Шаг во тьму

Дверь в королевский кабинет распахнулась без стука — Ричард, как всегда, не тратил время на церемонии. Мефистофель, чуть отставая, шёл за ним, привычно закатив глаза от того, что этот визит наверняка закончится очередным спором. — Ваше величество, — начал Ричард сухо, — нам нужно обсудить... Он осёкся. На огромном кожаном кресле, откинувшись почти горизонтально, сидел Нико. Выглядел он так, будто только-только вылез из постели, в руках — телефон, а на лице — сосредоточенное выражение бойца, ведущего смертельный бой. С экрана раздавались истеричные крики и звуки взрывов. — ДА! ЕСТЬ! ЕЩЁ МИНУС ДВА! СОСИТЕ, СУКИ!!! — радостно заорал монарх, ударив кулаком в воздух. Мефистофель опустил глаза, выдохнул и тихо сказал: — О, Дьявол, он опять играет. — В бравл старс, — уточнил Нико, не поднимая взгляда. — И между прочим, я только что добил Корделиусу тысячу кубков. Он наконец оторвался от телефона и с самодовольной улыбкой посмотрел на ошеломлённых товарищей. — Это достижение, между прочим, — добавил он с гордостью. — Прошлый император за всю жизнь такого не смог бы. Ричард побагровел. — Ваше величество, — произнёс он сквозь зубы, — вы — король, а не подросток в школе! — Не вижу противоречия, — лениво заметил Нико и, всё же уловив опасную тень на лице Ричарда, положил телефон на стол. — Ладно-ладно. Говорите. Только быстро. Мефистофель кашлянул, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло: — Мы хотели уточнить финансовые отчёты. По бумагам, казна выросла почти вдвое за сутки. Это... мягко говоря, подозрительно. Нико самодовольно ухмыльнулся, сцепив пальцы. — Ах, это. Да, я приумножил казну. За месяц. Точнее, за одну ночь. — Как? — в один голос спросили Ричард и Мефистофель. — Ну, — начал Нико, театрально потянувшись, — скажем так, я нашёл нестандартный способ инвестирования. Ричард нахмурился, сжав кулаки. — Говорите ясно, ваше величество. Нико выдержал паузу, глядя на обоих с какой-то мальчишеской бравадой. — Через казино. Тишина повисла мгновенно. Где-то за окном шуршали листья. Было настолько тихо, что этот шелест стал отчётливо слышен. — …Что? — выдавил Мефистофель. — Чего-чего ты сделал? — Ричард почти прошипел. — Казино? Государственные средства? — Не государственные! — поспешно возразил Нико. — Ну… почти. Я просто подумал, что нужно быстро увеличить оборот. Всё легально! Ну, почти. Ричард прикрыл лицо рукой. — Почти… Легально… Боже, мы проиграем войну не из-за врагов, а из-за ебучей рулетки! — О, не драматизируй, — отмахнулся Нико. — Я всё рассчитал. У меня была система! — Система?! — Мефистофель чуть не рассмеялся от отчаяния. — В казино?! — Да, система. Я ставил на чёрное, когда выпадало красное, и наоборот. Всё по плану. Ричард, казалось, вот-вот схватится за меч. — Ваше величество, — холодно произнёс он, — если вы ещё раз решите "приумножить казну" подобным образом, я лично на вас в суд подам. Нико обиженно поджал губы, но тут же снова ухмыльнулся: — Но согласись, результат-то впечатляющий. — Впечатляющий, — мрачно повторил Мефистофель. — Особенно если вспомнить, что в следующий раз тебе не повезёт. Нико весело щёлкнул пальцами, поднимая телефон. — Вот поэтому, дорогие мои, я играю не на удачу, а на интуицию. А теперь, если позволите, у меня катка. Теперь буду Сэнди апать... Ричард тяжело вздохнул и, повернувшись к Мефистофелю, буркнул: — Мы все погибнем. Не из-за врагов. Из-за него. Нико, не глядя, махнул рукой: — Эй, давай без пессимизма! Верь в короля и в удачу. Они, как правило, одно и то же. Как только за Ричардом и Мефистофелем закрылась дверь, кабинет погрузился в тишину. Гулкие шаги стихли в коридоре, а Нико, пару секунд сидевший, уставившись в экран, раздражённо вздохнул и выключил игру. — Чёрт, — пробормотал он себе под нос. — Всё настроение отбили... Он лениво пролистал меню телефона и, сам не замечая, как, открыл галерею. Взгляд зацепился за папку с названием "Наоми". Она открылась, и на экране замелькали десятки снимков. Первое фото — он с Наоми на площади Фонтейна. Оба мокрые с головы до ног — явно только что выскочили из фонтана. Наоми смотрит хмуро, щурясь от солнца, а Нико смеётся во весь голос. Смех в тот момент был искренний, заразительный — редкое мгновение, когда не существовало ни дворца, ни войн, ни короны. Следующее — Наоми спит, уткнувшись носом ему в плечо. Мягкий свет ночника выхватывает из тьмы его лицо — спокойное, уставшее, но доверчивое. Нико тогда сделал этот снимок украдкой и потом долго рассматривал, не веря, что человек, способный на такую жестокость в бою, может выглядеть так беззащитно. Ох, сколько же раз Нико копил себя, что Наоми вынужден воевать на этой войне... Дальше — снимок после приёма. Нико в парадной форме, строгий и собранный. А Наоми рядом, в тёмном костюме, насмешливо глядит на него и показывает поднятый большой палец. Взгляд Нико в тот момент выдает всё — и раздражение, и смущение, и скрытое удовольствие. Ещё одно фото — селфи в карамельной лавке. У обоих на губах размазанный шоколад, Нико криво улыбается, а Наоми смотрит с выражением тихой нежности, будто говорит: "Ты идиот, но мой". Каждый раз, когда Нико открывал это фото, ему хотелось распечатать его, но он так и не решался — слишком личное. Самое старое фото было сделано ещё до того, как всё началось. Давно-давно, в особняке Мин Цю. Они оба моложе, проще, чище. Наоми — уже с тем же упрямством в глазах, но ещё без того мрака, что появился потом. Нико — без короны, в простой куртке, с наивной улыбкой, но до ужаса бледный. Тогда он болел СПИДом, и нашли бы не Наоми, то его бы уже давно не было бы в живых. Они стоят рядом, держась за руки. На снимке нет ничего показного, только искренность. И, наконец, последнее фото — то, к которому Нико возвращался чаще всего. Наоми стоит за его спиной, обнимает, уткнувшись лбом в его шею. Лицо Нико наполовину скрыто, но видно главное — как он улыбается, спокойно, почти счастливо. Оно тоже было сделано в особняке Син Цю, но ещё раньше. В тот самый день, когда Чун Юнь принёс в дом промокшего, морально убитого Наоми. Он долго смотрел на это изображение, пока сердце не сжалось от внезапной тоски. Воспоминания нахлынули сразу — запах после дождя, приглушённый смех, короткие поцелуи на бегу. Всё, что казалось бесконечным, теперь оставалось только на этих снимках. — Скучаю, — тихо произнёс он. Экран погас, и в отражении тёмного стекла Нико увидел своё лицо — усталое, чуть потерянное. В этот момент он не выглядел монархом. Просто человеком, который слишком много ставит на карту ради тех, кого боится потерять. Нико всё ещё держал телефон в руках. Последнее фото — Наоми, обнимающий его со спины, — не исчезало из головы. Он провёл пальцем по экрану, словно мог коснуться того, кто сейчас, в этот самый миг, рискует жизнью. В груди неприятно кольнуло. Он знал, что Наоми в Хидзуру. Знал, что операция — не просто сложная, а почти самоубийственная. И знал, что помочь никак не может. Впервые за долгое время на Нико навалилась настоящая беспомощность. Он, король, человек, от решений которого зависели тысячи жизней, не мог сделать ничего, чтобы защитить одного. Самого дорогого. Он сжал кулаки, откинулся в кресле и запрокинул голову, стараясь не дать слезам вырваться наружу. Но они всё равно выступили. Сначала одна, маленька, почти незаметная, потом другая. Он даже не заметил, как заплакал всерьёз — не сдержанно, не благородно, а по-настоящему, как человек, которому больно. — Чёрт… — выдохнул он, проводя рукой по лицу. — Наоми, только не вздумай… И вдруг резкая боль пронзила висок. Всё вокруг дрогнуло, расплылось. Воздух будто сгустился, стало трудно дышать. Нико стиснул зубы, схватился за подлокотник, когда прямо перед ним, среди дрожащего воздуха, проступила знакомая фигура. Эйстин. Тот стоял, как всегда, с прямой спиной, в лохмотьях, с закрытым бинтами лицом. Но даже сквозь проекцию Нико почувствовал исходящее от него давление — холодное, чужое. — Ты… — голос Нико сорвался. — Что ты здесь забыл? Эйс чуть склонил голову набок, заметив мокрое лицо монарха. — Ты плачешь, — просто констатировал он, без тени насмешки. — Заткнись нахуй, — резко бросил Нико, поднимаясь с места. — Это из-за тебя! Из-за всей этой чёртовой операции! Из-за того, что ты опять решил играть в бога! Эйс не ответил. В его взгляде не было ни раздражения, ни вины — лишь усталость, будто он слушал ребёнка, жалующегося на дождь за окном. — Ты хоть понимаешь, — продолжил Нико, повышая голос, — что там сейчас Наоми?! Кадзуха?!