Шаг во тьму

Поздний вечер выдался серым и вязким. Тучи нависли над Белобогом так низко, что казалось — стоит вытянуть руку, и можно коснуться их кончиками пальцев. Узкие улицы центрального района утопали в тишине; лишь редкие автомобили скользили по мостовой, оставляя за собой тонкий след света. Им понадобилось два дня пути, чтобы добраться сюда. И всё это время Наоми молчал. Он лишь иногда оборачивался к Нико, будто хотел что-то сказать, но каждый раз глотал слова. Когда автомобиль остановился у старого особняка, Нико вышел первым. Его взгляд сразу наткнулся на дом, чёрный, будто изъеденный временем. Фасад, когда-то украшенный резьбой, теперь выглядел мрачным. Кованные ворота изогнулись от ржавчины, а за ними тянулась дорожка, ведущая к парадному входу, залитому тусклым светом. — Это… твой дом, — осторожно сказал Нико, чувствуя, как холод от каменных стен пробирает до костей. Наоми кивнул. Его лицо было спокойным, но глаза выдавали внутреннее напряжение. — Да. — Он тихо провёл рукой по воротам, будто проверяя, не сон ли это. — Дом семьи Каэдэхара. Они вошли. Воздух здесь был тяжёлым, пах пылью и старыми свечами. Нико заметил, как по мраморным ступеням пробежала тонкая тень — возможно, просто игра света. Наоми подошёл к двери и остановился. Он провёл пальцами по замочной скважине, как будто вспоминал, когда в последний раз держал ключ. — У меня… его нет, — признался он с лёгкой грустью. — Кажется, он остался у Джошуа. Он нажал на звонок. Где-то глубоко внутри дома отозвался глухой звон. Прошло несколько секунд, и дверь медленно приоткрылась. На пороге стоял пожилой мужчина с поседевшими волосами, в старом, но безупречно выглаженном костюме. Его глаза, серые, как утренняя дымка, вглядывались в Наоми с растущим изумлением. — …Господин Наоми? — выдохнул он, будто боясь поверить. — Это… правда вы? Наоми едва заметно улыбнулся: — Рад видеть вас, мистер Харт. Дворецкий вдруг шагнул вперёд и крепко обнял его. Для Наоми это оказалось неожиданным — он даже не сразу ответил на объятие. Но потом всё же позволил себе легкое движение — чуть похлопал старика по спине. — До нас доходили слухи… — сказал Харт, отстраняясь и вытирая глаза платком. — Говорили, вы… — он запнулся, подбирая слово, — погибли. Наоми лишь мягко ответил: — Может, так и есть. Нико бросил на него быстрый взгляд. Слова прозвучали слишком спокойно, почти философски. В них не было ни горечи, ни трагедии — только усталое принятие. — Дом… — Харт оглянулся через плечо, — давно не слышал ваших шагов. Госпожа Роуз будет… удивлена. При упоминании имени Роуз Наоми нахмурился. — Она всё ещё здесь? — Да, — кивнул дворецкий. — Осталась одна. Остальные… — он замялся, не договорив, но Наоми понял. Они вошли в дом. Тяжёлые дубовые двери закрылись за ними, и звук замка наполнил пространство странным эхом. Внутри всё было почти так же, как Наоми помнил: длинный коридор, портреты предков на стенах, высокий потолок, где гасли последние отблески вечернего света. Только теперь в доме чувствовалось что-то неуловимо чужое, будто само время застыло здесь и не желало двигаться дальше. Харт, всё ещё не оправившись от волнения, пошёл впереди. — Пойдёмте, я проведу вас к гостиной. Госпожа должна знать, что вы вернулись. Они прошли мимо лестницы, ведущей на второй этаж. Нико заметил огромный витраж с изображением феникса — трещины на стекле делали птицу похожей на существо из сна. — Красивое место, — тихо сказал он, больше для себя. — Скорее отвратное, — отозвался Наоми. Харт остановился у массивных дверей. Постучал, не дожидаясь ответа, распахнул створку. — Госпожа Роуз… — начал он. — У вас гости. Голос женщины раздался из глубины комнаты — низкий, немного хриплый: — Надеюсь, у тебя есть причина тревожить меня в такой час, Харт. Наоми шагнул вперёд. — Думаю, причина есть. Тишина, а потом — звук переворачивающегося кресла. Женщина поднялась. Её волосы, когда-то чуть-чуть желтовато-кремовые, теперь почти полностью побелели. Но осанка осталась прежней — гордой, строгой. — Наоми… — прошептала она, будто не веря глазам. — Неужели это ты? — Да, тётя. — Голос Наоми был спокоен, почти