Шаг во тьму

Нико лежал на широкой кровати, разметавшись на белоснежных простынях так, будто весь мир за окном его совершенно не касался. Ладони были сцеплены за головой, телефон над лицом отсвечивал ярким холодным светом, и он бездумно листал новости, сообщения, какие-то мелкие заметки, не задерживаясь ни на чём дольше секунды. В комнате царила тишина, только из-за распахнутого окна доносился редкий уличный шум — ленивые голоса торговцев, стук колёс телеги о камни мостовой, далёкий звон колоколов. Было позднее утро, то самое время, когда уже давно стоило бы встать и заняться делами, но Нико не испытывал ни малейшего желания подниматься. В глубине души его грела мысль, что у него есть право на подобную лень. В конце концов, он принц, хоть и не до конца привык к этой роли. Принцам позволено просыпаться поздно, валяться в постели и тратить драгоценное время на глупости вроде бессмысленных игр в телефоне. Пусть весь мир ждёт — он, Николас Ренд, имеет право хотя бы несколько часов чувствовать себя обычным человеком. Он перевернулся на бок, подложив под щёку ладонь, и уже собирался снова погрузиться в короткий ролик на экране, когда услышал тихий скрип двери. Нико машинально поднял глаза. В комнату вошёл Наоми. Нико прищурился: что-то в облике любимого показалось странным. Точнее — в его волосах. Пряди, обычно чуть удлинённые, мягко падавшие на лицо, теперь были короче, аккуратнее подстрижены, словно кто-то тщательно и уверенно работал ножницами, придавая форме чёткие линии. Лоб стал более открытым, шея — ещё изящнее. Весь облик Наоми от этого стал каким-то… светлым? Более хрупким и в то же время взрослым. — Ты… подстригся? — Нико чуть приподнялся, отложив телефон на грудь. Наоми улыбнулся — слишком тепло, слишком мягко, что само по себе было необычным. Обычно его улыбки всегда имели оттенок осторожности или иронии, а теперь в них сквозила почти детская игривость. Он шагнул ближе, запах свежего воздуха и лёгкого шампуня донёсся до Нико, и тот отметил про себя, что волосы блестят на солнце так, будто в них застряли золотые нити. — Подстригся, — коротко подтвердил Наоми и без лишних слов подошёл к кровати. Нико моргнул. Он ожидал, что тот просто сядет рядом или заговорит о делах, но вместо этого Наоми легко опустился прямо на край матраса и, не дав Нико времени опомниться, потянулся к нему, заключая в объятия. — Эй… — Нико нахмурился скорее от удивления, чем от раздражения, но не стал отталкивать. Наоми прижался щекой к его плечу, вдохнул глубоко, будто пытался убедиться, что Нико действительно здесь, живой и настоящий. Его руки, обычно осторожные, теперь будто не знали меры — он то гладил Нико по волосам, то крепче сжимал его талию, то вдруг щекотал пальцами ладонь. — Ты ведёшь себя странно, — пробормотал Нико, пытаясь скрыть лёгкую растерянность за привычным тоном — наполовину насмешливым, наполовину уставшим. — Что случилось? — Ничего, — голос Наоми прозвучал слишком поспешно, слишком сладко. — Просто… хотел тебя обнять. Нико прищурился, изучая его лицо. В его взгляде было что-то необычное: не просто тепло, а нервная настойчивость, словно он боялся, что стоит отпустить хоть на секунду — и всё исчезнет. — У тебя не бывает «просто так», — сказал Нико. — У тебя всегда есть причина. Наоми усмехнулся, но усмешка вышла неровной. Он снова прижался ближе, будто хотел раствориться в этом прикосновении. Нико чувствовал, как учащённо бьётся его сердце, слышал дыхание у самого уха. Это не была привычная близость, не было обычной сдержанности — что-то нарушилось. Они так просидели пару минут. Нико уже привык к неожиданной ласке, даже позволил себе откинуться обратно на подушки, предоставив Наоми возможность почти лежать поверх него. Он лениво играл пальцами с прядями его обновлённой стрижки, рассматривая каждую мелочь — линию скулы, чуть приподнятые губы, мерцающий взгляд. И только когда напряжение стало слишком явным, Нико вновь заговорил: — Ладно. Я сдаюсь. Рассказывай, что стряслось. Ты ведёшь себя… чересчур мило. Это даже пугает. Наоми чуть отстранился, но не настолько, чтобы полностью разорвать контакт. В его глазах отразилось колебание. Потом он глубоко вдохнул, словно решаясь, и сказал негромко, почти шёпотом: — Мне приснился кошмар. Нико моргнул. Он ожидал чего угодно: ссоры, плохих вестей, внезапной болезни, но не этого. — Кошмар? — переспросил он. — Вот из-за чего вся эта драма? Наоми кивнул, и в его взгляде мелькнула такая серьёзность, что Нико перестал усмехаться. — Я потерял тебя, — сказал Наоми просто. — Во сне. Всё вокруг рушилось, я пытался дотянуться, но не успевал. Ты исчезал, и я ничего не мог сделать. Нико почувствовал, как что-то кольнуло его в груди. Его первая реакция — смех, желание перевести всё в шутку, но он сдержался. В этот момент было слишком ясно видно, насколько Наоми потрясён. Его руки снова скользнули к талии Нико, сжимая крепче, будто он хотел убедиться, что тот действительно здесь, что сон не стал реальностью. — Эй… — Нико осторожно коснулся его щеки. — Это был всего лишь сон. — Для тебя — сон, — тихо ответил Наоми. — Для меня — это было почти как реальность. Я проснулся и первым делом побежал убедиться, что ты рядом. Я… не