Шаг во тьму

На пути из Спрингвэйла в Мондштадт охотники вынуждены были сделать небольшую остановку. Старый охотничий домик на окраине леса казался единственным островком покоя в мире, где царил хаос. Дождь стучал по крыше, как пальцы усталого пианиста, а ветер напевал свою монотонную песню в щелях между бревнами. Дзуши растянулся на ковре перед камином, его спина опиралась о ноги Кадзухи, который сидел позади, методично перебирая пальцами его волосы. Огонь отбрасывал теплые блики на их лицах, превращая этот момент во что-то хрупкое и драгоценное. - Ты слишком много думаешь, - проворчал Дзуши, ловя руку Кадзухи и прижимая ее к своей груди. - Это моя работа, - Кадзуха улыбнулся, но в его глазах все еще плавали тени. Райдэн перевернулся, чтобы посмотреть на него, и теперь они оказались лицом к лицу. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров, и в этом пространстве вдруг стало теплее, чем от огня в камине. - Тогда отвлекись, - прошептал Дзуши, его голос стал глубже, грубее. Кадзуха замер, его дыхание участилось. Он медленно провел пальцем по шраму на ключице Дзуши — старому, оставшемуся от встречи с оборотнем. - Как? Куникудзуши не ответил словами. Он закрыл расстояние между ними, и их губы встретились в поцелуе, который начинался нежно, как первое дуновение весеннего ветра, но быстро превратился в нечто большее. Кадзуха вскрикнул от неожиданности, когда Дзуши перевернул его, прижимая к ковру. Их тела сплелись, как корни старых деревьев, а руки искали путь под одеждой, жаждая тепла кожи. - Мы... мы должны... - Кадзуха попытался протестовать, но его голос сорвался, когда зубы Дзуши коснулись его шеи. - Ничего не должны, - прошептал Райдэн между поцелуями. - Только это. Только сейчас. Огонь в камине потрескивал, освещая их фигуры — две тени, слившиеся в одну. Дождь за окном усилился, но внутри было тепло и безопасно. Потом, когда они лежали в объятиях, Кадзуха прижал лоб к плечу Дзуши. - Завтра все может измениться. Райдэн обнял его крепче. - Но сегодня — только мы. И на мгновение, всего на одно мгновение, мир за стенами этого домика перестал существовать. Для Дзуши Кадзуха — самый дорогой человек на свете. Вообще первый человек, которому он доверился за годы одиночества... Дождь стучал по крыше дома, как тысячи нетерпеливых пальцев. Семилетний Дзуши сидел на подоконнике, прижав лоб к холодному стеклу, его дыхание оставляло мутные круги на поверхности. За окном тусклые фонари освещали мокрые камни двора, превращая лужи в ртутные зеркала. Он помнил каждую деталь того вечера: запах жасминового чая, который мама пила, не отрываясь от книги, скрип половицы у двери, куда она то и дело поглядывала, как ее пальцы нервно перебирали жемчужное ожерелье — подарок "того человека", который приходил к ним домой. - Дзуши, - она внезапно повернулась к нему, ее голос звучал странно — будто из далекого колодца. - Ты помнишь, где лежат мои шелковые перчатки? Он кивнул, соскользнул с подоконника и побежал в спальню. Когда вернулся, в прихожей уже стояла Яэ Мико — высокая, строгая, с мокрым зонтом в руке. Мама надела пальто. Не ту шубку, в которой обычно ходила. А другое — длинное, черное, пахнущее чужими духами. - Я ненадолго, - она даже не посмотрела на него, поправляя перчатки. - Веди себя хорошо. Дверь закрылась. Через ее плечо Куникудзуши успел увидеть черный автомобиль с затемненными стеклами. И руку — мужскую — протянутую из темноты салона. Прошло три дня. Яэ Мико молча ставила перед ним еду, меняла простыни, но не говорила ни слова. На четвертый день мальчик не выдержал: - Когда мама вернется? Женщина остановилась в дверном проеме, ее силуэт казался неестественно высоким. - Не знаю, милый. Он пробрался в комнату матери той же ночью. Все ее платья висели на местах. Духи стояли на туалетном столике. Только фотографии из всех рамок кто-то аккуратно вынул, оставив пустые прямоугольники пыли. На дне шкатулки он нашел письмо: "Прости. Я не могла больше притворяться. Два года назад я совершила большую ошибку, и теперь я должна уйти. Я должна всё исправить. Позаботься о Дзуши, пока меня не будет. Если же я не вернусь, сделай так, чтобы он никогда не узнал, чем я занималась." Дзуши не плакал. Он сидел на полу, сжимая в кулаке ее брошь — ту самую, что она всегда забывала дома. А за дверью стояла Яэ Мико и смотрела в темноту. Ее глаза светились, как у кошки. С тех пор прошло пятнадцать лет. Иногда, когда Дзуши просыпается среди ночи, ему кажется, что за окном стоит черный автомобиль, что там его ждёт мама. Но это лишь фантазии ребенка, который потерял самое дорогое в один день... Кадзуха ушел не так уж далеко от него. После потери матери он попал в место, которое хотел бы забыть, как самый кошмарный сон. Но, к сожалению, это было правдой. Он никогда не рассказывал, что с ним происходило в психбольнице, вернее, как его лечили. Долгие годы его мучает один вопрос: а знал ли обо всем этом отец? Однажды Кадзуха проснулся от ледяной воды, хлестнувшей по лицу. Фонарь слепил глаза, выхватывая из темноты белый халат и блестящий капюшон смотровой комнаты. Перед ним стоял высокий мужчина в белом халате. У него были острые черты лица, тёмные глаза и длинные чёрные волосы, собранные в тугой хвост. - Пациент 47 снова видит демонов? - голос доктора Моро звучал слащаво, как испорченный мед. Холодные ремни впивались в запястья. Кадзуха дернулся, но кожаная смирительная рубашка не давала даже пошевелиться. - Я не сумасшедший! - хрипел Кадзуха, когда медбрат в черной маске вливал в носовые трубки жгучую жидкость. - Все вы это говоритк, - доктор поправил очки, наблюдая, как тело подростка выгибается в судорогах. Кадзуха захлебывался, его легкие горели. В глазах плясали тени — они преследуют его с самого первого дня в этом месте. Но он не верил, что сошёл с ума. Нет... Фонари погасли. Очнулся он в своей кровати. Кто-то тяжело дышал рядом. - Ты такой красивый, когда борешься... - шёпот медбрата скользнул по шее. Грубые пальцы полезли под рубашку. Кадзуха закричал, но звук потерялся в вое "буйных" из соседних палат. - Кричи громче, - прошептал мужчина, сжимая его горло. - Все равно скажут, что это приступ. Утро принесло "терапию". - Электросудорожная покажет правду, - улыбнулся Моро, пристегивая электроды к вискам. - Пациент Каэдэхара Кадзуха, 2003-ого года рождения. Готов ли ты признать вину в убийстве собственной матери? Обессилевший Кадзуха покачал головой. Доктор Моро многозначительно ухмыльнулся и кивнул ассистентам. 