молит о простом, низменном, жизненно необходимом… О сцепке. Одно слово вызывает продолжительный стон, Арсений прикрывает глаза, чувствуя, как на ресницы тяжело падает пот, он сейчас точно игрушка в руках природы, безвольный участник инстинктов, поверженный принц в господстве плотского желания. И не падает в это с головой он только с помощью единственного человека, который своими руками способен вытянуть его даже из этого болота. — Арс, ты в порядке? — обжигает ухо шёпот, а широкая ладонь вжимается ему в грудь, привлекая плотнее к раскалённому телу. — Более чем. Антон… Мне кажется, сегодня я бы хотел… получить больше, если ты понимаешь. Резкий сброс темпа и упругое давление узла как подтверждение того, что они действительно сейчас на одной волне. Антон ещё раз вжимается бёдрами, прежде чем окончательно отстраниться и выйти из Арсения полностью. — Тогда ляжем поудобнее. Хочу быть в тебе долго. Арсений жмурится до мелькающих мушек под веками. Долго. Всё той же куклой Антон бережно укладывает его на бок и пристраивается сзади, подсовывая Арсению под шею свою руку. Арсений сразу вжимается носом в сгиб запястья и едва удерживает себя от укуса — в очередном приливе эндорфинов стиснуть челюсти хочется неимоверно сильно, пометив своими зубами всю доступную ему потемневшую от солнца кожу. Напряжение нарастает и достигает своего пика, Арсений чувствует себя вышкой электростанции среди подходящих волн воды, но Антону удаётся даже это состояние развернуть в позитивное русло — его свободная рука подхватывает Арсения под бедро, член легко скользит обратно между ягодиц и узел достаточно быстро начинает вновь давить на мышцы. — Расслабься… — шепчет Антон, кусая Арсения за ухо, и, кажется, вся выдержка сейчас хоронится в этом слове — Антон, так близко подошедший к вязке с парой в разгар гона, явно держится из последних сил, и у Арсения ни единого аргумента, почему он должен этому противостоять. Тело скидывает скованность, позволяя Антону протолкнуть узел и сдавленно рыкнуть Арсению в загривок. Электричество возвращается от лодыжек к затылку, а по телу разливается блаженная расслабленность. Антон внутри полностью. — Так хорошо меня принимаешь… — шепчет эта зараза, будто Арсений хоть однажды противился подобной ласке. Но сальная фраза имеет свой эффект, и Арсений тихонечко стонет, не в силах иначе выразить своё отношение к ситуации — таким беспомощным он не ощущал себя никогда. И тем более не расплывался от этого состояния в эйфории. Антон ещё и начинает двигаться — едва-едва, пленённый собственным желанием и Арсеньевым телом, но для Арсения каждая мелкая фрикция ощущается как прямое воздействие на центр удовольствия, и глаза сами собой закатываются и наконец закрываются. Тугое скольжение плотного, крупного узла превосходит по стимуляции даже самый жаркий их с Антоном секс — и это звучит как фантастика, а ещё извращение, но Арсению так хорошо, что нет сил давать какую-то этическую оценку собственным реакциям. Только хочется, чтобы Антон продолжал так ёрзать внутри него до самой кульминации. — Ты как?.. Не больно? — спрашивает Антон через несколько вечностей, но тут же стонет так томно, что даже не будь Арсений уже возбуждён до предела, то тут же потёк бы от одного этого звука. — Просто я испытываю, кажется, самое ошеломительное ощущение за всю свою жизнь. — Оше… ошеломительное? — на смех Арсения не хватает, но слабо фыркнуть он себе позволить может. — Такие слова у тебя сейчас на уме? — Я в принципе не очень соображаю. Я даже не знал, что вообще бывает так приятно хоть от чего-то. Меня словно лижут ангелы. — При… приду… — начинает Арсений, но забывает даже начало проговариваемого слова — Антон, видимо, в поисках большего удовольствия начинает двигаться совсем мелко, но быстро. И смена ритма даже в таких ограниченных условиях буквально высекает из Арсения искры — в уголках глаз