хочу терять тебя. Слова были простыми, но в них было столько искренности, что Нико даже не знал, как реагировать. Обычно он привык к играм, к язвительным перепалкам, к легкомысленным словам. А сейчас всё это будто растворилось, уступая место чему-то более хрупкому и настоящему. Он перевёл взгляд на окно, где в солнечном свете лениво колыхались занавеси, и вдруг ощутил странное спокойствие. Да, мир рушится, драконы нападают, политики плетут заговоры. Но вот в этой комнате, в эти минуты всё было невероятно просто: два человека, один сон и страх потерять друг друга. Нико снова посмотрел на Наоми и неожиданно улыбнулся — мягко, без тени привычной иронии. — Глупый ангел, — сказал он тихо. — Ты слишком много думаешь о том, чего нет. Наоми чуть приподнял голову, их взгляды встретились, и в следующий миг он склонился ниже, уткнувшись лбом в лоб Нико. Это движение было таким интимным и доверительным, что сердце у Нико невольно забилось быстрее. — Я думаю о том, что есть, — ответил Наоми. — И хочу удержать это любой ценой. Нико хотел что-то ответить, но не смог. Вместо слов он просто обнял Наоми, притянул его ближе, позволяя тому утонуть в этих объятиях, словно именно они могли развеять тьму любого сна. Нико держал Наоми в объятиях, и тишина между ними была странно уютной. Она не давила, не требовала слов. Всё, что нужно, уже было сказано — не языком, а телом, прикосновениями, дыханием. Наоми ещё какое-то время не поднимал головы, словно боялся, что если отпустит хоть на секунду — кошмар вернётся. Но постепенно его дыхание стало ровнее, сердце замедлило ритм. Нико чувствовал это и невольно усмехнулся. — Ну что, ты собираешься так и сидеть у меня на груди до вечера? — лениво протянул он. — Если да, то хотя бы предупреди, я закажу нам обед прямо в постель. Наоми хмыкнул и нехотя приподнялся, но руки не убрал. Его взгляд стал чуть живее, и в уголках губ появилась улыбка. — А тебе не нравится? — парировал он. — Нравится, — Нико не стал отрицать. — Но если ты прижмёшься сильнее, я начну задыхаться. Тогда точно потеряешь меня — только уже не во сне, а в реальности. Наоми прикусил губу, но глаза у него засветились мягким светом. — Ты неисправим, — сказал он. — Я? — Нико театрально вскинул брови. — Это ты ворвался в мою комнату, накинулся на меня с объятиями и едва не задушил своей любовью. Я тут жертва. Наоми фыркнул и неожиданно ткнул его в бок пальцем. Нико вздрогнул и тут же схватил его за руку. — Ах ты!.. — начал он, но Наоми уже отдёрнул пальцы и сделал невинное лицо. — Что? Я просто хотел проверить, жив ли ты после моего объятия, — сказал он с серьёзностью, которая продержалась всего пару секунд. Нико закатил глаза. — Проверяющий, блин. Вот бы ты так в отчётах был основателен. — В отчётах я слишком серьёзен. Надо же где-то отыгрываться, — пожал плечами Наоми и снова попытался ткнуть Нико в бок. На этот раз Николас перехватил его руку и резко потянул к себе. Наоми потерял равновесие и с лёгким вскриком упал на него, оказавшись почти нос к носу. — Попался, — удовлетворённо произнёс Нико и, не удержавшись, щёлкнул его по носу. Наоми замер, потом рассмеялся — звонко, чуть нервно, но искренне. Смех его заразил, и Нико тоже невольно усмехнулся. Напряжение, висевшее в воздухе всё утро, будто растворилось, уступив место их привычному дурачеству. Они ещё пару минут играли в некое подобие борьбы: Наоми пытался освободиться, Нико — удержать его, щекотал, крутил прядь коротких волос на пальце, а в итоге оба оказались раскинутыми на кровати, тяжело дыша от смеха. — Ты невозможен, — выдохнул Наоми, уткнувшись лицом в подушку. — А ты слишком драматичен, — парировал Нико. — Сначала пугаешь меня кошмарами, потом ведёшь себя как плюшевый зверёк. — Лучше быть плюшевым зверьком, чем демоном с колючим языком, — буркнул Наоми в подушку. — Ха! — Нико повернулся к нему боком, опираясь на локоть. — Если я демон с колючим языком, то ты — ангел с зацикленностью на моей персоне. Наоми приподнял голову, глядя на него искоса, и хотел что-то возразить, но Нико опередил: — Впрочем, — его голос стал неожиданно мягче, — я даже не против. Наоми нахмурился, не понимая, что он имеет в виду, а Нико тем временем принялся рассматривать его с тем выражением лица, которое всегда сбивало с толку. Словно он видел перед собой сокровище, но не спешил протянуть руку. — Что? — осторожно спросил Наоми. — Ты красивый, — беззастенчиво сказал Нико. Наоми моргнул. — Что?.. — Сказал, что ты красивый. Особенно с этой новой стрижкой. Хотя и с прежней был. У тебя глаза такие… голубые, будто луч солнца попал в море. А волосы… честно, я никогда не думал, что короткие пряди могут так подчёркивать твоё лицо. Наоми покраснел до корней волос. — Нико… перестань. — Нет уж, не дождёшься, — Николас ухмыльнулся и нарочно понизил голос, сделав его чуть интимнее. — У тебя вообще всё красивое: руки тонкие, но сильные, плечи узкие, но держишь ты их так, будто на них можно взвалить весь мир. И этот твой взгляд… — он наклонился ближе, заглядывая прямо в глаза. — Иногда мягкий, иногда острый, но всегда — слишком честный. Наоми попытался отвернуться, но Нико мягко придержал его подбородок. — И губы, — продолжил он, смакуя каждое