холоден. — Я вернулся. — Но как?.. — Роуз подошла ближе. — Все говорили, что ты погиб! — Говорили разное. — Он пожал плечами. — Думаю, теперь это уже неважно. Она молча смотрела на него, будто пытаясь разглядеть того мальчика, которого когда-то знала. Но перед ней стоял мужчина — с прямой спиной, ясным взглядом и холодом в голосе. — И кто это с тобой? — спросила она наконец, переводя взгляд на Николаса. — Это мой… — Наоми запнулся, но быстро нашёл слово. — Друг. Роуз прищурилась, но промолчала. — Хорошо. Гости у нас редкость. Раз вы уже здесь, располагайтесь. Харт, приготовь комнаты. — Конечно, госпожа, — поклонился дворецкий. Когда они остались вдвоём, Наоми сделал шаг ближе к женщине. — Тётя… — тихо сказал он. — Я знаю, что вы меня не ждали. — Я никого не жду, — резко ответила она. — После того, что случилось с твоим отцом и дядей, я разучилась ждать. Наоми опустил глаза. — Отец сделал то, что считал нужным. — Он разрушил семью, — отрезала она. — И если бы ты тогда не ушёл с Джошуа… — Я не ушёл за ним, — перебил Наоми. — Он увёз меня силой. Её взгляд стал мягче, но только на мгновение. — Всё равно… ты мой племянник. Если уж судьба вернула тебя, значит, для чего-то это нужно. Наоми не ответил. Он просто кивнул и вышел в коридор. Нико догнал его. — Ты в порядке? — Да. — Наоми слабо улыбнулся. — Просто… этот дом давит на меня. Они поднялись на второй этаж. Коридор был длинный, освещённый лишь одной лампой. Дверь в комнату Наоми открылась с тихим скрипом. Всё внутри осталось почти нетронутым: кровать, письменный стол, несколько старых книг, даже цветы на окне остались. На столе — старая фотография семьи: отец, мать, Наоми и его братья. Нико остановился рядом. — Ты был ребёнком… таким светлым. — Когда-то, — ответил Наоми и тихо усмехнулся. — Забавно. Тогда я думал, что мир добр. — А теперь? — Ты и сам знаешь... Он опустился на кровать, провёл рукой по покрывалу. — Я думал, всё здесь окажется по-другому… — пробормотал он. — Но всё осталось тем же. Только я изменился. Нико подошёл к окну, посмотрел на тёмный сад. — Может, это и есть дом — место, где ничего не меняется, кроме нас. Наоми посмотрел на него, и в глазах впервые за вечер мелькнула тёплая искра. — Возможно. Внизу раздался голос Харта, зовущий к ужину. Наоми вздохнул и поднялся. — Пойдём. Лучше не заставлять Роуз ждать. Она ненавидит опоздания. Нико усмехнулся: — Тогда тебе лучше идти первым. Наоми качнул головой, но всё-таки улыбнулся — впервые за два дня дороги. Столовая особняка была огромной — как зал, где время давно замедлилось. На потолке тускло горели старинные люстры; хрусталь отражал огонь свечей, но не создавал уюта. Воздух пах воском, старым деревом и лёгкой сыростью. Харт подал им к столу — жареную утку с соусом из красного вина, хлеб, вино в хрустальных бокалах. Нико, усаживаясь рядом с Наоми, заметил, что приборы были старинные, покрытые лёгкой патиной, но отполированные до зеркального блеска. Роуз села во главе стола. Её взгляд был тяжёлым, но в нём теперь читалось не осуждение — скорее привычная осторожность. — Не думала, что снова увижу тебя за этим столом, — произнесла она спокойно. — С тех пор, как ты ушёл, здесь редко бывает шумно. А после ухода Эйстина и вовсе стало мрачно. Наоми кивнул, не поднимая глаз. — Иногда тишина полезна. Она помогает понять, чего ты на самом деле хочешь. — И чего же ты хочешь, племянник? — в голосе Роуз сквозила настороженность. Наоми чуть улыбнулся, но в улыбке не было радости. — Просто… быть живым. — Не слишком ли скромное желание для члена семьи Каэдэхара? — с оттенком иронии произнесла она. Нико вмешался — мягко, чтобы сбить накал: — Думаю, в последнее время живых среди охотников вообще немного. Роуз бросила на него внимательный взгляд: — А вы, молодой человек, кем приходитесь моему племяннику? Наоми ответил за него: — Мы работаем вместе. И… он спас мне жизнь не один раз. — Понятно, — сказала Роуз, хотя по выражению её лица было ясно, что она поняла гораздо больше. Некоторое время они ели молча. Только звенели приборы да потрескивал камин. Наконец, Роуз поставила бокал и тихо произнесла: — Скажи, Наоми… ты ведь не просто так вернулся. — Возможно, — ответил он, не торопясь. — Мы в Рейне узнали, что на севере разрушена имперская стена. Драконы. Роуз медленно подняла глаза. — Значит, слухи были правдой… — Более чем. — Голос Наоми стал твёрдым. — Империя разваливается, как некогда рухнул наш дом. — Наш дом рухнул не из-за драконов, — резко ответила она. — А из-за того, что твой отец возомнил себя спасителем человечества. Наоми молча отставил прибор. — Он верил, что защищает мир. — Он втянул нас всех в войну, — её голос задрожал, — а потом сам погиб, оставив тебя, Кадзуху и Эйса сиротами. — И всё же, — спокойно сказал Наоми, — я не жалею. Наступила пауза. Нико почувствовал, что напряжение в воздухе можно было резать ножом. Он хотел было вмешаться, но Роуз заговорила первой. — Ты знаешь, кто сейчас жив из семьи? — Харт сказал, что только вы, — тихо ответил Наоми. — Так и есть, — она горько усмехнулась. — Остальные ушли. Кто — в землю, кто — из семьи. — Я слышал, мои братья живы. И Кай тоже. — Само собой... Двое шатаются по стране и так и ждут, как их убьют, другой — исчез без следа. Они не писали мне ни разу. Никто не пишет. Нико поднял глаза от тарелки. — Простите, но… почему вы живёте здесь одна? Роуз посмотрела на него пристально, но без злобы. — Кто-то должен хранить этот дом. Не ради себя — ради памяти. Ради того, что осталось. — От прошлого не убежишь, — тихо сказал Наоми. — Зато можно научиться жить с ним, — парировала Роуз. Молчание вновь вернулось за стол. Харт, словно чувствуя напряжение, осторожно собрал пустые тарелки и вышел, оставив их втроём. Нико перевёл взгляд с одного на другого. — Простите, если скажу лишнее, но… вы ведь оба просто боитесь. Роуз нахмурилась. — Чего, по-вашему, я боюсь, молодой человек? — Что если позволите себе простить, то боль вернётся, — ответил Нико спокойно. Женщина хотела было ответить, но замерла. А Наоми вдруг рассмеялся — тихо, устало, но искренне. — Нико умеет попадать в самую точку, — сказал он. — Даже когда не хочет. Роуз медленно вдохнула, потом встала. — Ты похож на своего отца больше, чем думаешь. Та же манера говорить, тот же взгляд… и та же опасная тяга к тем, кто может разрушить вас. Наоми поднялся вслед. — Может, и так. Но, тётя, если бы не эта тяга, я бы давно был мёртв. Роуз на мгновение задержала взгляд, потом отвернулась и пошла к двери. — Ваши комнаты готовы. Отдохните. Мы поговорим утром. Дверь мягко закрылась за ней. Некоторое время они стояли в тишине. Потом Нико тихо сказал: — Она сильная. И… страшно одинокая. Наоми опёрся ладонью о край стола. — Она всегда такой была. После смерти мамы всех нас разметало. И, знаешь… я не могу на неё злиться. Она просто осталась сторожем руин. — А ты? Наоми посмотрел в окно, где за мутным стеклом мерцал огонь уличного фонаря. — А я… не знаю, кто я теперь. Он вдруг повернулся к Нико, улыбнулся краем губ: — Спасибо, что поехал со мной. — А ты бы без меня в депрессию впал, — поддел его Нико, намеренно легко. Наоми тихо рассмеялся: — Может, ты и прав. Они вышли в коридор. Снаружи было холодно и, что было печально, холод просачивался и сюда. Такого на памяти Наоми не было никогда... Нико, проходя мимо старого зеркала, заметил, как отражение Наоми колеблется в стекле, словно от ветра. — Знаешь, — сказал он, — этот дом будто живой. — Он и есть живой, — ответил Наоми. — В нём слишком много всего произошло. Иногда мне кажется, что если я задержусь здесь слишком долго, он начнёт шептать мне имена мёртвых. Нико усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога. — Тогда давай не будем слушать. Наоми кивнул, и они разошлись по комнатам. Перед сном Наоми долго стоял у окна. Сад внизу был затянут туманом. Где-то на дальних дорожках мерцали старые фонари, похожие на блуждающие души. Он вдруг почувствовал, что не один. — Ты всё ещё здесь, отец? — шепнул он. — Или, может, просто дом запомнил твой голос?.. Ответа не последовало. Только ветер прошелестел по стеклу, будто кто-то провёл пальцами по струне. И тогда Наоми тихо улыбнулся — устало, но искренне. — Всё в порядке. Я вернулся. Пусть ненадолго — но я дома.