собираются слёзы, а на губах чувствуется собственная слюна. Только бы он не остановился, только бы это всё вообще не остановилось никогда. Горячая ладонь ныряет между ног, обхватывает Арсеньев член жадно, крепко и начинает размазывать выступающую жидкость от кончика до самых яиц, бесполезно пытаясь попасть в собственный заданный темп сзади. Кончает Арсений неожиданно даже для себя, но привычного ощущения завершённости акта нет — Антон продолжает двигаться и внутри, и снаружи, рука всё так же приносит только накатывающее удовольствие, но такого масштаба, что хочется скулить и плотно сжимать бёдра, в попытках сбежать от громадины эмоций. Собственно, Арсений так и поступает, поджимая колени и прогибаясь в спине, но таким образом только меняет угол проникновения, открывая в себе новые необласканные местечки. Стонут они уже в унисон. — Если ты сожмёшься ещё чуточку сильнее, я кончу, — предупреждает Антон так, будто эякулировать ему тут запрещали. Арсений дрожит всем телом, непривычным к такому объёму всестороннего удовольствия, он мокрый, кажется, насквозь, и по этой влажности снова носится электрический ток, то и дело ударяя разрядом в особо чувствительные точки. — К-кончай, я уже не могу, — кажется, Арсений хнычет, переполненный и физически, и морально, член снова пульсирует у Антона в кулаке — опадающий, но всё ещё предельно отзывчивый на ласку — а внутри, по ощущениям, готовится извергнуться вулкан. Антон вжимается всем телом, последний раз толкается бёдрами и замирает. Мышцы внизу истерически сокращаются, и Арсений ни за что не скажет, где заканчивается его тело и начинается Антоново, потому что пульс у них сейчас один на двоих. Заканчивается всё как-то неожиданно. Не то чтобы они производили много шума, скорее, наоборот, на удивление тихо прожили столь невероятный момент, погрузившись в глубину собственных эмоций. Но вот только что воздух был переполнен тяжёлым дыханием, яростным биением сердец и крови в ушах, а сейчас лишь уставшее, свистящее сопение у виска и ночное размеренное цвиркание из-за приоткрытой створки окна. Тело словно обретает способность заново себя ощущать, и, оказывается, вспотевшую кожу холодит лёгкий ветерок, во рту пересохло, саднят плечо и укусы на ягодицах, а мышцы болезненно гудят после тотального напряжения. Антон сзади недвижим, словно тоже понемногу собирает себя в единое целое после того, как его расплескало по постели. Или в Арсения, неважно. Спустя ещё какие-то считаные вечности Антон наконец начинает шевелиться. Его ладонь с трудом отлипает от Арсеньева живота, грудь оставляет за собой островок тут же замерзающей спины, а член без сопротивления выскальзывает из онемевшей задницы. Собственное тело тоже сигнализирует о слишком длительном пребывании на боку начинающей покалывать кожей. Обессиленный, Арсений раскидывает руки и вглядывается в темноту за окном. Махровую, ласковую, с кнопочками звёзд, которые сложно увидеть в городе даже летом. — Поверить не могу. Вообще во всё, что происходит, каждый день. Сначала годами я жалел себя, думая, что не хочу быть с тобой, а потом смирился, что никогда не смогу быть с тобой счастлив. — Я задолжал тебе столько лет счастья, — расстроенно тянет Арсений и поворачивается к Антону лицом только для того, чтобы это самое лицо спрятать в терпко пахнущем изгибе Антоновой шеи. — Всё из-за моего упрямства и нежелания принимать тебя. — Не кори себя, — серьёзно говорит Антон. — Сейчас я понимаю, что было бы весьма удивительно и даже подозрительно, влюбись ты в малолетнего шкета. И я счастлив, что стал тем, кому ты подарил свою искреннюю любовь, а не лишь обязательство быть рядом. Никакая свадьба бы не смогла навязать тебе то, что ты не чувствуешь. Дышать чуточку легче, пусть и вместо воздуха у Арсения сейчас только плотный занавес из феромонов и пота. — Знаешь, я хочу снова дать свою свадебную клятву, — шепчет