Шаг во тьму

Серое предрассветное небо Рейна висело над взлётной полосой — густое, мрачное, даже более мрачное чем обычно. Фонари на площадке светили блекло, свет утопал в лёгкой измороси. Воздух был пропитан запахом керосина и сырой земли — запахом дороги, которая редко кончается там, где ждут. Кадзуха стоял, привалившись плечом к перилам стоянки, и смотрел, как техники медленно готовят транспорт. Куникудзуши стоял рядом, засунув руки в карманы плаща и притопывая носком ботинка по бетонной плите. Ни один из них не произнёс ни слова — не из-за неловкости, а потому что не было нужды. Молчание само по себе стало их способом успокоится перед большой бурей. Первым показался Кай. За три года он сильно изменился — стал массивнее, суровее, шрамов на теле прибавилось, и глаза больше не блестели тем лукавым светом, каким они светились раньше. В его походке чувствовалось что-то тяжёлое, вязкое — опыт человека, слишком много раз смотревшего на смерть и слишком часто ускользавшего от неё. Следом вышел Натаниэль. Волосы отросли до плеч, на этот раз они были аккуратно убраны в низкий хвост. Он выглядел спокойным, собранным, но где-то под этим спокойствием ощущалось что-то иное — усталость, которой он не позволял прорваться наружу. Его взгляд задержался на Куникудзуши, он коротко кивнул, но не сказал ни слова. Слов, казалось, сегодня у всех было в дефиците. Чун Юнь появился чуть позже всех — с привычной спокойной улыбкой и неожиданной лёгкостью. Он действительно изменился: изнутри шёл какой-то тёплый свет. Будто всё, что его когда-то терзало, исчезло. Он подошёл к Кадзухе и хлопнул того по плечу. — Давненько не виделись, — сказал он с каким-то почти домашним теплом. — В ты всё такой же задумчивый... Ничего не меняется. Кадзуха впервые за утро улыбнулся. — А ты, похоже, наконец-то счастлив. — Ага, — кивнул Чун Юнь, глядя куда-то в небо. — Есть такое... Джошуа стоял чуть в стороне, опираясь на перила. Волосы его поседели, плечи стали сутулее, но в глазах всё ещё теплилось то же пламя — упрямое, тяжёлое, как у тех, кто слишком многое потерял, но отказался сдаться. Кагэхару пришёл последним. С ним будто вошла тень — не физическая, а ощутимая. От него шла какая-то давящая энергия, —сухое, мертвящее тепло. Кадзуха сразу понял, что это адово пламя, о котором шептались охотники. Отец выглядел сильнее, но и страшнее: кожа чуть потемнела, глаза блестели, будто внутри них отражалось пламя. Между ними повисло неловкое молчание. — Не думал, что придёшь, — тихо сказал Кадзуха. — Я должен был, — ответил Кагэхару коротко. — Это не долг. Это необходимость. Кадзуха ничего не ответил. Просто кивнул и отвернулся. Пока остальные обсуждали маршрут, он с Куникудзуши отошёл к краю площадки. Дзуши закурил, прикрыв ладонью огонёк, и протянул сигарету Кадзухе. Тот отказался, но остался рядом, глядя, как тонкие струйки дыма растворяются в тумане. — Нервничаешь? — тихо спросил Куникудзуши. — Нет, — соврал Кадзуха. — Просто думаю. — О чём? Кадзуха не ответил сразу. Лишь навалился локтями на ограду. — О всех, — наконец сказал он. — Каждый раз, когда мы собираемся вот так, кто-то не возвращается. Куникудзуши усмехнулся, но мягко. — Ты опять что-то видел? — Видел, — признался Кадзуха. — И не хочу об этом думать. Куникудзуши положил руку ему на плечо и чуть сжал его. — Тогда не думай. Пока жив — живи. Я рядом, понял? Кадзуха перевёл на него взгляд и слабо улыбнулся — коротко, едва заметно, но искренне. — Понял. Спасибо, Дзуши. — Вот и славно, — выдохнул тот, и их руки на мгновение переплелись, будто случайно, но на деле — очень осознанно. Тишину разорвал весёлый голос: — Нашли где прятаться, влюблённые! К ним подошёл Чун Юнь — бодрый, в своём привычном голубом пальто, с рюкзаком за спиной. Его