слово. — Ты хоть понимаешь, насколько они у тебя выразительные? Стоит тебе улыбнуться — и всё, я уже хочу тебе отсосать. — Нико!.. — голос Наоми дрогнул, уши пылали так, что казалось, их можно было использовать вместо фонарей. Николас, довольный, что добился реакции, решил добить окончательно. Он засыпал Наоми новыми комплиментами — то серьёзными, то совершенно нелепыми: называл его «лучшей катастрофой в своей жизни», «самым красивым ангелом с проблемами сна», «единственным человеком, кто может заставить его просыпаться в хорошем настроении», «самым драгоценным подарком небес, который почему-то свалился ему на голову». Каждый раз Наоми краснел всё сильнее, пытался закрыть лицо руками, отворачивался к подушке, но Нико безжалостно отнимал руки, отодвигал подушку и продолжал. — Ты ведёшь себя как дурак, — наконец простонал Наоми, уткнувшись лбом Нико в плечо. — А ты смущаешься так мило, что у меня нет выбора, — ответил Николас с торжествующей усмешкой. И в этом моменте всё напряжение утра окончательно рассеялось. Они лежали вместе на кровати, смеясь и дурачась, но под этой лёгкостью уже прочно ощущалась связь — та самая, которая не нуждается в словах и не исчезает даже в самых страшных кошмарах. Они всё ещё не могли остановиться. Каждая попытка Нико вести себя серьёзно проваливалась — стоило Наоми косо взглянуть на него или ткнуть локтем, как всё скатывалось в новую волну смеха. Они гоняли друг друга по кровати, подушки летели в разные стороны, простыни сбивались в клубки. — Сдавайся, ангел! — торжественно воскликнул Нико, прижимая подушку к Наоми. — Никогда! — отозвался тот и резко перекатился, в итоге оказавшись сверху. — Эй, так нечестно! — Нико дёрнулся, но Наоми удержал его за запястья, неожиданно решив взять реванш. — Всё честно, демон. Теперь ты в моих руках, — прошептал он с нарочитой угрозой и принялся щекотать Нико. Тот запрокинул голову, смеясь так, что слёзы выступили на глазах. — Хватит! Хватит, проклятый ангел! Я сдаюсь! — прохрипел он, но Наоми только ухмыльнулся и продолжил ещё пару секунд, прежде чем всё же отпустить. Оба тяжело дышали, устав от этой маленькой войны, но улыбки не сходили с лиц. Нико, уткнувшись лбом в подушку, всё ещё тихо хихикал. — Ты ненормальный, — наконец выдавил он, поворачиваясь к Наоми. — Зато теперь у нас ничья, — с удовлетворением заметил тот и поправил сбившуюся челку. — Нет уж. У нас союз, — Нико потянулся к нему ближе и снова прижал к себе. — Я больше не воюю с тобой. Слишком опасно для моего здоровья. — И для нервов, — добавил Наоми и снова рассмеялся. Они ещё долго поддразнивали друг друга: то спорили, кто сильнее, то придумывали нелепые прозвища, то пытались перекричать смехом. Комната наполнялась звуками, которые редко слышала — звуками беззаботного счастья. Но в какой-то момент, когда дыхание их стало ровнее, а смех улёгся, Нико неожиданно замолчал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и что-то обдумывал. Наоми это заметил и чуть нахмурился. — О чём задумался? — спросил он. Николас повернул голову, его взгляд был необычно серьёзен. — Знаешь… мне тут пришло кое-что в голову. — Хм? — А что если… ненадолго уехать из Рейна? Наоми моргнул, не ожидая такого поворота. — Уехать?.. Куда? — В империю, — спокойно ответил Нико. — К тебе домой. Повисла пауза. Наоми не сразу понял, правильно ли расслышал. — Домой… к моим? — переспросил он, и голос его дрогнул. Нико кивнул. — Да. Здесь слишком много политики, слишком много напряжения. Мы всё время окружены чужими интригами, переговорами, угрозами. А я хочу… хотя бы на время — вырваться. И показать тебе, что я умею быть рядом не только на троне или в зале заседаний. Хочу просто побыть с тобой, в твоём доме. Познакомиться с твоими близкими. Слова ударили в самое сердце. Наоми отвёл взгляд, чувствуя, как что-то горячее и колючее подступает к горлу. — Ты серьёзен? — спросил он едва слышно. — Абсолютно. — Нико улыбнулся. — Или ты не хочешь? Наоми резко покачал головой. — Хочу! Очень хочу… — он замолчал, глотая эмоции. — Я давно… знаешь, давно хотел вернуться. Но всё не было времени, да и поводов. Теперь… — он чуть усмехнулся. — Теперь это звучит как подарок. Нико мягко взял его за руку. — Тогда поедем. Наоми закрыл глаза на секунду, позволяя этой мысли полностью заполнить его. Перед глазами всплыли образы: дом, который он оставил; те, кто ещё остался там ждать. Мать и отец уже давно ушли. Дядя тоже. Двое братьев — в отъезде. Но оставались ещё родные, которых он любил и которых ему не хватало. И сама мысль, что он приедет домой не один, а с Нико… была для него почти невыносимо трогательной. Он улыбнулся — впервые за всё утро по-настоящему легко и счастливо. — Спасибо, Нико. Тот усмехнулся и, как всегда, отмахнулся от серьёзности. — Ну, а я думал, ты скажешь: «О, скромный принц, вы великодушны до безумия!» Наоми прыснул со смеху и ткнул его кулаком в плечо. — Скромный, ага. Ты скорее самый упрямый. — И самый очаровательный, — добавил Нико, сияя. — Привыкай, ангел. С этого дня я твоя вечная головная боль. — А я и не против, — выдохнул Наоми и снова крепко обнял его. В этот момент он чувствовал: всё действительно будет хорошо. Потому что рядом был Нико.