120 вольт. Тело Кадзухи подпрыгнуло, как марионетка. В последний момент перед отключением он увидел их — демонов. Они стояли за спинами врачей и... улыбались. Или демонов не было, и он просто сходил с ума... Прошло много времени. Возможно дни, а может быть и месяцы или даже годы. Очнулся Кадзуха рано утром в ледяной ванне. Как и всегда рассеянный и слабый. - С Днем Рождения, - прошептала медсестра, тыча иглой в вену. - Сегодня тебе исполняется 17. Подарок — двойная доза галоперидола. Шприц опустел, и мир перед глазами парня поплыл. В углу палаты вновь шевельнулась тень. Но Кадзуха все ещё верил, что это реально, и он не сходит с ума. Однажды дверь палаты с грохотом распахнулась. Яэ Мико стояла на пороге, ее глаза светились фиолетовым в темноте. - Мальчик мой, - она коснулась его лба. - Боже, что они с тобой сделали...? О боги... Теперь всё будет хорошо, не бойся... Когда они уходили, Кадзуха оглянулся. Доктор Моро махал ему рукой и он был опутан какими-то чёрными лентами. И ленты словно дышали. Теперь Кадзухе часто снятся кошмары, которые напоминают ему о страшном прошлом. И пусть Дзуши и Мико сделали многое, чтобы помочь ему, привести в норму, те месяцы, что он провёл в психбольнице, остались на его душе чёрным шрамом. Спуся пару часов охотники отправились в путь и достигли Мондштадта. Город спал. Улицы пустовали, лишь редкие фонари боролись с ночной тьмой, отбрасывая длинные тени. Кагэхару стоял у чугунного фонаря, его пальцы автоматически подносили сигарету к губам, хотя она давно потухла. Пепел падал на перчатки, смешиваясь с предрассветным инеем, но он не чувствовал холода. Внутри горело что-то куда более страшное. Дым выдыхался медленно, клубясь в морозном воздухе. Каждый вдох обжигал легкие, но боль была желанной - хоть какое-то чувство, кроме всепоглощающей пустоты. Кадзуха... Его старший, такой упрямый, такой похожий на него самого в молодости. Но всё же весь в мать — добрый, несмотря на все попытки скрыть это. Наоми. Нет, лучше не думать. Тому, во что Кагэхару превратил своего младшего сына осталось недолго при любом раскладе. Эйстин... Кагэхару зажмурился. Средний сын. Самый тихий. Самый умный. Самый нормальный. Тот, кто всегда знал, когда отцу было больно. Но при этом был максимально далёк от мира нечисти. Телефон в кармане дрогнул. Вибрация отозвалась в костях, как предсмертный стон. Он достал аппарат медленно, будто боялся обжечься. "Эйстин стал демоном. Предположительно высшим." Сообщение от Тахео. Брат. Единственный, кому он мог доверять на все сто процентов. Сигарета выпала из пальцев, упала в лужу с тихим шипением. Кагэхару схватился за фонарный столб. Тот был крепким, но он сжимал его так, что столб, казалось, не выдержит такой силы. Младший сын - потерян. Обречен на гибель. Средний - пал. Стал тем, против чего Кагэхару боролся. Старший... Горло сжалось. Глаза предательски зажглись. "Нет. Не здесь. Не сейчас." Но первая слеза все равно пролилась, оставив обжигающий след на обмороженной щеке. Дрожащими пальцами он достал пистолет из кобуры. Тот самый, что планировал когда-то подарить Эйсу. "Для самозащиты", - подумал он тогда. Теперь в нем лежали особые патроны - серебряные сердечники, наполненные пеплом белого шалфея и землей с могилы святого. Дверь отеля скрипнула. Кагэхару не обернулся, но узнал шаги. - Отец? Голос Кадзухи был хриплым от недосыпа. Кагэхару быстро вытер лицо, сделал глубокий вдох. Повернулся. Улыбнулся той улыбкой, что всегда пугала новичков среди охотников — жесткой, как клинок, холодной, как могила. - Собирайся. Эта охота будет тяжёлой. Он прошел мимо. Не признавшись. Не показав слабости. Но когда дверь закрылась, Кадзуха все равно все понял: что-то в отце сломалось.