он едва слышно, неожиданно стесняясь такого простого проявления чувств. А только что стоял в откровенной позе, потом принимал в себя узел и лежал, ощущая его возбуждающую плотность внутри почти полчаса, — и никакого стеснения, надо же. — Клятву? — в тон ему отвечает Антон и начинает шевелиться под щекой, выворачиваться, чтобы встретиться наконец глазами. — Почему? — Потому что она была нечестной. И я тогда не верил ни в единое её слово. Послушаешь? — Х-хорошо, — Антон, видно, ещё не понимает, что происходит, но заранее подбирается, приподнимаясь на локте и состроив внимательное выражение лица. Арсений так впечатляется этой серьёзностью, что даже театрально покашливает перед тем, как начать отскакивающую от зубов речь. — Я клянусь быть тебе верным мужем. Клянусь идти рядом с тобой по дороге жизни, держать тебя за руку в трудные времена и радоваться вместе с тобой в счастливые дни. Я обещаю быть твоей защитой и плечом, на которое ты всегда сможешь опереться. Я клянусь быть честным с тобой — открыто говорить о своих чувствах и слушать твоё сердце так же внимательно, как своё. Я обещаю уважать тебя, ценить твоё мнение и принимать тебя полностью — со всеми достоинствами и недостатками, мечтами и сомнениями. В радости и в горе, в здравии и в болезни, в изобилии и в нужде — я выбираю тебя. И буду делать этот выбор снова и снова, каждый день. Я клянусь быть терпеливым, когда это необходимо. Весёлым — когда нужно развеять грусть. Мудрым — когда ты сомневаешься. И просто рядом — всегда, когда ты позовёшь. Ты — мой дом, моя судьба и мой самый важный человек. С этого дня и до конца моей жизни я — твой. — Арс… — в голосе и глазах Антона чувствуется смущение, и теперь он ответно ныряет Арсению в подмышку, вжимаясь колючей бородой в плечо. — Это же слово в слово та же самая клятва, ведь так? — Всё так, — улыбается Арсений. — Слово в слово. — Тогда?.. — Только теперь честная, Антон. Каждым словом. В груди такая лёгкость. Пусть в чувствах Арсений Антону уже признавался, казалось, что между ними во всем недоразумении прошлого бултыхалась запятая, которая никак не становилась точкой. Карикатурная свадьба мучила Арсения больше всего, словно он и впрямь виноват в том, что самый счастливый день своей жизни с самым нужным человеком потратил на недовольство, слёзы и мысли о другом мужчине. И пусть сказанные в ночи шахтёрской глуши слова никто, кроме Антона, больше не услышит, Арсений рад, что для себя эту позорную страницу перевернуть всё же смог. — Тогда… я тоже хочу свою освежить, — говорит Антон всё так же Арсению в руку, и кажется, что на коже ощущается жар его вспыхнувших щёк. — Только не ту, что мне написали, а свою. Что обещаю беречь тебя. Что обещаю поддерживать в любых начинаниях, быть твоей опорой и тем самым человеком, с которым ты захочешь разделить как плохие, так и хорошие моменты жизни. И обещаю, что ты никогда не пожалеешь, что тебе пришлось так долго меня ждать и проходить такой тернистый путь в одиночку. Антон замолкает, испустив в конце тоненький смущённый стон. Грозному могучему альфе всё сложнее даётся проявление нежных романтических чувств. Ничего, они с Арсением тут в равных положениях. — Что ж, мы оба действительно прошли длинный путь, чтобы оказаться в итоге вот в этой точке, — довольно щурится Арсений, оставляя невесомый поцелуй в копне кудряшек. — Я рад, что наша история заканчивается именно так, — глухо бормочет Антон Арсению в шею и с шумом втягивает воздух. Однажды — Арсений уверен — он привыкнет и к горячим объятиям, и к тому, с каким наслаждением Антон им дышит, и даже к его вечно восхищённому взгляду. Но сегодня — сейчас — ещё есть возможность полноценно насладиться зарождением их раскрывающегося чувства и прожить все стадии здоровых отношений, пусть и начатых в таком причудливом, хаотичном порядке. — О чём ты, Антон? Наша история только начинается.