***

Кадзуха всё ещё держал руку на эфесе меча, хотя и понимал, что даже если выхватит клинок — против Моракса это будет всего лишь отчаянный жест. Величие демона чувствовалось не в силе, не в угрозах, а в спокойствии. Его длинные каштановые волосы мягко спадали на плечи, а голос звучал размеренно, сдержанно, будто каждое слово было заранее выверено. — Ты слишком напряжён, — заметил Моракс, разливая чай. — Но я тебя понимаю. Трудно доверять тому, кто носит моё имя. Кадзуха сжал губы в тонкую линию. — Ты демон. Этого достаточно. Моракс усмехнулся, но без злобы. — И всё же… позволь тебе задать вопрос, юноша. Ты ведь учился у охотников. Скажи, они учили тебя ненавидеть нас? — Они учили видеть в вас врагов, — ответил Кадзуха, не сводя взгляда с чашки, которую Моракс пододвинул к нему. — Потому что вы несёте людям разрушение. Моракс кивнул, будто соглашаясь. — Врагов, значит. Но ведь ненависть — не то же самое, что вражда. Ты ведь понимаешь? — Он наклонился чуть вперёд. — Я не ненавижу людей. Кадзуха вскинул голову. Слова демона прозвучали так просто, что он вначале решил — ослышался. — Что? — Я не ненавижу, — спокойно повторил Моракс. — В этом нет смысла. Люди слишком малы, чтобы быть предметом ненависти. И слишком прекрасны, чтобы вызывать одно лишь презрение. В глазах Кадзухи мелькнула тень недоумения. — Прекрасны? Моракс улыбнулся уголком губ. — Упрямые. Смешные. Глупые. Жестокие. Но всё же — прекрасные. Знаешь, сколько раз я видел, как люди, даже падая в бездну, цеплялись за малейшую искру надежды? Сколько раз поднимались вновь, когда всё было потеряно? — Он чуть вздохнул. — В этом — сила, которой у демонов нет. Кадзуха молчал. Он привык слышать о ненависти демонов, о том, что для них люди — не более чем добыча. Но сейчас перед ним сидел тот, кого называли древнейшим, сильнейшим слугой Люцифера — и говорил совсем другое. — Ты лжёшь, — всё же произнёс Кадзуха, хотя сам не был уверен в этих словах. — Ложь? — Моракс покачал головой. — Нет, это правда. Но знаешь, что ещё правда? Люцифер ненавидит вас. И в особенности ненавидит тех, кто был отмечен особыми дарами. Такими, как ты. Кадзуха напрягся. — Что ты имеешь в виду? Демон поставил чашку на стол и внимательно посмотрел на юношу. — Ты думаешь, что всё, что у тебя есть — это твой меч и твои навыки охотника? Но это не так. У тебя есть кое-что большее. Дар, который сам по себе стоит десятков армий. — Дар?.. — Дар предвидения, — мягко, почти шёпотом сказал Моракс. — Ты ещё не до конца понимаешь, что он значит. Но мы — понимаем. Люцифер понимает. Сердце Кадзухи дрогнуло. Его отец иногда говорил странные слова о «видении» и «чувстве грядущего», но Кадзуха списывал это на опыт, на интуицию охотника. — Ты ошибаешься, — выдавил он. — Я не вижу будущее. Моракс медленно покачал головой. — О, видишь. Только пока не осознаёшь. Разве не бывало так, что ты заранее ощущал приближение беды? Что твои шаги сами вели тебя туда, где твоя помощь была нужнее всего? Разве не замечал, как порой твой меч опережал движение врага? Кадзуха сжал кулаки. Всё это было правдой. Слишком много совпадений в его жизни, слишком часто он чувствовал угрозу ещё до того, как она возникала. — Но почему… — он замялся. — Почему именно я? Моракс посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. — Потому что кровь твоей семьи особенная. Кагэхару не просто был охотником. Он был отмечен ещё до твоего рождения. Его сила перешла к тебе. Кадзуха почувствовал, как холод пробежал по спине. — И Люцифер хочет этот дар? — Хочет не просто заполучить, — поправил Моракс. — Он хочет вырвать его из тебя. Потому и охотится. Потому и гонит своих слуг по твоему следу. Он не может позволить, чтобы ты использовал силу предвидения против него. Комната будто сжалась вокруг Кадзухи. Мысли рвались в разные стороны, пытаясь ухватиться хоть за что-то. — Но… если всё так… зачем ты мне это рассказываешь? — голос его сорвался. Моракс откинулся назад и сделал глоток чая. — Потому что я не ненавижу людей, — повторил он. — И не желаю, чтобы дар твоей крови был уничтожен. — Ты хочешь, чтобы я поверил в твою доброту? — Нет, — просто ответил демон. — Хочу, чтобы ты поверил в то, что всё сложнее, чем тебе рассказывали. Кадзуха замолчал. В голове гудело. Он знал, что сидеть так близко к демону — уже безумие. Но слова Моракса… они звучали слишком правдоподобно. — Значит, всё это время… — тихо сказал он. — Всё это время я был целью. — Именно, — кивнул Моракс. — Но ещё не жертвой. И это главное. Он снова разлил чай, будто ставя точку в разговоре. — Вопрос лишь в том, что ты сделаешь со знанием. Станешь ли ты бежать? Попытаешься ли спрятаться? Или… примешь силу и повернёшь её против того, кто хочет лишить тебя будущего? Кадзуха не ответил. Он сидел, сжав зубы, и чувствовал, как внутри него зарождается странное, новое чувство. Не страх — решимость. А Моракс лишь наблюдал, не торопя. Его слова сделали своё дело. Кадзуха сидел неподвижно. Казалось, воздух в комнате потяжелел, а каждая мысль внутри головы звенела, словно струна, натянутая до предела. Он вновь и вновь прокручивал в памяти слова Моракса: «Люцифер хочет вырвать твой дар», «ты был целью всё это время». Сердце