***

Телефоны Наоми и Николасу так и не дали, объясняя это тем, что это не безопасно, поэтому парни находили иные развлечения. Так однажды Наоми нашёл видеокамеру. Зимний сад особняка дышал тропической влагой, когда Наоми провёл Николаса между мраморных колонн, уставленных орхидеями. Последние лучи солнца, проникая сквозь стеклянный купол, превращали пространство в золотую аквариумную гладь, где каждый их шаг поднимал в воздух пылинки, мерцающие как фейерверк. - Стой здесь, - Каэдэхара прикоснулся к его плечу, ощущая под пальцами прохладу кожи, и Нико послушно замер у каскада белых фрезий, их лепестки почти сливаясь с его бледностью. Камера щёлкнула в первый раз. Солнечный свет, падающий под углом, выхватывал из полумрака линию скулы, такую резкую, что тень от неё ложилась на шею как ножевой срез, ресницы — не просто длинные, а настолько густые, что отбрасывали решётчатые тени на щёки при каждом моргании, глаза, которые из обычных карих превращались в жидкий янтарь. Нико дышал ровно, и Наоми следил, как при каждом вдохе тонкая рубашка прилипала к рёбрам, обнажая каждый изгиб тела, а ключицы напрягались, образуя соблазнительные впадины у основания шеи. Второй кадр: Нико обернулся на шум упавшего цветка, и Наоми поймал момент, когда мышцы шеи натянулись, как струны, обнажая пульсацию в яремной ямке, губы непроизвольно приоткрылись, обнажив край зубов, прядь волос упала на лоб, и солнце заиграло в ней, превращая в расплавленное золото. - Боже, ты прекрасен, - Наоми не сдержался, и Нико улыбнулся, от чего в уголках глаз собрались лучики морщинок, а на левой щеке проступила ямочка, обычно скрытая. Третий кадр: Наоми попросил его расстегнуть ещё одну пуговицу, и когда пальцы Нико дрожали над тканью, он поймал тень между ключицами, такую глубокую, что хотелось провести по ней языком, розовые соски, выступающие сквозь тонкий лён, тонкую талию, которую так и хотелось обхватить, чтобы почувствовать, как рёбра расширяются при дыхании. - Извращенец, - с усмешкой шепнул Нико. Но когда Ренд повернулся боком к свету, Наоми увидел то, что заставило его сердце сжаться: фиолетовые прожилки под прозрачной кожей на внутренней стороне рук, слишком заметные рёбра при определённом освещении, лёгкую дрожь в пальцах, когда он поправлял волосы. Красота, запечатлённая на плёнке, была одновременно совершенной и хрупкой — как эти орхидеи, что цветут лишь день, прежде чем осыпаться лепестками. Наоми опустил камеру и подошёл ближе, не в силах сопротивляться. Его пальцы сами потянулись к тому месту, где капля пота застряла в яремной выемке. - Ты... - он не закончил, просто прижал ладонь к оголённой груди Нико, чувствуя под кожей учащённое сердцебиение. И в этот момент, когда их дыхание смешалось, а губы были в сантиметре друг от друга, Наоми понял — он снимает не просто красоту. Он снимает уходящее мгновение, каждый кадр которого может стать последним. Он заметил, как солнце преломлялось в капле пота, скатившейся в ключичную впадину. Запомнил аромат Нико — жасмин с примесью чего-то металлического, лекарственного. И конечно же взгляд Нико — одновременно уязвимый и доверчивый, как у животного, вышедшего из леса к костру И когда Нико наклонился, чтобы коснуться его губ, Наоми забыл про камеру, позволяя этому моменту остаться незапечатлённым — только для него одного. Николас отстранился от поцелуя, его пальцы дрожали, когда он взял камеру из рук Наоми. - Давай я тоже попробую, - его голос звучал хрипло, но глаза блестели. Он поднёс камеру к глазам, и Наоми замер, наблюдая, как те самые тонкие пальцы, что только что касались его кожи, уверенно крутят кольцо фокусировки. Щёлк. - Первый снимок, - прошептал Нико. - Ты стоял у восточного окна ровно три минуты назад, свет падал под углом примерно 45 градусов, твоя тень заканчивалась у основания третьей орхидеи слева. Щёлк. - Второй. Ты поправил волосы левой рукой, когда я сказал про тень от решётки. Твой мизинец