взгляд был тёплым, без намёка на насмешку. — Слушайте, я правда рад вас видеть, — сказал он. — Всё кажется, что эти вылазки — последние. А потом… снова встречаемся. Может, на этот раз всё закончится хорошо? Куникудзуши улыбнулся, но не ответил. Кадзуха лишь вздохнул: — Надеюсь... На миг в воздухе повисло странное спокойствие — почти уют. Все заняты подготовкой, шаги, голоса, запах кофе от автомата — будто обычное утро, а не начало рискованной операции в сердце вражеской страны. И вдруг сквозь гул аэропорта пронёсся новый звук — лёгкие шаги. Повернувшись, Кадзуха увидел Наоми. Он шёл быстро, неся за спиной лёгкий клинок, в плаще, блестящем от дождя. Ветер взъерошил волосы, лицо — усталое, но сосредоточенное. Его глаза горели тем самым огоньком, что всегда появлялся у него перед боем. Он остановился перед ними, тяжело выдохнул и, глядя прямо на брата, сказал: — Простите за опоздание. Было… кое-что, что нужно было закончить. — Королю отсасывал? — усмехнулся Куникудзуши. Наоми скользнул взглядом по всем — по Джошуа, по Кагэхару, по Чун Юню, по Кадзухе. На нем он задержался чуть дольше, чем нужно. — Тебя это волновать не должно, Райдэн. И все, как по команде, почувствовали, что именно с этого момента миссия действительно началась. Наоми и Куникудзуши не могли не поругаться... Перекат смеха, грубый и горячий, разрезал воздух: Дзуши первым начал словесную перебранку — коротко, дерзко, с той самой ниткой грубого юмора. — Ну и ну, — проворчал он, делая низкий поклон Наоми. — Наш ангелочек сегодня задержался. Опоздал — теперь будешь платить мне за кофе. Наоми ответил ему в том же духе, глаза искрились. Его голос был тих, но каждый выпад попадал аккуратно, будто клинок: — А какая разница? Даже если бы я не опоздал, ты всё равно выебешь весь план, как обычно, в потом будешь сидеть где-нибудь в кустах, дрожать и ждать спасения. — Подумаешь, — Дзуши отмахнулся. — Твоя рожица и твои крылья — одно и то же — сплошная показуха. — Ха! — Наоми фыркнул. — Значит письками мериться будем? Только приготовься, что я тебя заткну нахуй. — Чем ты там мериться собрался? Стручком своим? Они перешли к привычной игре — жесткие шутки, крепкие слова, та самая словесная "качка", где грубость смешивалась с приязнью и уверенностью, что ни один выпад не перейдёт черту. Это был их ритуал перед боем: выброс адреналина словом, чтобы он не прорвался позже действием. Но именно в тот момент, когда ставки слов стали особенно грубыми и сцена уже накалялась до предела, Кадзуха поднял ладонь. Хватило одного взгляда — спокойного, но твёрдого — чтобы оба замолчали. — Хватит, — сказал он тихо. — Есть дела поважнее. Наоми выдохнул и, улыбнувшись краями губ, моментально переключился в рабочий режим. Впрочем, в голосе всё ещё слышалась насмешка: он наслаждался моментом, когда мог быть властным и при этом оставаться собой. — Ладно. Слушайте внимательно. Я держал этот план в голове, — начал он, быстро пробегая глазами по всем присутствующим. — Это не рандомная штурмовка. Это минимально необходимая операция, чтобы вытащить разведотряд с минимальными потерями. Мы берём Эйстина тихо — но с возможностью громкого ответа, если что-то пойдет не по сценарию. Он сделал шаг к оборудованной карте города Хидзуру, достал маркер и стал очерчивать линии. — Ввод разделён на три фазы. Он замолк, чтобы убедиться, что все смотрят, и продолжил, размеренно и чётко: — Первая фаза: "Завеса". Чун Юнь и Натаниэль — вы делаете маскировку. Юнь — твоя энергия Ян может создать локальную аномалию, которая временно накроет всех паранормальных сенсоров. Нат — ты под это дело заходишь в сеть контактов, распускаешь слухи, переводишь подозрение на эту зону, — Наоми тыкнул пальцем в сектор, противоположный от зоны входа, — чтобы снизить