стучало в такт дыханию. Но в этом стуке была не только тревога. Где-то глубоко, под слоем сомнений и ужаса, появлялось чувство, которое Кадзуха не ждал от себя самого: странное облегчение. Значит, я не ошибался… — мелькнула мысль. Все те «предчувствия», все моменты, когда судьба будто сама вела его по дороге охотника, имели объяснение. И конечно же видения. Он не был лишь удачливым. Не был лишь «чуть более чутким, чем другие». И уж точно не был проклят. У него действительно был дар. Но вместе с этим приходило другое: тяжёлое, тянущее вниз осознание, что именно этот дар превращал его в мишень. И что каждый враг, каждый демон, который охотился за ним и его друзьями — был лишь частью плана Люцифера. Кадзуха прижал ладонь к лицу, пытаясь отдышаться. — Ты задумался, — спокойно произнёс Моракс, будто считывая каждое его движение. — И это правильно. Твои мысли сейчас — оружие куда опаснее любого клинка. — Ты сказал, — голос Кадзухи дрогнул, но он заставил себя говорить твёрдо, — что не ненавидишь людей. Что значит тогда всё это? Почему ты рассказываешь мне то, что должно быть тайной демонов? Моракс не сразу ответил. Он смотрел на золотистую поверхность чая в своей чашке, словно ища в ней отражение невидимого. — Потому что всё не так просто, — наконец сказал он. — Ты привык делить мир на чёрное и белое. Демон — враг, человек — друг. Но всё устроено иначе. Люцифер правит, потому что у него есть цель. Но не все мы, его слуги, разделяем его ненависть. Я служу, потому что так сложилась клятва, а не потому, что жажду вашей крови. Кадзуха резко посмотрел на него. — Хочешь сказать, ты… сочувствуешь нам? Уголки губ Моракса чуть дрогнули. — Я хочу сказать, что люди слишком интересны, чтобы просто быть врагами. — Он наклонился вперёд, его взгляд стал глубже, тяжелее. — Особенно ты. Эти слова прозвучали странно, почти интимно. Кадзуха невольно сжал рукоять меча. — Что ты имеешь в виду? Моракс откинулся на подушки, жестом пригласив юношу прислониться к низкому столику. — У тебя есть выбор. Ты можешь продолжать прятаться, можешь бегать, пока Люцифер не настигнет тебя. А можешь… принять свою силу. Не как человек, не как охотник, а как нечто большее. Ты можешь стать тем, кто будет выше этих игр в добро и зло. Кадзуха замер. — Ты предлагаешь… встать на сторону демонов? Моракс чуть склонил голову. — Я предлагаю встать на сторону силы. Разве это не естественно? Ты ведь уже знаешь: охотники не смогут защитить тебя. Их ряды редеют, они сами становятся добычей. А рядом с нами ты будешь недосягаем. Мы научим тебя владеть предвидением. Мы дадим тебе бессмертие, Кадзуха. Эти слова вонзились в сознание, как ледяные иглы. Бессмертие. Сила. Осознание, что он больше никогда не будет жертвой. И на краткий миг Кадзуха почти увидел это — себя, стоящего среди демонов, свободного от страха, вооружённого даром, которому нет равных. Но в следующее мгновение в его памяти вспыхнули другие образы. Улыбка Куникудзуши — упрямая, дерзкая, но всё же искренняя. Смех Кая, когда они вместе тренировались. Тёплое, почти родственное чувство, когда они с Натаниэлем сидели у костра после смерти Кагэхару. Конечно же тёплые слова капитана Альберьиха, сказанные незадолго до смерти. И вдруг слова Моракса, такие сладкие и убедительные, показались ядом. — Значит, вот зачем, — прошептал Кадзуха. — Все эти красивые речи… это ловушка. Ты хочешь, чтобы я сам сделал шаг к пропасти. Моракс поднял взгляд. Его глаза сверкнули, но не гневом — скорее интересом. — Я лишь открыл дверь. Войти в неё или нет — твоё решение. Но для Кадзухи это прозвучало, как приговор. Внезапно всё встало на свои места. Все слова о «не ненавижу людей», все признания о «прекрасных слабостях человека» — были частью игры. Долгого, тонкого обмана, чтобы сломить его сопротивление. Гнев вспыхнул в груди. — Ты думаешь, я настолько наивен? — его голос задрожал, но уже от ярости. — Думаешь, я отрекусь от своих друзей, от людей, ради того чтобы стать твоей игрушкой? Моракс чуть нахмурился. — Игрушкой? Нет, Кадзуха. Я предлагал тебе власть. Но Кадзуха уже не слушал. Его пальцы легли на рукоять меча. В этот раз он не остановился — клинок выскользнул из ножен, отражая слабый свет фонарей. — Хватит. Довольно слов, Моракс. Если ты пришёл обманом склонить меня — значит, я был прав с самого начала. Ты демон. И моё место — напротив тебя. Тишина в комнате стала густой, как смола. Моракс медленно поставил чашку на стол. Его движения оставались спокойными, но в воздухе ощутимо дрогнула сила. — Вот теперь ты похож на охотника, — произнёс он низким голосом. — Не на мальчика, который сомневается, а на воина, готового защищать своё. Кадзуха крепче сжал меч. Его дыхание стало ровнее. Внутри ещё бушевал страх, но теперь поверх него возвышалась решимость. — Если Люцифер хочет мой дар, — сказал он, — пусть попробует взять его силой. Но я не дамся обманом. И он сделал шаг вперёд, готовясь к бою. А Моракс, сидя напротив, медленно поднялся на ноги. Его улыбка исчезла. На её месте было лишь то, чего Кадзуха ждал с самого начала: холодная, демоническая угроза. Кадзуха стоял перед Мораксом, и впервые за всё время разговора у него по-настоящему задрожали пальцы. Он