***

Квартал красных фонарей остался позади — гудящий, переливающийся, дышащий дурманом и огнём. Ночь уже начинала таять, но воздух всё ещё был тяжёл от сладковатого запаха ладана и дыма. Кадзуха, шатаясь, бежал первым, придерживая бок, где под одеждой ещё саднило от раны. За ним — Куникудзуши, лицо его было сосредоточено, холодно-отчаянное; дальше шли Кай и Натаниэль, держа руки на оружии, но без ясного плана, куда именно они идут. Тишина за их спинами вдруг стала подозрительно густой. Даже шум квартала будто приглушился. И тогда — шаги. Медленные, уверенные, вкрадчивые. — Не оборачивайтесь, — резко сказал Куникудзуши, — идём дальше. Но голос, раздавшийся за ними, был настолько спокойным, что заставил всех замереть: — Бежать бессмысленно, мальчики. Я ведь всё равно найду вас. Они обернулись одновременно. На узкой улочке, между двумя деревянными домами, стояла женщина в ярком кимоно цвета рассветного неба. Волосы цвета сакуры спадали ей на плечи, а в глазах — розовых, глубоких, — отражалось что-то слишком древнее, чтобы быть человеческим. Яэ Мико. Её присутствие само по себе было словно нарушение привычной ткани мира. Воздух дрожал, как натянутая струна. Куникудзуши первым поднял оружие. — Ещё шаг — и я стреляю. Она даже не моргнула. — И испортишь себе вечер? Не советую. — Где Кадзуха был всё это время? Что ты с ним сделала? — голос Куникудзуши дрожал от злости и усталости. — Я? — её улыбка стала мягкой, почти нежной. — Я пыталась спасти то, что осталось от него. Не уверена, что ты оценишь. Кай шагнул вперёд, прикрывая Кадзуху. — Нам не нужны твои игры, лиса. — И всё же вы в них уже участвуете, — спокойно ответила Мико. — Просто не знаете правил. Она приблизилась на шаг. Движение — едва заметное, плавное, но достаточно, чтобы воздух стал плотнее. Куникудзуши не опустил пистолет. — Говори. Или я выстрелю. — Не здесь, — мягко сказала Яэ. — Вы слишком шумные, а я не люблю сцен на публике. Она кивнула в сторону узкого переулка, ведущего прочь от квартала. — Рядом есть чайный дом, закрытый уже много лет. Там — тихо. Там я всё объясню. Натаниэль с недоверием посмотрел на Куникудзуши: — Мы ей верим? — Нет, — коротко ответил тот. — Но если она хотела нас убить, уже бы сделала это. Кадзуха, до сих пор молчавший, вдруг тихо сказал: — Пойдём. Его голос звучал хрипло, но уверенно. Мико взглянула на него — и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Вот и правильно, — сказала она. — Иногда нужно хотя бы выслушать тех, кого считаешь врагами. Она повернулась, и шёлк её кимоно зашуршал, словно лёгкий ветер прошёл по сухим лепесткам сакуры. Остальные переглянулись и, не сговариваясь, двинулись следом. Дорога заняла несколько минут. Город постепенно стихал, огни редели, пока перед ними не показался старый чайный дом с выбитыми окнами и облупившейся вывеской. Внутри пахло пылью и старым деревом. Мико вошла первой, как хозяйка, возвращающаяся в заброшенный дом, и мягким движением ладони зажгла свет — пламенные шары свечей вспыхнули в воздухе, наполняя комнату тёплым сиянием. — Садитесь, — сказала она. — Я обещала объяснить. И, поверьте, объяснение того стоит. Они расселись, не спуская с неё глаз. Кадзуха, казалось, напряжён до предела, а Куникудзуши держал руку на пистолете, не убирая. Мико наливала чай — медленно, размеренно, как будто всё происходящее было не угрозой, а частью какого-то тщательно продуманного ритуала. — Начнём с того, — сказала она, — что Люцифер уже сделал свой ход. И теперь всё, что вы считали охотой, — просто отвлекающий манёвр. Кадзуха сжал кулаки. — Что ты имеешь в виду? Она посмотрела прямо на него. — То, что он больше не ищет твою силу. Он ищет тех, кто способен предвидеть будущее, как ты. Он хочет переписать саму ткань пророчества. Молчание упало на комнату, плотное и холодное. — И вы, четверо, — добавила Мико тихо, — единственные, кто ещё может его остановить. Свет свечей колебался, будто дышал вместе с ними. Воздух в заброшенном чайном доме пах старым деревом и дымом — но в этом тепле была какая-то хищная настороженность, как у зверя, что притворяется спящим. Яэ Мико поставила чайник на низкий столик, чуть отстранилась и заговорила ровно, будто читала хронику: — Старшие охотники мертвы. Один за другим мрут. Блейк из Фонтэйна, Хельга из Нод Края, братья Синклеры, даже старый Кан из Наруками… Все погибли за последние месяцы. Прибавьте к ним Кагэхару и Альберьиха. Ни один из четверых не произнёс ни слова. Только Кай тихо втянул воздух сквозь зубы. — Не может быть, — выдохнул Натаниэль. — Эти люди... они обучали поколения охотников. — Именно поэтому, — с едва