внимание стражей. Это даст нам половину часа на точную подачу. Чун Юнь кивнул, улыбка не сходила с его лица, он уже считал детали в уме. Натаниэль посмотрел хмуро, но с готовностью. — Вторая фаза: "Вход". Кай — ты ведёшь ударную группу. Твой опыт — не для красоты: ты прорвёшь кордон, но не для прямого столкновения. Ты ставишь гео заслонку на подходах, отрезая подкрепления противника, давая нам коридор. Джошуа — ты с тыла, управляешь морем, принимая на себя любые морские манёвры. Элиас — ты в резерве, ты — наше "чудо"; если что-то пойдёт не так, твой дракон — не первый инструмент, который мы бросим в бой, но самый устрашающий: его задача — открыть нам коридор для эвакуации в случае чего-либо. Все молча прорабатывали картинку: каменный заслон, буйство моря, колоссальный дракон — всё должно было сработать как часы. — Третья фаза: "Вынос". Кадзуха и я — идём на вот эту точку. Хэйдзо клянётся, что наш чёртов суецидник будет здесь, — Наоми указал на точку, подписанную как Дворцовая площадь. — Мы ориентируемся на кодовые сообщения, которые Эйстин обычно шлёт перед операциями: короткий набор стмволов, которые Хэйдзо шифрует на базовом уровне. Если мы получим подтверждение от детектива, тогда выдвигается Куникудзуши, отец и я. Тащим Эйстина к точке эвакуации; Кай и Джошуа перекрывают преследование; отец — твоя роль особо важна: ты — наше последнее средство. Твое адово пламя — как угроза, которую мы применим только если всё станет совсем плохо. Понял? Кагэхару молча кивнул, взгляд у него был твёрд. — Контингент скрытой поддержки: Нат — ты действуешь в тылу, работаешь на информативный шум. Если нас поймают, мы прибегаем к плану тотального разрушения — Элиас поднимает форму дракона, Кагэхару топит врага в огне, Джошуа забирает остатки разведотряда. Самолёт приземляем вот здесь, — Наоми указал на залив в двух милях от города. — И отступать, соответственно, будем сюда же. Наоми сделал паузу и опустил маркер. Его голос стал мягче, но тон оставался жёстким : — Важный момент: Эйстин, как нам докладывают, действует импульсивно. Он может быть на грани — либо он прячется, либо пытается инициировать встречу с кем-то. Мы должны предполагать худшее: возможен и демонический захват, и ловушка хидзурских сил. Кадзуха, ты в поддержке: будь готов применить экщорцизм и работать автономно на случай, если придётся иметь дело с нечистью. Однако и твои предсказания могут быть полезны. Если обнаружишь следы некромантии, либо привязки — сразу сигнал. Куникудзуши усмехнулся, соглашаясь с жёсткостью плана, но добавил: — И ещё: если кто-то начнёт ныть или "прыгать в одиночку", я его лично посажу в мешок. Поняли? — Поняли, — хором прозвучало в ответ, лишь бы он отстал. Наоми окинул взглядом каждого, будто хотел убедиться, что слова доходят не только ушам, но и разуму. — Тайминг, — прошептал он в конец. — Взлёт через сорок минут. Вход — на рассвете, когда туман ещё держится и маскировка Чун Юня будет максимальной. На все сигналы — максимум две минуты на реакцию. Если спустя десять минут после нашего прохождения сигналов нет — меняем план на "жёсткий выход". Есть вопросы? Кто-то поднял руку — Натаниэль тихо уточнил логистику по запасному выходу через речную систему. Наоми дал короткий, чёткий ответ, расписав координаты и условные метки. План был ясен, роль каждого очерчена. Наоми ещё раз посмотрел на Кадзуху, и в их взглядах мелькнула немая договорённость: они сделают всё, чтобы увидеть друг друга снова. — Тогда по местам, — сказал Кадзуха. — И помните: никого не бросаем. Даже если придётся наступить на горло судьбе — мы сделаем это вместе. Они разошлись по взлётной полосе. Каждый занялся своей задачей, но в воздухе ещё висели последние слова — тёплые, бранные, твёрдые, как закалённый клинок.