сжал рукоять своей катаны так крепко, что суставы побелели. Всё в облике демона говорило об опасности — но до сих пор Кадзуха пытался рационализировать, сдерживать себя, верить, что разговор и философия могут удержать ситуацию в границах. Ошибся. Моракс двинулся первым. Его копьё будто само вырвалось из воздуха — длинное, с древком цвета старой бронзы и клинком, переливающимся густым золотом. В первый миг Кадзухе показалось, что оружие просто возникло в руке демона из ничего. Но уже в следующий миг пространство перед ним раскололось от удара: древко мелькнуло, словно вспышка молнии, а наконечник рассёк воздух прямо возле лица юноши. Кадзуха не успел. Он только дёрнулся в сторону, но резкий порыв ветра — поднятый чудовищной скоростью удара — сбил его с ног. Катана едва не выскользнула из рук. — Ты видишь? — тихо, почти спокойно произнёс Моракс, вращая копьё так, словно оно весило не больше тростинки. — Разница в скоростях. Ты не можешь за этим следить. Кадзуха вскочил, прикусил губу, кровь хлынула на язык. Он поднял катану в боевую стойку, пытаясь не думать о том, что глаза действительно не улавливают движений. Копьё размывалось, растворялось в воздухе, и лишь интуиция предсказателя позволяла ему угадывать, где окажется следующий удар. Первое столкновение оружия прозвучало гулом, как если бы два куска металла столкнулись под тяжестью целой горы. Катана взвыла от нагрузки. Ударная волна ударила в стены и потолок — штукатурка осыпалась, балки застонали. Кадзуха выдохнул, сделал шаг вперёд и попытался нанести ответный удар. Катана свистнула, направленная прямо в грудь Моракса. Но клинок остановился — на кончике копья. Демон перехватил его движением настолько быстрым, что Кадзуха даже не понял, как это произошло. А потом, едва заметным рывком, отшвырнул его назад. — Твоя храбрость похвальна, — произнёс Моракс. — Но храбрость без силы — лишь красивая форма отчаяния. Второй удар пришёлся сбоку. Кадзуха заблокировал, но копьё сорвалось с его клинка и прошило стену, будто бумагу. За стеной раздались крики — люди, находившиеся в коридоре, в панике разбежались. Именно в этот момент Кадзуха понял: если бой продолжится здесь, всё здание обречено. — Ты сожжёшь весь квартал! — крикнул он, но Моракс лишь усмехнулся. — Камень не горит. Люди слабы. Дом — это просто камень. Ещё один удар. На этот раз Кадзуха не успел. Копьё полоснуло по его плечу, вспарывая ткань кимоно и оставляя кровавый след. Боль обожгла его, но сознание, напротив, стало кристально ясным. Он закричал — скорее не от боли, а от того, чтобы подстегнуть себя. Катана снова взвилась в воздухе, и на этот раз он вложил в удар всю силу, всю ярость, весь страх, что копился в нём. Клинок и копьё встретились вновь. И вновь здание содрогнулось. На потолке пошла трещина. Сначала одна, потом вторая. Потом разом рухнуло несколько балок. Всё помещение заволокло пылью. Кадзуха отступил, кашляя, глаза слезились. Он едва видел Моракса сквозь облако каменной крошки. Но демон, напротив, двигался так, будто пыль не существовала. Его силуэт казался ещё больше, ещё грознее. И каждое движение копья оставляло в воздухе золотистый след, словно трещины в реальности. — Ты не понимаешь, — сказал он, — у нас с тобой нет настоящей вражды. Я даже не желал бы убивать тебя. Но ты слишком дорог для него. Люцифер хочет твой дар. Поэтому я должен проверить твою стойкость. — Я не игрушка для проверки! — выкрикнул Кадзуха и ринулся вперёд. В этот миг инстинкт спас его. Катана прошла в сантиметре от цели, но Кадзуха резко нырнул вниз и разрезал воздух у ног Моракса. Демон впервые чуть отступил — совсем немного, скорее ради любопытства, чем из страха. Но для Кадзухи это стало глотком надежды. Он сделал ещё рывок, снова удар, снова звон металла. Руки дрожали, плечо горело от боли, но он продолжал атаковать. Снова и снова, пока стены вокруг рушились. Каждый его удар оставлял царапину на древке копья — крошечную, но реальную. — О, так в тебе всё же есть воля к бою, — произнёс Моракс, и впервые его голос зазвучал серьёзнее. — Но воля против вечности — ничто. Копьё двинулось с такой скоростью, что Кадзуха даже не заметил, как его оружие выбили. Катана отлетела в сторону, врезалась в обломки и застряла. А сам Кадзуха отлетел спиной в стену, удар был таким сильным, что пробил её насквозь, и он рухнул в соседнее помещение. Воздух вышибло из груди. Он задыхался, рот наполнился кровью. Пальцы дрожали, он с трудом пытался встать. Моракс шагнул сквозь пролом, его силуэт в облаке пыли выглядел как тень божества. — Подумай, Кадзуха, — сказал он спокойно. — Ты не обязан умирать. Ты можешь просто склониться и использовать свой дар так, как того захочет наш господин. — Никогда… — прохрипел Кадзуха, с трудом поднимаясь на ноги. Он сплюнул кровь. — Мой дар принадлежит только мне. Моракс посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Но лишь на миг. Следующий удар был невыносим. Копьё врезалось в землю прямо перед Кадзухой, и вся улица содрогнулась. Каменные плиты вылетели вверх, здание окончательно сложилось, и весь квартал огласился криками ужаса. Кадзуха оказался под завалом, придавленный деревянными балками. Кровь текла по виску, одежда