Что если, блять, хоть волос упадёт с головы Наоми — я найду способ добраться до тебя, даже если придётся сжечь полмира! — Не придётся, — спокойно произнёс Эйс. — С ним всё будет хорошо. — Да пошёл ты нахуй! — сорвался Нико. — Тебе наплевать! Ты всех используешь, как пешек! Эйс медленно вздохнул. — Возможно, — произнёс он тихо. — Но результат оправдает всё. Даже боль, даже потери. Поверь, когда всё закончится, ты поймёшь, зачем я делаю то, что делаю. Нико шагнул к нему, хотя знал — перед ним всего лишь проекция. — Ты чудовище, Эйстин, — прошептал он. — И я ненавижу себя за то, что позволил тебе так высоко подняться. Ненавижу за то, что до сих пор верю тебе... На мгновение в глазах Эйса мелькнуло что-то человеческое — тень сожаления, почти незаметная. — Не верь мне, — тихо ответил он. — Просто помни: я не дам Наоми в обиду. Он под моей защитой. Связь начала рваться. Образ Эйстина потускнел, словно растворяясь в воздухе. Последние слова прозвучали глухо, как сквозь стекло: — Всё будет так, как должно. И проекция исчезла. Нико остался один в тишине кабинета. Боль в висках стихла, но внутри стало ещё тяжелее. Он опустился обратно в кресло, прижал ладони к лицу и, не сдержавшись, тихо прошептал: — Эйс… если ты солгал... я тебе этого не прощу.

***

Гул двигателей заполнял салон самолёта ровным, убаюкивающим звуком. За окном — серое небо, блеклые полосы облаков и линия горизонта, светящаяся восходящим солнцем. Внутри — мягкий свет, запах кофе и металла, тишина, нарушаемая только негромкими голосами членов отряда. Самолёт был военным, переделанным под транспортный, но в нём всё ещё сохранялась некая уютность: узкие проходы, складные столики, кресла с ремнями. Кадзуха и Наоми устроились рядом, за небольшим столом, где кто-то когда-то забыл коробку с настольной игрой. Они раскрыли её, достали фигурки, карточки, и вскоре между ними разгорелась тихая партия — неожиданно азартная, почти домашняя. — Ты мухлюешь, — сказал Наоми, прищурившись. — Ничуть, — отозвался Кадзуха, передвигая фишку. — Просто ты не умеешь стратегически мыслить. — А ты слишком уверен в себе. — Это не уверенность, это опыт. Наоми хмыкнул, но усмехнулся, не отводя взгляда от поля. Игра быстро превратилась в обмен подколками — сдержанными, почти братскими, но в глубине их слов чувствовалось нечто мягкое, доверительное. — Ну, признавайся, — начал Наоми, скрестив руки. — Как вам там, с Дзуши? Живёте душа в душу или всё ещё спорите, кто утром встаёт первым? Кадзуха усмехнулся, покачал головой. — Мы не спорим. Просто он всегда встаёт первым. А потом жалуется, что я сплю, как убитый. — Мило. — Наоми улыбнулся, двигая свою фишку вперёд. — Знаешь, Нико то же самое говорит обо мне. Хотя я подозреваю, он не спит вообще. Всё время что-то считает, пишет, строит планы... Теперь он редко бывает беспечным. — Король, — отозвался Кадзуха, словно это объясняло всё. — У него теперь слишком много ответственности. — У него слишком много тревоги, — поправил Наоми. — Иногда мне кажется, что он просто прячется за этой короной. Ему бы иногда просто... выдохнуть. Кадзуха посмотрел на него внимательнее. — А ты любишь его? — спросил тихо. Наоми замер, потом, не поднимая глаз, чуть улыбнулся. — Люблю. Не потому, что он король. Даже не потому, что он — Нико. Просто потому, что... без него я уже не я. — Он перевёл взгляд на Кадзуху. — А ты? Кадзуха не стал притворяться, что не понимает, о ком речь. — Дзуши — как буря, — сказал он после паузы. — Иногда я ненавижу его упрямство, его язвительность, его привычку лезть на рожон. Но без этого… без него — пусто. Он делает меня живым. — Понимаю, — тихо сказал Наоми. — Любовь — странная