заметной усмешкой ответила Мико. — Их знали, их уважали, их боялись. Высшие демоны не стали ждать, пока охотники поднимут руку. Они сами начали охоту. Она подняла чашку, неторопливо отпила глоток — как будто это всё не имело к ней никакого отношения. — Сейчас надежда остаётся только на молодых, — продолжила она. — На тех, кто ещё не слишком известен. Кого не боятся. Кого демоны пока недооценивают. Её взгляд скользнул по Куникудзуши, потом по Каю и Натаниэлю, наконец остановился на Кадзухе. — На таких, как вы. Куникудзуши нахмурился: — И ты хочешь сказать, что это... проверка? Что Пьеро просто использует нас как приманку? Мико чуть склонила голову набок, и на губах заиграла ироничная улыбка: — Ах, Пьеро… старик никогда не меняется. Он всегда любил свои традиции. Она поставила чашку на стол, и звук был каким-то странно громким. — Каждый год, когда появляются новые охотники, он устраивает испытание. Проверку. Испытание на зрелость, как он это называет. И символ этой проверки — кумихо. — Ты, — Куникудзуши сжал кулаки, — ты ведь и есть та самая кумихо. — Возможно, — легко ответила Мико. — Но ведь охота не всегда заканчивается смертью. Иногда она лишь проверка — кто достоин звания охотника, а кто станет добычей. Слова её звучали почти как игра, но глаза оставались бездонно серьёзными. Кадзуха всё это время молчал, глядя в пустоту. Потом тихо спросил: — Почему тогда Люцифер охотится за мной? Мико вздохнула — тихо, почти печально. — Потому что у тебя есть то, что когда-то принадлежало ему. Он поднял взгляд. — Объясни. — Твой дар предвидения, — сказала она просто. — Он не человеческий. И не ангельский. Это сила самого Повелителя Бездны. Натаниэль непроизвольно выругался, Кай сжал рукоять меча, но Мико не обратила внимания. Она продолжала спокойно, будто объясняла детям сложную истину: — Давным-давно, задолго до твоего рождения, твой отец — Кагэхару — путешествовал за пределами Империи. Тогда мало кто осмеливался покидать священные стены. Там, далеко-далеко на востоке, даже дальше Сумеру и Падшего королевства, он нашёл государство, которое выстояло после катастрофы восьмидесятилетней давности. И там он встретил настолько сильную демоницу, каких больше нет и не будет. Она повелевала временем. Она замолчала на мгновение, словно выбирая слова. — Говорят, раньше их было четыре. Одна пала во время Восстания ангелов, другая исчезла без следа, третью Люцифер убил за то, что она позволила смертному себя перехитрить. А последнюю убил Кагэхару. И с помощью оккультизма он забрал силу, дарованную ей Люцифером. Кадзуха слушал, не двигаясь. Каждое слово звучало, как удар колокола, и где-то внутри всё дрожало. — Украл... — повторил он еле слышно. — Значит, мой дар — не мой? Мико мягко покачала головой. — Он твой. Но его корни — не в тебе. И потому Люцифер чувствует тебя, как человек чувствует собственную потерянную тень. — Вот почему они шли за ним, — пробормотал Кай. — Всё время... всё это было из-за этого дара. Мико кивнула. — Да. И вот почему старшие охотники гибли. Они знали правду, но не могли её защитить. Теперь Люцифер хочет не просто вернуть силу. Он хочет уничтожить любого, кто способен её носить. Тишина. Тяжёлая, глухая, будто стены чайного дома сжались вокруг них. Кадзуха наконец заговорил: — Ты говоришь так, будто знаешь его лично. Яэ улыбнулась краешком губ. — Когда-то я была одной из тех, кто стоял рядом с ним. Очень давно. Куникудзуши резко оттолкнул стул и поднялся: — И теперь ты хочешь, чтобы мы тебе доверяли? — Нет, — сказала она тихо. — Я хочу, чтобы вы выжили. С этими словами она снова взяла чашку, как будто всё сказанное не требовало большего объяснения. — Завтра всё изменится, — добавила Мико. — Охота на кумихо — лишь начало. Но не для вас. Для вас это испытание выбора. И у каждого из вас есть свой долг. Она посмотрела прямо на Кадзуху, и голос её стал мягче: — Особенно у тебя, милый мой, что носит тень демона в сердце. Пламя свечей в чайном доме потускнело. Сквозь разбитую бумажную перегородку просачивался бледный свет фонарей, и тени на стенах дрожали, как живые. Яэ Мико медленно встала, прошлась по комнате, будто что-то взвешивая на внутренней невидимой шкале, и заговорила негромко, но так, что ни один из них не посмел прервать: — Вы спрашивали, почему Люцифер охотится за вами, почему демоны так настойчивы. Но чтобы понять это, нужно вспомнить, с чего всё началось. Она повернулась к окну, и её лицо освещал тёплый огонь фонаря снаружи. — Когда-то Люцифер был одним из высших ангелов. Он стоял ближе всех к Богу, был хранителем света и разума, тем, кто нес осознание, а не просто