***

Зал сверкал. Хрусталь, позолота, шелест дорогих тканей, гул голосов — всё это тянулось по роскошным сводам. Казалось будто само пространство стало тяжёлым от вина и самодовольства. За огромными окнами особняка Хидзуру спал в отблесках трофейных огней, город-победитель, пропитанный дымом пожарищ и сладостью праздника. Дотторе сидел во главе стола — среди генералов, самых знатных самураев и чиновников, — и слушал пустые речи о славе и доблести, о героизме и будущем. Каждое слово было предсказуемо, как формула, которую он просчитал ещё до начала банкета. Он лениво вращал бокал, наблюдая, как вино скользит по стенкам, и думал, что вкус победы редко отличается от вкуса крови. Когда очередной министр воздел кубок за "великое будущее Союза", Дотторе слегка приподнял бровь, а потом — без слов, без извинений — поднялся из-за стола и направился к выходу. Никто не посмел его остановить. Он вышел на балкон, чтобы немного передохнуть от всей этой суеты. На балконе было тихо. Тишина здесь звучала чище, чем музыка внутри. Лишь далёкий шум города поднимался с улиц, и луна резала облака над башнями. Дотторе вдохнул влажный воздух, ощутил, как холод пробирается под одежду, и впервые за вечер почувствовал себя живым. — Прекрасный вечер, не правда ли, доктор? — Голос прозвучал спокойно, почти мягко, но в нём было нечто ледяное. Дотторе обернулся. На краю балкона стоял мужчина — высокий, с длинными светлыми волосами, которые отливали золотом в лунном свете. Его костюм был безупречно бел, глаза — зелёные, как чистые изумруды, — смотрели прямо, с лёгкой, почти ленивой насмешкой. — Отто Апокалипсис (отсылка на Honkai Impact 3rd), — произнёс Дотторе, склонив голову. — Не ожидал увидеть вас здесь, среди пьяных чиновников. Я думал, вы предпочитаете оставаться в тени. Отто слабо улыбнулся. — Тень полезна лишь тогда, когда свет знает, где ее искать. Сегодня я предпочёл быть наблюдателем. Завтра, возможно, снова исчезну в тени. — Хм, — Дотторе прищурился. — Вас называют многими именами, господин Апокалипсис. Советник. Меценат. Провидец. И… теневой правитель Сумеру. Отто легко рассмеялся, но смех его был коротким и холодным. — Прекрасная легенда, не правда ли? — сказал он. — Её придумали те, кто не способен понять простую вещь: сила не всегда требует трона. — А иногда трон — лишь форма лабораторного стола, — заметил Дотторе, чуть склонив голову. — И на нём лежит весь мир, готовый к вскрытию. Отто посмотрел на него с вниманием, в котором сквозила настороженность. — Вы всё ещё говорите, как человек, который хочет переделать мир. Но, по-моему, вы уже достаточно себя переделали, доктор. Дотторе усмехнулся. — Вы говорите так, будто знаете меня. — Я знаю ваш тип, — ровно ответил Отто. — Тех, кто верит, что контроль — это основа всего. Тех, кто называет экспериментом любую другую жизнь, кроме своей. На мгновение между ними воцарилось молчание. Ветер трепал занавесь у дверей, небо темнело, и свет фонарей отсекал тени на их лицах. Дотторе заговорил первым: — И всё же вы здесь. На празднике, который вы сами помогли устроить. Я не верю в совпадения, Отто. Вы — не гость, вы — архитектор. Отто чуть прищурился. — Архитектор? Может быть. Но архитектор не всегда строит. Иногда он наблюдает, как рушится здание, чтобы понять, где была ошибка. — Ошибка? — переспросил Дотторе, сдерживая любопытство. — Или замысел? — Завтра вы узнаете, — ответил Отто. Его голос стал тише, но от того он звучал только увереннее. — На рассвете я выступлю перед народом. Нужно закрепить победу