штука. Особенно, когда вокруг рушится мир. — Особенно тогда, — согласился Кадзуха. — И, пожалуй, только тогда она и настоящая. На миг между ними установилась тишина — не неловкая, а тёплая, будто за спиной не ревели двигатели, а где-то вдалеке потрескивал камин. Где-то за спиной слышался тихий смех — Куникудзуши и Чун Юнь. Молодой экзорцист что-то рассказывал, время от времени смеялся и заставлял даже Райдэна улыбнуться. Их разговор звучал, как лёгкое дыхание перед бурей. — Знаешь, — сказал Наоми, крутя фишку между пальцами, — я рад, что мы все снова вместе. Пусть и ненадолго. — Ненадолго — не значит впустую, — ответил Кадзуха. Наоми посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, потом тихо рассмеялся. — Ты всегда был ужасно серьёзен. — Кто-то же должен компенсировать вашу беспечность, — парировал Кадзуха. — Может быть, — Наоми поднял взгляд на серое небо за иллюминатором. — Но знаешь… иногда стоит позволить себе немного не думать. Хотя бы в такие минуты. Кадзуха посмотрел туда же — на облака, на редкие проблески света — и впервые за долгое время позволил себе расслабиться. Хоть на пару минут. Пока ещё можно. Игра подходила к концу — фишки теснились на поле, и Кадзуха как раз собирался сделать решающий ход, когда вдруг сквозь шум двигателей прорезался острый, неестественный звон. Наоми дернулся, схватившись за виски, и в тот же миг Кадзуха ощутил то же самое — будто кто-то вбил в череп раскалённый клинок. — Что за… — успел выдохнуть Наоми, прежде чем воздух вокруг стола начал дрожать. Из тонкого мерцания вырастала фигура — сначала расплывчатая, безликая, затем всё более чёткая. Линии лица, белёсые волосы, знакомая, тревожно-спокойная улыбка. Эйстин. Только не живой, а словно сотканный из света и пепла — полупрозрачный, не касающийся пола. Он сидел напротив них, будто был здесь всегда, с ленивой грацией потянул к себе фишку и передвинул её одним лёгким движением пальца — хотя пальцы, по сути, даже не существовали. — Не пугайтесь, — сказал он негромко, почти устало. — Я не могу долго держать связь. Просто... захотел поговорить. Без повода. Без цели. — Без цели? — резко перебил Наоми. — Ты выжигаешь города и убиваешь всех подряд, но это "без цели"? Эйс не ответил сразу. Лишь покосился на фигурку в центре поля и двинул её дальше, словно сам разговор был для него просто частью игры. — Всё не так просто. — О, конечно, — хмыкнул Кадзуха. — У тебя всегда не так просто. То союзников бросаешь, то щадишь Люцифера, хотя мог прикончить его на раз два, то исчезаешь на месяцы. Может, хоть раз скажешь, что ты творишь? — Я делаю то, что должен, — спокойно ответил Эйстин. — И неважно, что именно. Важно — ради кого. Наоми вскочил, сжав кулаки, но его рука прошла сквозь призрачное тело брата, оставив лишь дрожь воздуха. — Ради кого?! Ради себя? Ради своих амбиций? — его голос дрожал от злости. — Или ради всех нас, чтобы потом похоронить вместе с Дикими Землями? Эйс поднял взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни жалости — только странное, глубокое понимание. — Ради тех, кого я всё ещё способен любить, — сказал он тихо. — Даже если они этого не поймут. Кадзуха замер. Слова застряли в горле — слишком много боли, слишком много вопросов, на которые он и сам не хотел слышать ответов. Эйс медленно вытянул руку — или её подобие — и сделал почти детский, до странности нежный жест. Провёл по воздуху над их головами, словно гладил обоих сразу. — Вы слишком много берёте на себя, — сказал он, тихо, почти с печальной улыбкой. — Иногда лучше не знать, чем знать. Наоми хотел что-то сказать — крикнуть, остановить, — но воздух вокруг уже начинал рябить. Призрачное тело Эйстина рассыпалось золотыми искрами, будто кто-то дунул на тлеющий пепел. Через секунду его не стало. Салон снова наполнился гулом двигателей. На столе остались разбросанные фишки, и среди них — одна, передвинутая последним касанием Эйстина. Фишка, которую никто из них не осмелился вернуть назад. Наоми откинулся на спинку кресла, тяжело дыша. — Он… он всё ещё наш брат, — сказал