повиновение. Но именно это его и погубило. Он захотел понять Бога. — Она усмехнулась горько. — А Бог не терпит тех, кто задаёт вопросы. Тишина сгустилась. Куникудзуши сжал зубы, Кай опустил взгляд, а Кадзуха словно окаменел. — За своё любопытство, — продолжала Мико, — он был низвергнут. С небес, на землю. Его крылья сожгли, а разум… оставили целым. Чтобы он мог помнить всё. Чтобы страдание не прекращалось. На земле он познакомился с Нибелунгом — королём драконов. И по какой-то причине они заключили союз. Она обернулась. В её глазах отражался огонь, и в нём не было жалости — только древняя усталость. — Так началась война, которую в книгах называют Войной ангелов. Люди думают, что это метафора. Но нет, — Мико сделала шаг ближе, — это была самая настоящая война. И когда небеса разрушались, а земля трещала от силы, в этот момент зародилась идея охотников. Ваши предки. Люди, которые решили сражаться не за Бога и не за демонов, а за самих себя. Натаниэль тихо кашлянул, словно не решаясь, и спросил: — Но если Бог действительно есть, почему он не вмешается сейчас? Почему позволяет всему этому продолжаться? Мико замерла. Несколько долгих секунд она просто стояла, глядя в сторону, будто решала, стоит ли отвечать. Когда она наконец заговорила, голос её стал низким, мрачным, будто иссечённым болью: — Потому что ты не понимаешь, о ком говоришь, мальчик. Все трое вздрогнули. — Вы, люди, — её взгляд стал холодным, — вы придумали себе доброго Бога, потому что вам страшно жить в мире без смысла. Вы рисуете его на иконах, пишете о нём в книгах, ставите ему алтари, — она чуть склонила голову, — но всё это не более чем попытка сделать Его похожим на вас. — Хочешь сказать, Бог… не добр? — тихо спросил Кай. Мико усмехнулась — грустно, почти по-человечески. — Бог не добр и не зол. Он вне этих слов. Он — закон, абсолют, мысль, которая не нуждается в понимании. Его не волнуют наши судьбы. Ему не нужны молитвы, Он не слушает просьбы. Его само присутствие разрушает разум, — её голос понизился, стал почти шёпотом. — Я видела ангела, что попытался взглянуть прямо в Его лик. Он перестал быть собой. Сгорел не телом — сознанием. Бог никогда не вмешивается напрямую в дела Вселенной. Максимум он добавляет что-то новое, может внушить свою волю каким-нибудь людям, решает, кто попадёт в Рай, а кто в Ад. Для него созданная им Вселенная — просто симуляция, занимательный эксперимент, который можно завершить в любой момент. — А нахрен он тогда людей создал? — осторожно спросил Кай. Мико посмотрела на него как на полнейшего идиота. — Ты биологию в школе изучал? Про эволюцию слышал, не? Все смертные — творение эволюции. Она на мгновение замолчала, и только шорох ветра за стенами нарушал тишину. — Вот почему Он не вмешивается, — добавила Яэ, — и вот почему Люцифер восстал. Не из гордыни, не из жажды власти — а потому что хотел понять, зачем творить мир, если не желаешь к нему прикоснуться. Кадзуха сидел неподвижно, его пальцы дрожали. В нём боролись страх и странное, мучительное сочувствие к падшему ангелу. Но прежде чем он успел что-то сказать, Мико вновь изменилась. Её тон стал мягче, словно она сбросила груз прошлого: — Однако вы не одни в этой борьбе. — Она поставила чайник обратно на плитку, и в комнату вернулось тихое шипение воды. — Кагэхару и Мэй всё ещё живы. Куникудзуши вскинул голову. — Что? Но они… — В Аду, да, — прервала она. — Но не мертвы. Они нашли способ сохранить свои души. И, по слухам, уже почти нашли выход. Натаниэль нахмурился: — Разве возможно сбежать из Ада? Мико посмотрела на него и едва заметно улыбнулась: — Возможно, если ты охотник. Даже в аду охотники остаются охотниками. Они охотятся там на демонов, как и здесь. Смешно, не правда ли? — Она сделала глоток чая. — Низшие демоны в ярости, а вот высшие — забавляются, глядя на их охоту. — И ты уверена, что они смогут выбраться? — Кай сжал кулаки, в голосе звучала надежда. — Почти, — ответила она. — Но если они выберутся, это изменит всё. Люцифер не может позволить, чтобы Кагэхару вновь ступил на землю. Его возвращение — угроза для всего равновесия. Кадзуха молчал. Только теперь он понял, как глубоко его семья оказалась втянута в эту древнюю войну. И ещё понял, что Моракс ему не лгал. По крайней мере не до конца. Мико подошла ближе, положила ладонь ему на плечо: — Поэтому ты должен быть готов. Всё, что происходит, — не случайность. Люцифер охотится не просто за твоим даром. Он хочет вернуть себе то, что отняли у него твои родители. Кадзуха поднял взгляд. — И если они вернутся... — Тогда, — сказала Мико тихо, почти ласково, — начнётся последняя охота.