Хидзуру, придать ей… форму. — Политическую? — усмехнулся Дотторе. — Или идеологическую? Отто обернулся к нему, глаза его блеснули. — Истинную. — Истину нельзя закрепить, — отозвался Дотторе. — Её можно только подменить. Отто слегка наклонил голову, будто соглашаясь. — Именно поэтому я не раскрываю её раньше времени. Слишком многие любят подмены. Даже те, кто носит белый халат. Дотторе ощутил укол — лёгкий, но ощутимый. — Осторожно, — произнёс он мягко. — Слова могут быть ядом. — Только для тех, кто боится отравы, — ответил Отто с лёгкой улыбкой. — А вы, доктор, не из таких. Он отошёл к перилам, посмотрел вниз, на ночной город, и добавил: — Завтра, когда взойдёт солнце, многое изменится. Вам, возможно, это не понравится. Но не беспокойтесь — я всегда держу слово. Он повернулся, прошёл мимо Дотторе и остановился в дверях. — Не советую пытаться угадать, что именно я скажу, — добавил он негромко. — Предсказатели часто ошибаются, а вы, доктор, слишком умны, чтобы позволить себе ошибку. — Завтра, значит… — пробормотал он. — Что ж, посмотрим, кто из нас на самом деле держит слово, Отто Апокалипсис. И в его глазах впервые за долгое время мелькнул интерес — холодный, хищный, почти детский. Дотторе ещё раз с лёгкой усмешкой взглянул на небо, словно выискивая в звёздах обоснование своим словам, и затем перевёл взгляд обратно на Отто, который все также стоял в проходе. В голосе доктора появилась интонация, у которой было мало места для личной заинтересованности — больше любознательность учёного. — Двадцать лет назад — это был не простой пожар, — начал он ровно. — Императорская семья Ренд палa в огне, и всё общество стало рваться на части. Многие уверены: вы дернули нужные верёвки. Что вы скажете на это сегодня, господин Апокалипсис? Отто посмотрел на него так, будто пытался решить, стоит ли продолжать беседу на привычной прямоте или оставить доктора в его иллюзиях. Наконец он сделал шаг ближе к перилам и опёрся локтями о холодный металл, его лицо отливало бледностью, но голос оставался предельно ровным. — Это правда, — тихо сказал он. — Я был участником событий, которые привели к падению Ренд. Но то, что вам рассказывают в учебниках и в пламенных речах — это не вся правда. Мы тогда не просто разрушали великую династию. Мы искали перелом. Мы хотели вынуть корень болезни, который гнил изнутри имперского организма. И многое, доктор, было сделано не из злобы, а из расчёта. Дотторе кивнул, будто подтверждая то, что и так стояло за его вопросом. Он любил, когда вещи назывались своими именами, когда теория шла рука об руку с практикой. — Вы ищете не правду, а результат, — сказал он мягко. — Но теперь вы говорите о новом враге. Эйстин Каэдэхара. Вы сравниваете его с королевской семьёй? Это интересно. Отто не отводил взгляда от горизонта. Его зелёные глаза плотно сжались, словно прищурились от далёкого света. — Эйстин — другое измерение угрозы, — произнёс он спокойно. — Николас Ренд — фигура политическая, декорация, от которой можно было бы отрезать лишнее, не подняв всенародной ярости, если бы его амбиции были иного состава. Но Эйстин — не просто человек с идеей. В нём сконцентрирована сила, которая выходит за рамки обычной политики. Он держит в себе то, что я бы назвал… непредсказуемой метафизикой. Его сила способна переломить пласт реальности — и это не метафора. Дотторе нахмурился. Он знал, какие игры любит Отто; ему было важно услышать факты, а не угрозы в духе провидца. — То есть вы говорите, что у него потенциал уничтожить мир? — спросил он, и в его