он хрипло. Кадзуха долго смотрел на поле, потом ответил. — Конечно. Но я не уверен, что он всё ещё на нашей стороне... Кадзуха молчал долго. Самолёт летел ровно, двигатель гудел размеренно, но в голове у него всё гремело, как шторм. Эхо голоса Эйстина не уходило — оно будто отпечаталось на внутренней стороне черепа, вместе с тем взглядом: усталым, бесконечно спокойным, почти нечеловеческим. Он потер виски, пытаясь собрать мысли, и тихо сказал, не глядя на Наоми: — Знаешь… я не могу избавиться от ощущения, что он становится таким же, как Грешники. Мы с Дзуши однажды столкнулись с одним на севере... Это ведь безмозглая тварь, одержимая местью. — Кадзуха поднял глаза, и в них мелькнуло тревожное, даже почти отчаянное выражение. — Слишком много силы, слишком мало границ. И наш Эйс движется к тому же. И вот это... спокойствие. Как будто он уже перестал быть человеком. Наоми посмотрел на него внимательно, без осуждения, но с твёрдостью, к которой Кадзуха привык. — Нет, — сказал он после короткой паузы. — Эйс не Грешник. И не станет им. — Ты не можешь этого знать, — тихо возразил Кадзуха. — Он меняется. То, что я видел сейчас… это не просто сила. Это что-то иное. — Именно, — кивнул Наоми. — Не просто сила. Он на мгновение замолчал, будто собирался с мыслями, потом продолжил уже тише: — Когда я впервые ощутил ангельскую энергию, она обожгла меня изнутри. Всё тело тряслось, я едва не умер. Но в момент, когда я после этого коснулся Эйстина… — он сжал пальцы, глядя куда-то в сторону иллюминатора, — я почувствовал нечто внутри него. Не как силу. Не как тьму. А как живое присутствие. Будто кто-то смотрел изнутри него — не злой, не добрый. Просто... древний. Как сама основа жизни. Кадзуха нахмурился. — Ты хочешь сказать, что в нём кто-то есть? Наоми отрицательно качнул головой. — Нет. Скорее, что-то. Оно не управляет им, не говорит за него. Это не паразит и не демон. Это скорее… спутник. Как дыхание, которое невозможно заметить, пока оно не начинает гореть. Кадзуха долго молчал, переваривая сказанное. — Тогда выходит, мы даже не понимаем, с чем имеем дело. — Да, — согласился Наоми. — Но одно я знаю точно. Если бы это было зло, Эйс бы не смог его удержать. Оно бы поглотило его давным-давно. Он посмотрел на брата и вдруг добавил мягче, почти с теплом: — Он всё ещё сражается, Кадзуха. Просто теперь — не только с врагами, но и с тем, что внутри. Кадзуха кивнул, но взгляд его оставался тревожным. Он снова посмотрел на поле настольной игры, где фишка Эйстина всё ещё стояла особняком — как метка на линии, за которой всё меняется. — Тогда надеюсь, — тихо сказал он, — что этот кто-то внутри него сражается на той же стороне, что и мы.

***

Белые стены госпиталя растворялись. Не таяли — именно растворялись, будто ткань реальности пропитали кислотой. Эйс сидел на кровати, не моргая, глядя в одну точку на стене. Сначала там было просто пятно от влаги. Потом оно стало дышать. Сначала медленно, как лёгкие спящего, потом — судорожно, прерывисто, будто кто-то с другой стороны стены задыхался. — Прекрати, — выдохнул Эйс, не узнавая собственного голоса. Пятно послушно застыло. Но в тишине всё равно остался звук дыхания. Не его. Он зажмурился — и увидел глаза. Тысячи, миллионы, бесконечное количество глаз. Они были и под кожей, и в воздухе, и внутри головы. Некоторые смотрели с любопытством, другие — с ненавистью, третьи — просто смотрели. Без эмоций. Как зеркало, отражающее саму суть. — Прекрати, — повторил он, и на этот раз нечто внутри засмеялось. Не громко — скорее как отголосок смеха, который однажды был его собственным. В ушах зашумело. Голоса сливались в шорох, в шелест, в низкое гудение, которое становилось всё громче. Эйс прижал ладони к вискам, но звук не стих. Наоборот — стал ближе, глубже, проникая под кожу. "Ты не можешь их спасти." "Ты сам их погубишь." "Ты уже начал." Он вскочил, отшвырнул костыль — тот со звоном упал на пол, превратившись в змеиное тело, скользнувшее под кровать. Эйс задыхался. Воздуха будто не было, а его собственные мысли — чужие. Он