***

Волны мягко ударялись о борта корабля, оставляя после себя лёгкий запах соли и металла. ХэйдзоНочь была тихой, слишком тихой. Только стоял у перил, опершись локтями, вглядываясь в далёкую тьму горизонта. На небе не было ни одной звезды — лишь редкие вспышки молний далеко, где-то на границе моря и облаков. Что-то хлопнуло позади. Ворон. Он тяжело опустился на перила рядом, блеснув чёрным глазом. Хэйдзо видел его краем глаза, но не шелохнулся. Сделал вид, будто не замечает. — Милое притворство, — произнёс кто-то ровным, слишком спокойным голосом. Раздался сухой треск — и вместо ворона на перилах сидел молодой человек. Его плащ был чёрным, но на волосах сияли две тонкие синие пряди, будто отголосок молний вдали. Глаза — холодные, голубые, почти светящиеся. — Рэй Наофуми, — сказал он, словно представлялся старому знакомому. — А ты, я вижу, всё ещё такой же упрямый. Хэйдзо молча смотрел на волны. — Ты должен радоваться, — продолжил Рэй. — Не каждый день судьба так любезна. Ты сблизился с Лучезарным, с самим Эйстином Каэдэхарой. Сыном света. И теперь у тебя есть шанс послужить родине. — Родине? — холодно переспросил Хэйдзо, не поворачивая головы. — Ты о том месте, где учат детей убивать друг друга, если прикажут сверху? Рэй улыбнулся уголком губ. — Осторожней с языком. Даже здесь у слов есть уши. — Пусть слышат, — Хэйдзо резко повернулся. — Я не стану вредить Эйсу. Ни ради вас, ни ради ваших приказов. Молния на миг осветила палубу. Рэй стоял спокойно, руки в карманах, но в его взгляде мелькнуло что-то острое. — Хэйдзо, ты ведь знаешь, что ждёт предателей, — произнёс он мягко, почти сочувственно. — Ты помнишь. Препарат, от которого кожа трескается, кости вырастают, разум гаснет. И потом — овраг. Тьма. И другие такие же, как ты. Голодные, обезумевшие. Они рвут друг друга на куски. Хэйдзо молчал. Только пальцы на поручне побелели. — Я видел это, — продолжал Рэй, глядя прямо в его глаза. — Я видел, как из крика человека рождается рык. Как глаза гаснут. Ты ведь не хочешь такой участи? — Лучше пасть в овраг, чем поднять руку на него, — тихо ответил Хэйдзо. Рэй прищурился. — Ради чего? Ради красивого мальчика, в котором ты увидел свет? Или ради своей совести, которой никто больше не верит? Хэйдзо усмехнулся. — Ради человека, которого люблю. Ветер поднялся, взлохматил волосы обоим. Молнии снова сверкнули вдалеке. Рэй шагнул ближе, его тень легла на лицо Хэйдзо. — Тогда ты обрёк себя, — сказал он негромко. — И я не смогу тебя спасти, когда они придут. — Не просил, — ответил Хэйдзо спокойно. — Я не признаю вас своей родиной. У меня уже есть дом. Он — рядом с ним. Несколько секунд они стояли, глядя друг другу в глаза. Потом Рэй опустил взгляд, тихо вздохнул и, словно потеряв интерес, снова превратился в ворона. Птица расправила крылья, взлетела в темноту. Хэйдзо проводил её взглядом, пока силуэт не исчез в ночи. Он остался один на палубе — мокрый от тумана, с дрожью от холода, но внутри него царила странная, тяжёлая уверенность. Он знал: теперь дороги назад не будет. Утро наступило неохотно. Туман ещё висел над водой, плотный и белесый, будто само море не решалось открыть глаза. Солнце только касалось горизонта, окрашивая волны в слабый янтарный оттенок. Корабль тихо покачивался на волнах, скрипя снастями и перилами, словно переваривал тишину ночи. Хэйдзо всё ещё стоял на палубе. Пальцы замёрзли, дыхание срывалось на короткие выдохи, а взгляд всё так же был устремлён в линию горизонта. Он не спал. Даже не пытался. Ветер давно высушил следы