пропиталась пылью и грязью. Он попытался вытащить себя, но мышцы почти отказали. И тут тень Моракса снова нависла над ним. Демон наклонился и, как ни странно, не добил его. Он просто присел рядом, словно друг, и склонился к самому уху Кадзухи. — Хочешь услышать правду? — прошептал он. — В твоём сердце уже есть тьма. И когда придёт время, ты сам сделаешь выбор. Мы просто подождём. С этими словами он поднялся, легко отшвырнул балку, будто соломинку, и повернулся к разрушенному кварталу. — Ты должен был увидеть, — сказал он, даже не глядя на Кадзуху. — Разница в силе. Это урок. Запомни его. И, не добавив ни слова, пошёл прочь, оставив Кадзуху в руинах. Кадзуха лежал в руинах, его дыхание было прерывистым, а кровь тёплыми каплями стекала по виску. Всё тело ныло, каждый вдох отдавался болью в груди. Но сознание не позволяло отключиться. В голове снова и снова звучал голос Моракса: «В твоём сердце уже есть тьма…» Он хотел встать, но тело отказывалось слушаться. И именно в этот момент он услышал голоса. — Кадзуха! — крикнул знакомый, отчаянный голос. — Кадзуха, чёрт возьми, держись! Из облака пыли выскочил рыжеволосый парень с розовыми глазами — Натаниэль Райдэн. Рядом с ним, как тень, двигался Кай — высокий, крепкий, с чёрными волосами. И чуть позади запыхавшийся, но живой — Куникудзуши. Они втроём выглядели как отряд, готовый броситься в бой. Нат подбежал первым, упал на колени рядом с Кадзухой и осторожно поднял его за плечи. Его пальцы дрожали, глаза метались по ранам. — Боже… ты весь в крови… — прошептал он. — Кто это сделал с тобой?! Кадзуха хотел ответить, но губы едва двигались. Лишь одно имя сорвалось с них: — …Моракс. Куникудзуши застыл. В его глазах мелькнуло всё сразу — и ненависть, и страх, и растерянность. — Он жив? — хрипло спросил Дзуши, поворачиваясь к Нату и Каю. Но ответ пришёл сам. Хотя это было и без того понятно... Взрыв пыли впереди. Силуэт, медленно выступающий из завалов. Высокий, величественный. Копьё всё ещё в руке, и оно светилось мягким золотым светом, словно насмехаясь над хаосом вокруг. — Значит, вот и семья… — произнёс Моракс тихо, но так, что все четверо услышали его. — Дети крови охотников. Как трогательно. Кай мгновенно выхватил из-за спины тяжёлый клинок, широкое лезвие которого сверкнуло в пыли. Натаниэль поднялся, вытянув в руке пистолет. Даже Куникудзуши, шатаясь, но уже готовясь к бою, поднял короткий клинок, зажатый в правой руке. — Отойди от него! — закричал Нат. — Или клянусь, я… — Ты? — Моракс чуть склонил голову набок, и на его губах появилась почти ласковая улыбка. — Что ты сделаешь, мальчик? Трое двинулись вперёд. Но едва они сделали первый шаг — всё изменилось. Моракс поднял взгляд. Всего лишь взгляд. Не удар. Не движение копья. Просто глаза демона — глубоко золотые, холодные, в которых отражалась вечность. И этого хватило. У Натаниэля подкосились ноги. Он упал, прижимая руки к вискам, словно в голове взорвалась тысяча голосов. Кай застыл, его клинок дрожал, но не поднимался. Его тело будто заклинило, а в глазах читался чистый ужас, какого он никогда не испытывал. Куникудзуши закусил губу до крови, пытаясь удержаться, но вскоре тоже рухнул на колени. — Слабо… — прошептал Моракс. — Взгляд. Всего лишь взгляд. И вы уже сломаны. Кадзуха, едва дыша, приподнял голову. — Оставь… их… — выдавил он. Моракс медленно подошёл, присел рядом с ним, снова нависая, как тень вечности. — Я обещал, что не убью тебя сегодня, — произнёс он тихо. — Но твоя решимость забавляет меня. Он склонился ближе. Его губы почти коснулись уха Кадзухи. И голос, глубокий, вязкий, проник прямо в душу: — Ты знаешь, что у тебя нет шанса. Но именно поэтому ты мне интересен. В день, когда выбор станет невыносимым, я вернусь. И тогда посмотрим, кому ты отдашь свой дар. Эти слова обожгли Кадзуху сильнее любого удара. Его сердце сжалось, и он почувствовал, как что-то внутри него треснуло. Моракс поднялся. Его силуэт встал во весь рост, копьё переливалось в руках. Он посмотрел на троих молодых охотников, лежащих и едва дышащих от одного его взгляда. — Сегодня я щадю вас, — сказал он, и в его голосе не было злобы. Лишь бесконечное равнодушие. — Но не заблуждайтесь. В следующий раз я не буду столь великодушен. И он развернулся.Шагнул в пыль. Растворился в воздухе, словно никогда и не существовал. Тишина рухнула на улицу, прерываемая лишь стонами раненых и треском падающих обломков. Натаниэль первым поднял голову. Его лицо было белым, как мел. — Это… это был не человек… даже не демон... — выдохнул он. — Я не… я не смог даже поднять руку… Кай ударил кулаком по земле так, что костяшки расцарапались в кровь. — Чёрт возьми! — рявкнул он. — Одним взглядом! Просто взглядом! Мы ничего не можем сделать против него! Куникудзуши дрожал. Он смотрел на Кадзуху и пытался заглушить дрожь в руках. — Мы… мы едва живы… — прошептал он. — Если бы он захотел… нас бы уже не было. Кадзуха, едва в силах говорить, выдавил: — Он сказал… вернётся… за моим даром… Все трое замолчали. В их глазах было не только потрясение. Там был страх — настоящий, животный. Но и решимость. Они понимали: теперь их враг не просто демон. Это — Моракс. Слуга Люцифера. И он уже отметил Кадзуху.