голосе заиграл скепсис. — Это сильное заявление. — Я говорю, что у него потенциал изменить правила игры в таком масштабе, что сегодняшние границы стран и войны станут бессмысленны, — ответил Отто. — И да — в руках определённых сил, которые сумели бы направить его энергию, это привело бы к катастрофе, сравнимой с падением звёзд. Но у него чего-то не хватает. Это "что-то" — ключ. Без него он не может начать то, что провидец Ведрфёльнир описал в Свитках Мертвого Моря — так называемый Крах Небес. И это даёт нам шанс. Дотторе сделал шаг вперёд, голос его снизился, как будто он отворачивался от музыки праздника и обращался в крошечную трещину правды. — Что же нужно, чтобы Эйстин перестал быть угрозой? — спросил он. — Вы говорите о "шансe", но как вы видите его применение? Устранить? Подкупить? Отто усмехнулся — тёплый полусмех человека, который видел слишком многое, чтобы доверять громким словам. — Устранять — значит рисковать превратить его в мученика. Любая прямолинейная расправа лишь приоткроет перед ним пьедестал. Люди любят истории о тех, кто умер за идею. Мученичество делает дух нерушимым. Нам нужен не меч, а лопата, — сказал он тихо, и в этих словах слышался смертельный расчёт. — Нужно убрать ним с его головы . Развеять свет, который он сам ещё не сумел зажечь. Сделать так, что, если он и исчезнет — никто не захочет последовать за ним. Дотторе понял намёк и на мгновение ощутил холод в животе. Это было не предписание убийства; это было искусство демифологизации — разрушить легенду, превратить ее в ничто. — Демонтаж легенды? — проговорил он вслух, словно проверял фразу на вес. — Вы предлагаете уничтожить его репутацию прежде, чем уничтожить его тело? — Именно, — отрезал Отто. — Мы можем подсыпать сомнение в меру его поступков, показать, что то, что многие принимают за подвиг — на самом деле ряд расчётов и ошибок. Сделать из него марионетку, извинительного актёра, у которого руки в крови и у которого не было выбора. Если общество откажется видеть в нём святого, оно и не встанет за его тень. Мученичество отмирает там, где нет поклонения. Дотторе тяжело вздохнул. В голове уже складывались варианты этой игры: слова, документы, редкие свидетели, тщательно подсказанные "случайные" утечки. Но он — учёный и аналитик — видел и глубже: подобная операция требовала времени, терпения и идеальной координации. — Это тонкая работа, — сказал он. — И опасная. Ошибка — и мы получим не демифологизацию, а обратный эффект. Люди станут защищать его. Они ищут героев. Символы нужны и тем, кто хочет сохранить власть, и тем, кто хочет её разрушить. Отто кивнул так, будто уже знал возможные шаги. — Я в курсе риска, доктор. Но у нас иного выбора нет. Если оставить Эйстина на произвол, он выйдет из под контроля политиков и станет силой, которая сотрёт нас всех. Мы либо уберём тень зарождающейся легенды, либо будем ждать, пока тень превратится в черный взрыв. Завтра я дам вам лишь часть этой истории. Не потому, что боюсь раскрыть весь план. А потому, что легенды и правда — вещи разные: в данном случае правда слишком страшна, чтобы говорить о ней открыто. Он сделал шаг назад, его белый костюм мелькнул в свете уличных фонарей. — Помните, доктор: в мире, где правят страх и вера, победа меняет форму. Иногда нужно не меч, а слово, не кровь, а пустота. Создай пустоту — и люди сами заполнят её тому, кто удобен им как новый бог. И с этими словами он растворился в толпе гостей, оставив Дотторе с мыслями, которые, как яд, постепенно проникали в каждый слой его сознания.