видел себя — стоящего посреди поля, усеянного телами. Лица без глаз, без ртов. У всех — его отпечатки на груди. "Это твоя работа, Эйстин." "Ты — инструмент очищения." Он хотел крикнуть, но изо рта вместо звука вырвалось сияние — холодное, белое, как из трещины в небе. Оно прорезало пространство, разделяя всё вокруг на две половины: живое и мёртвое. — Хватит! — рявкнул он, и всё остановилось. Мир содрогнулся, будто от мощного удара. Глаза исчезли. Осталась лишь тишина и капанье — где-то вдали, из разбитой капельницы. Эйс стоял посреди палаты, сжимая голову руками. Его дыхание постепенно выравнивалось. И тогда он услышал её. Не голос. Не шёпот. Присутствие. Оно было мягким. Не как раньше — навязчивым или враждебным, а будто… сочувствующим. Он почувствовал, как в груди зарождается нечто, похожее на пульс — не его собственный. С каждым ударом этот ритм выравнивал его дыхание, возвращал зрение, возвращал себя. — Ты… — выдохнул Эйс, — ты всё это время был здесь. Ответа не последовало. Только тихая волна тепла прошла по телу, растворяясь в каждом нерве. И тогда Эйс улыбнулся. Не от облегчения — от понимания. Он наконец понял, что это не безумие. Это связь. Сила, которой он раньше боялся, теперь дышала в унисон с ним. Он выпрямился. Рана на ноге горела, но боль больше не имела значения. Мир стал ясным, как после долгого дождя. Все звуки обострились: капанье воды, стук сердца, гул машин за окном. Всё это — музыка жизни. — Хорошо, — произнёс он почти спокойно. — Если ты со мной — тогда мы закончим это вместе. Он поднял руку. Вокруг неё вспыхнула светлая дуга, будто сама реальность треснула и дала ему доступ к своей основе. В воздухе запахло озоном. Пространство вокруг кровати выгнулось, стены дрогнули, лампа ослепительно мигнула и взорвалась, осыпав всё искрами. Эйс вдохнул и медленно выдохнул. В этот момент он стал центром — не госпиталя, не города, а чего-то большего. Той линии, где божественное и человеческое соприкасаются и перестают быть разными. — Время пришло, — сказал он. — Через несколько часов кровь смоет ложь. Он шагнул к окну, посмотрел на темнеющий горизонт, где уже маячили силуэты сторожевых башен. И впервые за долгое время его взгляд был совершенно ясен. Безумие ушло. Осталась решимость. Он был готов — не просто к битве, а к тому, что за ней. Эйс встал у окна и посмотрел на спящий город. С высоты госпитального крыла Хидзуру казался безмятежным — огни улиц, стража у ворот, звон колокольчиков на храмовых башнях. Всё это выглядело почти красиво. Почти. Но он знал, что под этой оболочкой живёт гниль. И скоро — если всё сложится так, как он задумал — Хидзуру станет первой трешиной в этом мире. Он провёл пальцами по холодному стеклу. На кончиках чувствовалось лёгкое вибрирование — не звуки, а отклик того, что он носил внутри. Сердце Нибелунга. Когда-то оно принадлежало Королю-дракону. Его пульс звучал не как человеческий — глубже, громче, древнее. В каждом ударе была память эпох, когда драконы правили морями и небом, когда мир ещё не был скован догмами небожителей. Теперь этот пульс бился внутри него. Сердце давало власть. Оно позволяло слышать их дыхание — тех, кто спит. Тысяч. Сотен тысяч. Миллионов. Спящие в каменных недрах, внутри стен империи, в горах, на океанском дне — драконы древнего мира. Их сны, как шёпоты, проходили через кровь Эйса, через его разум. Но они не пробуждались. Он мог чувствовать их, звать — но не разбудить. Эйс опустил взгляд, сжимая кулаки. Второй ключ он уже обрел. Лучезарность — не сила, а живое существо, древнее, чем само понятие света. Оно связало его с Ирминсулем — древом, из чьих корней течёт сама память мира. Благодаря этому Эйс видел то, что было забыто: как небо треснуло впервые, как боги отняли у драконов власть, как Ренд, первый король людей, запечатал тех, что остались в живых после Войны Ангелов. Он видел, что его собственная душа была соткана из их пепла. Но одного не хватало. Он чувствовал это, как зияющую дыру в себе. Чтобы запустить Крах Небес — последний акт, когда огнедышащие легионы