дрогнул — ты всегда так делаешь, когда нервничаешь. Наоми замер. - Ты... помнишь такие мелочи? Нико опустил камеру, и в его глазах промелькнуло что-то тревожное. - Я помню всё. Каждый твой вздох за последние 17 дней. Каждую смену выражения твоего лица. Каждую... Он резко оборвал себя, когда его тело содрогнулось в подавленном кашле. Быстро, автоматически, он прикрыл рот локтем — привычный жест, который Наоми видел уже слишком часто. Каэдэхара шагнул вперёд, его пальцы сжали запястье Николаса. - Семнадцать дней? Ты следил за мной? Нико улыбнулся, но это была грустная улыбка. - Я просто... запоминаю. Всегда так было. В баре я знал, кто что заказывал год назад. Кто с кем сидел. Кто... Он снова замолчал, и Наоми заметил, как его зрачки расширились — не от возбуждения, а от чего-то другого. От боли? - Нико... - Наоми притянул его ближе, ощущая, как хрупко тело в его руках. - Эти таблетки, которые ты принимаешь... Это ведь не витаминки, верно? - Не сейчас, - Николас прижал палец к его губам. - Просто... давай закончим съёмку. Он поднял камеру снова, но Наоми видел как его пальцы дрожат сильнее, чем минуту назад, как капелька пота скатывается по виску, хотя в саду не жарко, как он задерживает дыхание между кадрами, будто боится, что следующий вдох спровоцирует приступ И когда Нико повернулся к свету, Наоми увидел то, что пропустил раньше — крошечное фиолетовое пятнышко на внутренней стороне запястья, точно такое же, как у тех орхидей, что считаются ядовитыми. Но он ничего не сказал. Просто улыбнулся в камеру, пряча страх глубоко внутри, туда, где уже зрело понимание: Эта фотосессия может быть их последней.

***

Тронный зал старого дворца был погружен в полумрак — лишь несколько свечей отражались в полированном черном мраморе пола, создавая иллюзию хождения по ночному небу. Королева Елизавета сидела на троне из черного дерева, ее фигура, облаченная в траурное платье без единого украшения, казалась высеченной из одного куска мрамора. - Ваше Величество, - Джошуа склонился в почтительном поклоне, но его глаза беспокойно метались между королевой и Дотторе. - Как я уже докладывал, ситуация с моим племянником требует... - Твой племянник, - голос Елизаветы прозвучал, как удар хлыста, - устроил побег в разгар подготовки к войне. Она медленно поднялась с трона, и Джошуа невольно отступил на шаг. Даже после двадцати лет в изгнании, даже в простом траурном платье, Елизавета оставалась воплощением императорской власти. - Он видел многие документы, - продолжал Джошуа, нервно потирая переносицу. — Если он попадёт в руки Фэйюнь... - Меня не интересуют твои политические игры, - королева сделала шаг вперед, и тень от ее высокой фигуры накрыла Джошуа. - Ты обещал контролировать его. Дотторе, до этого молча стоявший в стороне, вдруг фыркнул: - Контролировать Наоми — все равно что пытаться удержать в руках ртуть. Джошуа бросил ему ядовитый взгляд, но неожиданно проговорился: - По крайней мере, он больше не таскает за собой по помойкам каких-то спидозных барменов! Тишина повисла в зале. Елизавета бросила на Джошуа озадаченный взгляд. - Какого... бармена? Дотторе вздохнул и, не дожидаясь реакции Джошуа, шагнул вперед: - Николас Ренд. Последний наследник императорской крови. И ваш внук... Воздух в зале словно загустел. Елизавета медленно повернулась к Джошуа, и в ее глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное. - Ты... - ее голос дрожал, - ты клялся мне, что видел его труп. Ты говорил мне, что он скончался у тебя на руках! ты выбросил моего внука... на помойку? Джошуа открыл рот, но не успел издать ни звука. Стеклянная ваза с цветами разлетелась о стену в сантиметре от его головы. - Ты оставил его умирать в грязи?! - крик Елизаветы эхом разнесся по залу. - Пока твоими стараниями дети твоего брата носили шёлковые рубашки, мой мальчик мыл полы в каком-то притоне?! Дотторе осторожно отступил к колонне, наблюдая, как императрица в ярости