дождя на его лице, но не смыл усталость и боль, застывшую в глазах. Он слишком хорошо слышал слова Рэя — "ты обрёк себя". Они крутились в голове с той самой минуты, как ворон растворился в ночи. И теперь каждый порыв ветра будто шептал их заново. За его спиной послышались шаги. Медленные, чуть неуверенные, будто человек ещё не проснулся окончательно. — Хэйдзо?.. — тихо позвал знакомый голос. Он не обернулся сразу. Только выдохнул, закрыв глаза. Эйс подошёл ближе, кутаясь в длинный халат цвета слоновой кости. На его лице ещё держалась лёгкая сонная растерянность — та, что бывает у людей, только что покинувших мир снов. Волосы сбились, одна прядь упала на лоб, и он не стал её поправлять. — Я искал тебя, — сказал он мягко, вставая рядом. — Тебя не было всю ночь. Хэйдзо слабо усмехнулся. — Не мог уснуть. Решил подышать. — Всю ночь дышал? — Эйс посмотрел на него внимательнее. — Твои глаза… Хэйдзо отвернулся, но поздно — Эйс уже видел. Краснота, усталость, а под ней — что-то ещё. Что-то тревожное, упрятанное слишком глубоко. — Со мной всё в порядке, — произнёс Хэйдзо быстро, слишком быстро. — Просто устал. Эйс нахмурился. — Ты не умеешь врать, — сказал он тихо, но без осуждения. — Я вижу, когда тебе больно. Он шагнул ближе, осторожно коснулся его руки. Пальцы Хэйдзо были холодные, почти ледяные. — Ты дрожишь. Что случилось? Хэйдзо замер. Его сердце сжалось. На мгновение он хотел рассказать всё — про Рэя, про угрозы, про овраг, про страшный выбор. Но слова застряли в горле. Если он скажет, Эйс начнёт переживать. Если он узнает, может решиться на глупость. А если Рэй не один?.. Он тихо вдохнул. — Ничего. Просто… воспоминания. — Голос звучал глухо. — Бывает. Эйс не поверил. Но и не стал давить. Он просто сжал его пальцы крепче. — Если вспомнишь что-то, что не отпускает — расскажи. Не держи в себе. Ладно? Хэйдзо слабо улыбнулся, впервые за утро. — Ладно. Некоторое время они стояли молча, слушая скрип досок и тихое дыхание моря. Эйс смотрел вдаль, где солнце наконец начало пробиваться сквозь туман. — Знаешь, — начал он после паузы, — когда я был маленьким, я думал, что море способно стирать всё. Любую боль, любой страх. Стоит просто смотреть на волны — и всё исчезает. — Исчезает? — переспросил Хэйдзо, не глядя. — Нет, — Эйс улыбнулся. — Просто становится не таким острым. Море не забирает — оно учит жить с этим. Он обернулся к нему и чуть склонил голову. — Может, и тебе стоит попробовать? Хэйдзо выдохнул, на этот раз мягче. — Может. Он не хотел говорить, что море сегодня казалось ему бесконечно чужим. Что его внутренний шторм был громче любого прибоя. Но, глядя на Эйса, он понял — ради этого взгляда, ради этой тепла в янтарных глазах, он готов молчать, если нужно. — Пойдём, — сказал Эйс, заметив, как Хэйдзо всё ещё не двигается. — Завтрак уже готовят. И я не позволю тебе стоять здесь, пока ты не согреешься. — Приказываешь? — Прошу, — мягко ответил Эйс. Хэйдзо усмехнулся, покачал головой и, наконец, отошёл от перил. Эйс коснулся его плеча, задержав руку чуть дольше, чем нужно, будто боялся, что тот исчезнет. Когда они шли к двери, Хэйдзо всё-таки обернулся. Море мерцало. Над водой по-прежнему кружил ворон — маленькая чёрная точка в сером небе. Он смотрел на него, пока не скрылся в облаках. — Всё хорошо? — спросил Эйс, заметив его взгляд. Хэйдзо улыбнулся. — Да. Просто… ветер показался знакомым. Он соврал снова. Но теперь в этом была не боль — а тихая решимость. Потому что теперь он знал, ради кого будет бороться, если тот день всё-таки придёт.