***

Итэр Люцерн снова сбежал. Это стало для него чем-то вроде привычки — хотя каждый раз сердце замирало от ужаса: а вдруг отец узнает? Но лучше было рискнуть и дышать свободно хотя бы ночь, чем терпеть очередной приступ ярости Кевина Люцерна. Утро тянулось в сером полумраке: в квартале, куда он направлялся, солнце всегда казалось тусклее. Гетто не знало роскоши имперских районов — здесь улицы пахли дешёвой едой, сыростью и табачным дымом. По обшарпанным лестницам сновали подростки, кто-то играл на старом радиоприёмнике, из окон вытекала разношёрстная музыка. Итэр нырнул в знакомый подъезд и быстро поднялся на третий этаж. Дверь квартиры с облупившейся краской, знакомая до мелочей. Он постучал дважды — условный сигнал, придуманный давно. Дверь отворилась почти сразу. — Опять? — голос Сяо был низкий и сухой, словно камень по стеклу. Юноша стоял в тёмной рубашке с высоким воротом, рукава закатаны. Чёрные волосы с бирюзовыми прядями падали на глаза, и в их жёлтых глубинах отражался весь недоверчивый мир. Итэр, впрочем, улыбнулся — натянуто, но всё же. Его длинные светлые волосы были собраны в косу, глаза — янтарные, чуть влажные. Он выглядел уставшим и всё же облегчённым. — Могу я войти? — тихо спросил он. Сяо молча отступил, давая пройти. Квартира встретила холодом и тишиной. Полки с книгами, пара старых гитар в углу, диван, на котором почти всегда спал Сяо, и кухонный стол, заваленный какими-то тетрадями. Атмосфера была строгой, даже мрачной — всё напоминало хозяина. Итэр сбросил пальто, сел на край дивана, и только тогда его плечи заметно поникли. — Он опять… — начал он, но голос дрогнул. — Он снова был зол. Сяо тихо захлопнул дверь и сел напротив, на стул. Его взгляд был колючим, но не равнодушным. — Что на этот раз? — Имперская дипломатия, — Итэр горько усмехнулся. — Принц Николас разнёс его авторитет в прах, и он… он просто срывается. На нас. На его детях. Будто это мы виноваты, что у него всё рушится. Сяо молча слушал. Он никогда не перебивал — и в этом было спасение. Итэр мог говорить сколько угодно, выливая всё, что копилось в груди. — Я не понимаю, — продолжил он, запустив пальцы в косу. — Почему он всегда выбирает нас? Почему не может сорвать злость где-то ещё? Он ведь дипломат, он знает, как держать лицо… А дома — словно другой человек. В комнате повисла тишина. Лишь гул далёкого радио пробивался сквозь стены. — Потому что дома — это единственное место, где он может позволить себе слабость, — наконец сказал Сяо. Голос был хриплый, серьёзный. — Он трус. Слабые всегда ищут тех, кого можно подавить. Итэр посмотрел на друга. Его янтарные глаза блестели от невыплаканных слёз. — А если я не выдержу? — тихо спросил он. — Если однажды я… просто не смогу вернуться туда? Сяо нахмурился. На его лице не появилось жалости — только твёрдость. — Тогда ты останешься здесь, — сказал он просто. — У меня. Эти слова прозвучали тяжело, но в них было что-то ободряющее. Итэр вдруг почувствовал, что его дыхание стало ровнее. Он откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. — Спасибо, Сяо… Итэр глубоко вздохнул и, как бы собираясь с мыслями, начал медленно рассказывать: — Он снова накричал на меня сегодня утром… из-за пустяка. — Его голос дрожал. — Я опоздал на завтрак. Всего на пять минут. Но для него это оказалось трагедией. Он сказал, что я бессмысленный, что ничего не добьюсь, что у него нет сына, а только ошибка судьбы. Сяо сжал руки в кулаки, но не сказал ни слова. Его взгляд был строгим, внимательным — будто он считывал каждое слово, пытаясь понять, где правда, а где боль, рожденная привычкой Люцерна к жестокости. — И потом он… он ударил меня по плечу. — Янтарные глаза Итэра наполнились слезами, но он старался не плакать. — Не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовал его власть… его ненависть. Сяо медленно наклонился вперед, почти шепотом: — Ты не виноват. Итэр поднял на него взгляд, полный сомнения. — Но… я ведь сын его, Сяо. Я должен быть виноват? — тихо проговорил он. — Разве не так устроены все отцы и дети? — Нет, — сказал Сяо резко. — Не все отцы. И уж точно не твой отец имеет право срывать свою злость на тебе. Ты не виноват в его поражениях. Итэр опустил взгляд, сжимая края дивана. Его пальцы дрожали. — Я знаю, что говоришь правильно, но… трудно это почувствовать. Он умный, сильный… и я знаю, что если я не буду осторожен, он может сломать меня окончательно. — Вздох. — А иногда мне просто хочется убежать, навсегда. Сяо сделал шаг ближе. Его взгляд стал более мягким, хотя голос остался ровным: — Ты не один. Я здесь. Даже если весь мир против тебя — я рядом. Итэр почувствовал, как напряжение покидает плечи. Это чувство защиты было почти незнакомым, но очень сильным. — Я хочу быть сильным, — проговорил он, — но иногда просто не хватает сил. Сяо кивнул: — Значит, мы будем сильными вместе. Ты учишься справляться с этим каждый день, а я буду рядом, чтобы подставить плечо. Итэр улыбнулся, впервые за долгое время настоящей улыбкой, без напряжения. Его лицо было светлее, глаза блестели от надежды. — Спасибо, Сяо… Я думал, что никто не поймет. — Я понимаю. И я не позволю ему сломать тебя. Ни сейчас, ни в будущем. Итэр слегка прислонился к нему, почувствовав, как медленно страх отступает, оставляя место теплой уверенности. Сяо, хоть и оставаясь мрачным и сдержанным, позволил себе легкий кивок — как знак того, что он готов защищать друга от всего, что угрожает ему.