пробудятся, и мир затрещит по швам от их мощи, — ему нужна кровь. Не простая. Кровь рода Ренд. Та самая, что замыкала печать. Та, что может её снять. Он смотрел на свои ладони, исполосованные шрамами, и в который раз убедился: его кровь — не та. Она носит след Дракона, но не потомка королей. Без последнего компонента сердце Нибелунга останется мёртвым ядром, а не живым двигателем. — Кровь Ренд, — прошептал он, — последняя печать. Дотторе знал. Этот проклятый человек знал об уравнении, о структуре древних печатей, о геномах древнего королевского рода. Он был единственным, кто понимал, как их можно воспроизвести. Дотторе пообещал помочь. Конечно, не бесплатно. Он, как всегда, действовал не ради выгоды, а ради любопытства. Ему был нужен результат — увидеть, что произойдёт, если Эйс нарушит баланс мира. Что станет с небожителями, с материей, с самим временем. Он не верил в судьбу. Но верил в эксперименты. Эйс усмехнулся. Он прекрасно понимал, что доктор его предаст. Но это не имело значения. Главное — забрать его. Пока Отто, Хидзуру и Совет не поняли, кто у них под боком. Он снова посмотрел на город. Ночь медленно прояснялась. Издалека доносился звук барабанов — банкет, парад, чужое веселье. Пусть празднуют. Пусть верят, что завтра их мир останется прежним. Он шагнул назад, сжал ладонь — в воздухе отозвался слабый треск, как будто сама реальность хрустнула под его пальцами. Перед ним вспыхнула слабая проекция — карта госпиталя, улиц, дворца, где завтра соберётся элита. Отметка "Дотторе" мерцала ровно, будто пульс. — Ты нужен мне живым, — произнёс Эйс тихо. — Хотя бы на немного. Он закрыл глаза. Внутри снова заговорили драконы — их дыхание стало ровным, почти умиротворяющим. И в этом хоре он слышал ответ: "Когда падёт последняя печать — мы проснёмся." Эйс улыбнулся. — Скоро. Он подошёл к зеркалу, поправил бинты, словно надевая маску. В отражении на миг мелькнули чешуйчатые контуры крыльев, но он моргнул — и их не стало. Всё. Завтра он освободит доктора. А потом — весь мир.

***

В салоне самолёта стояла ровная, чуть гудящая тишина. Турбины глухо урчали, будто убаюкивая пассажиров, но никто не спал. Каждый из них был по-своему напряжён, сосредоточен, словно за металлическими стенами уже ждал враг. Кагэхару сидел напротив Джошуа, держа в руках металлическую флягу. Пальцы его были обожжены — следы адового пламени, которым он так давно пользовался, что уже не замечал боли. Он глотнул и, как будто невзначай, произнёс: — Знаешь, брат... — Он усмехнулся, покачивая флягу. — Чувствую, не за горами день, когда род Каэдэхара снова даст ветви. Джошуа, который до этого задумчиво смотрел в иллюминатор, повернул голову и вскинул бровь. — Ветви, говоришь? — А почему нет? — Кагэхару явно оживился. — Сколько нас уже было? Я, ты, Роуз, Кадзуха, Наоми, Эйстин, Кай… Целая череда. Да, мы поредели, но не исчезли. А теперь, когда я… — он осёкся на секунду, будто подбирая слово, — скажем так, научился держать под контролем своё пламя, думаю, можно и о будущем подумать. Джошуа тихо засмеялся. Сначала просто хрипло, потом всё громче — смех стал почти истеричным, не от веселья, а от того, как нелепо звучала эта фраза. — Будущем? — переспросил он, вытирая уголок глаза. — Кагэ, ты серьёзно? Кагэхару нахмурился. — Более чем. Что смешного? Мы можем восстановить семью, возродить то, что потеряли. Я — всё ещё человек. Ад не забрал у меня этого. — Не забрал? — Джошуа усмехнулся, но уже без смеха в голосе. — Брат, ты давно в зеркало смотрел? Кагэхару не ответил. Он лишь молча посмотрел на руки. Кожа — испещрённая трещинами, будто прожжённая изнутри, в глубине которых тлел неугасающий огонь. От него шёл слабый жар — не метафора, а реальное, почти осязаемое тепло. — То, что ты видишь — оболочка, — произнёс он глухо. — Сущность — внутри. — Внутри, да, — мягко сказал Джошуа. — Вот только внутри теперь не человек. Там — пламя. Оно может жить, воевать, сжигать... но не любить. Не создавать. Не растить. Он замолчал, словно подбирая слова. — Мы, Кагэ, уже не те, кто способны что-то "продолжить". Ни ты, ни я. Мы — остатки. Пепел того, что когда-то называлось семьёй Каэдэхара. Кагэхару сжал кулаки. Джошуа посмотрел на брата и впервые за долгое время его голос прозвучал не раздражённо, не устало — просто тихо и по-человечески: — Мы воюем слишком долго, Кагэ. Мы давно не живём, а только горим. И всё, чего мы касаемся, рано или поздно превращается в пепел. Кагэхару ничего не ответил. Лишь отвёл взгляд, глотнул из фляги и уставился в чёрное окно, где отражались только они двое — один с обожжёнными руками, другой с мёртвой тоской в глазах. Молчание затянулось. И только двигатель самолёта, ровный и холодный, напоминал, что мир всё ещё движется вперёд, даже если у них обоих дороги давно ведут в никуда. Кабина самолёта наполнилась мягким, мерным гулом. Все уже успели немного освоиться в полёте — кто-то дремал, кто-то просто молча смотрел в иллюминатор. Лишь Кагэхару и Джошуа продолжали беседу, сидя напротив друг друга. Разговор шёл всё о том же — о семье, о будущем рода Каэдэхара, о его "возрождении". — Вот увидишь, — с уверенностью сказал Кагэхару, откинувшись в кресле, — у нас всё ещё есть шанс. Наши дети продолжат то, что мы начали. Род Каэдэхара не исчезнет. Джошуа посмотрел на брата устало, но с лёгкой улыбкой. — Ты об этом серьёзно, да? — Конечно, — с пылом ответил Кагэхару. — Кадзуха, Наоми, Эйстин… да и Кай, сын Роуз. Молодые, сильные. Им только дай возможность — и род продолжится. Джошуа не удержался и хмыкнул. — Продолжится, говоришь… — А что? — Кагэхару нахмурился. — Они ведь кровь Каэдэхара. Всё в порядке. — Ну, — Джошуа прищурился, подбирая слова, — скажем так… Не уверен, что кто-то из них вообще задумывается о продолжении рода в том смысле, о котором ты говоришь. Кагэхару моргнул. — В каком ещё смысле? — Ну… — Джошуа склонил голову набок, стараясь не засмеяться. — Просто… они как-то... не по тому адресу интерес проявляют. — Не по какому? — всё ещё не догонял Кагэхару. — Не по женскому, — спокойно ответил Джошуа. Тишина. Мотор ровно урчал, пока до Кагэхару медленно доходил смысл сказанного. Он открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл. — Погоди… ты хочешь сказать, что… — он ткнул пальцем в сторону салона, где за соседним столом сидели Кадзуха и Наоми, что-то оживлённо обсуждая. — Что они... — Ну, — пожал плечами Джошуа, — не скажу, что это секрет. Наоми с Нико уже давно как пара. Кадзуха — с Дзуши. Эйстин с Хэйдзо, Кай вроде с Натаниэлем. — С кем?! — Кагэхару чуть не вскочил с места, грохнув по столу ладонью. Пассажиры уставились на него, а он, не обращая внимания, громогласно спросил: — Эй, Кадзуха! Наоми! Это правда, что вы… эм… не по женщинам?! Наоми, не поднимая глаз от настольной игры, спокойно ответил: — Ага. Кадзуха чуть замялся, но потом, пожав плечами, добавил: — Ну… бывает. Кагэхару застыл. — Бывает?! — переспросил он, хватаясь за голову. — Так кто же род продолжать-то будет?! Наоми небрежно подбросил игральную кость. — Может, ты, батя. — Я?! — Кагэхару возмущённо ткнул пальцем в грудь. — Мне, между прочим, под шестьдесят и я горю изнутри! — Ну вот и подогрев есть, — невозмутимо заметил Наоми. Джошуа не выдержал — расхохотался. Смех у него был искренний, почти детский. — Вот, видишь, — сказал он, вытирая глаза. — А ты всё про "ветви" рода. У нас, Кагэ, не ветви — сплошной фейерверк. Кагэхару уставился на него с мрачным видом. — Смешно тебе, да? А я, между прочим, переживаю за будущее! — Будущее у них есть, — ответил Джошуа мягко, всё ещё улыбаясь. — Просто не то, которое ты себе представляешь. Кагэхару откинулся на спинку кресла, тяжело вздохнул и пробормотал: — Я всё-таки старею... совсем не понимаю это поколение. Наоми, не поднимая глаз от игры, бросил: — Не переживай, батя. Главное — любить кого хочешь. А род… переживёт как-нибудь и без твоих планов. Самолёт летел дальше, а Кагэхару, уткнувшись в ладони, тихо бурчал себе под нос: — Нет, ну как так… все… ВСЕ... Джошуа, сдерживая улыбку, только похлопал брата по плечу. — Привыкай. И не надо на меня так смотреть! Ну пожалуйста...