хватает со стола тяжелый серебряный подсвечник. - Ваше Величество, возможно... - Молчи! - она повернулась к нему, и в этот момент выглядела не как королева, а как раненая волчица. - Ты знал. Все эти годы... ты знал! Джошуа попытался вмешаться: - Если бы мы объявили о его существовании раньше... - НЕ СМЕЙТЕ ОПРАВДЫВАТЬСЯ! Елизавета швырнула подсвечник на пол, где тот оставил вмятину в драгоценном мраморе. - Вот что вы сделаете, - ее голос внезапно стал тихим и опасным. - Вы найдете моего внука. Вы приведете его ко мне. И если на нем будет хоть одна царапина... Она сделала паузу, позволяя им представить продолжение. - Я не просто королева без трона, господа. Я бабушка, у которой отняли ребенка. Более, единственного жиалго члена семьи! И вы не хотите видеть, на что я способна в таком случае. Дотторе быстро склонил голову: - Он будет найден, Ваше Величество. Джошуа лишь кивнул, слишком потрясенный, чтобы говорить. Когда они вышли из зала, Джошуа схватил Дотторе за рукав: - Ты сумасшедший! Если он действительно встретится с ней... Доктор улыбнулся своей самой неприятной улыбкой: - О, не волнуйся. К тому времени, когда они увидятся, от твоего "зараженного бармена" останется только красивая оболочка. А за дверями тронного зала Елизавета Ренд стояла у окна, сжимая в руках единственную уцелевшую семейную реликвию — плюшевого зайчика, которого ей когда-то подарил родной отец, а потом она планировала подарить его своему маленькому внуку. Тяжелые дубовые двери тронного зала закрылись за Джошуа с глухим стуком. В воздухе все еще витал запах разлитого воска и гнева. Дотторе подождал ровно сорок семь секунд (он всегда считал), затем бесшумно вернулся в зал. Его голубые волосы казались темнее в тусклом свете догорающих свечей. Королева Елизавета стояла у окна, ее пальцы сжимали детскую игрушку. - Ваше Величество, - Дотторе поклонился, но на этот раз без тени иронии. - Доктор, - она не повернулась. - Вы забыли что-то сказать? Дотторе подошел ближе, его алые глаза отсвечивали в полумраке. - Джошуа планирует заменить Николаса. Тишина. - ...Что? - Клоном. - Доктор провел пальцем по спинке трона, оставляя след на пыльном дереве. - Идеальной копией, без болезней, без... ненужных воспоминаний. Елизавета медленно обернулась. Ее лицо было бледнее мрамора под ногами. - Он... он посмел... - Он посмел многое, - Дотторе достал из кармана телефон и включил запись. Голос Джошуа заполнил зал: "К тому времени, когда старуха увидит его, от бармена останется только красивая оболочка". Королева схватилась за подоконник. - Диагноз, - прошептала она. - Правда ли, что он... - Терминальная стадия СПИДа, - Дотторе кивнул. - Но не беспокойтесь. Он сделал шаг вперед, его голос стал мягким, почти ласковым: - Я могу его вылечить. Полностью. Елизавета подняла на него глаза — впервые за семнадцать лет в них читался не гнев, а надежда. - Что ты хочешь взамен? Дотторе улыбнулся. - Место Джошуа в Совете. Рейнион. И... доступ к Императорскому архиву. - Архив? - она нахмурилась. - Зачем тебе... - Чтобы найти лекарство, конечно, - он показал ей пробирку с фиолетовой жидкостью. - Я слышал, что в одной древней империи технологии были очень сильно развиты. И, как удачно, львиная доля записей о ней как раз в архиве. Королева посмотрела на игрушку, на бережно вышитые на ней буквы: "От бабушки для Ники". - Спаси его, - ее голос дрогнул. - И я сделаю тебя вторым человеком в своей Империи. Дотторе склонил голову, скрывая торжествующую улыбку. - Как пожелаете, Ваше Величество. Он уже повернулся к выходу, когда Елизавета добавила: - И, доктор? - Да? - Если ты солгал... - ее голос снова стал ледяным. - Ты будешь страдать куда сильнее, чем народ той самой империи в день её падения. Доктор лишь рассмеялся — тихо, как шелест страниц в запретной библиотеке. - О, я никогда не лгу о науке. Дверь закрылась за ним, оставив королеву наедине с плюшевым зайцем и тенью давно погибшей династии.