***

Хэйдзо сидел в полутёмной комнате штаба — за окном мерцал лунный свет, скупой и блеклый, рассекающий тьму ночи. На столе перед ним лежали десятки писем, аккуратно разложенных по датам, как улики в следственном деле. Чернила — чуть поблёкшие, почерк ровный, узнаваемый. Каждое письмо — с виду невинное, будто обычная переписка, но Хэйдзо знал: внутри строк прячется нечто большее. Он уже четвёртый час перечитывал последние письма от Эйстина, пытаясь понять, где именно спрятано послание. — "Сад вишни цветёт дольше обычного"… — пробормотал он, бегая взглядом по строчкам. — Не метафора. Код. Но что значит "дольше"? И почему такой странный порядок слов? Он откинулся в кресле, устало потер переносицу. Глаза болели, голова гудела от переизбытка мыслей. Но отступить он не мог — слишком многое зависело от того, насколько хорошо он понял Эйстина. Тишина в комнате давила на мозг. Часы тикали, за стеной кто-то ходил по коридору — шаги приглушённые, редкие. Хэйдзо уже собрался сделать пометку в блокноте, когда вдруг почувствовал странное давление в груди, будто воздух сгустился и стал тяжелее. Он поднял голову. — Что за… В следующий миг всё вокруг словно растворилось. Комната потускнела, очертания столов и стен расплылись, а перед ним возникла фигура. Не физически — а как видение, из света и тьмы, почти прозрачное. Белые волосы с синей прядью, повязка, скрывающая часть лица, взгляд, в котором смешались ярость и усталость. Эйстин. Но не тело — проекция, отпечаток в сознании. — Эйс… Эйстин? — Хэйдзо встал, едва удерживая равновесие. — Что за чёрт… ты как это сделал? Голос прозвучал не от проекции, а прямо в голове, словно шёл откуда-то изнутри. — Лучезарность. Я наконец-то научился использовать её не только как оружие. Прости, если вторгся слишком грубо. Времени мало. Хэйдзо моргнул, но не опустил взгляда. — Ты должен был быть в госпитале. — Так и есть. Моё тело — да. Но ум… свободен. — Эйс слабо улыбнулся, но в улыбке не было тепла. — Я передаю тебе последние сведения. Совет Хидзуру готовит что-то — Отто Апокалипсис выступит с речью на рассвете. Он скажет то, что должно закрепить власть Союза и навсегда изменить ход войны. — Ты будешь там? — осторожно спросил Хэйдзо, хотя уже чувствовал ответ. — Да. — Голос стал низким, напряжённым. — Я должен быть. И если ты пасшифруешь письма, то поймёшь, где именно я буду. Он сделал шаг вперёд, и Хэйдзо на миг ощутил запах железа, как от крови. — Когда он начнёт говорить, — продолжил Эйстин, — я разрушу всё. Утро будет жарким, Хэйдзо. Море крови — мой единственный путь. Не пытайся остановить меня. Лучше подготовь отряд морально. Пусть знают: завтра мир перестанет быть прежним. Хэйдзо сжал кулаки. — Ты свихнулся, Эйс! Это не твоя война! Мы должны вытащить тебя оттуда, а не устраивать резню! — Эта война моя. — Голос стал холоднее. — Всё, что я видел, всё, через что прошёл… Всё ведёт сюда. И если завтра я сожгу этот город — значит, так и должно быть. Иначе этот гниющий мир никогда не очистится. Он подошёл ближе — почти вплотную, хотя Хэйдзо знал, что между ними нет ни одного физического шага. В его взгляде промелькнула боль — настоящая, человеческая. — Не злись на меня, — тихо сказал Эйс. — Я не ищу смерти. Я просто больше не вижу иного пути. Хэйдзо хотел что-то сказать — возразить, крикнуть, ударить по столу, лишь бы вернуть ту связь, что у них когда-то была, — но не смог. Голос застрял в горле. И вдруг Эйстин чуть склонил голову. В глазах его мелькнуло нечто тёплое, почти неуместное в этой мрачной беседе. — Я знаю, что ты всё ещё пытаешься понять меня, Хэйдзо. И, может быть… когда-нибудь поймёшь. — Он замолчал, а потом тихо добавил: — Я люблю тебя. И прежде чем Хэйдзо успел что-либо сказать, пространство дрогнуло. Видение рассыпалось, словно пепел на ветру. Воздух в комнате снова стал плотным и тяжёлым. Часы тикали, как прежде, — но теперь каждый их удар отзывался в голове эхом. Хэйдзо стоял посреди комнаты, глядя в пустоту. Сердце билось быстро, дыхание было неровным. Он провёл рукой по лицу и сжал пальцы в кулак. — Чёрт бы тебя побрал, Эйс… — прошептал он. — Любишь, говоришь… А оставляешь после себя только пепел. Он опустился в кресло и уставился на письма. В каждом из них теперь виделся другой смысл. Не коды. Не тайные фразы. Прощания. А за окном уже начинал сереть рассвет. Хэйдзо стоял посреди комнаты, не в силах двинуться — слова Эйстина ещё трепетали в воздухе. Он собирал мысли, искал контроль, но в груди всё ещё крутилась буря. И тут его снова ударило внезапным сопряжением с Эйстином — Подожди, — с ходу начал Эйс. — Я забыл самое главное. Скажи мне прямо: кто тут самый опасный? Мне нужно знать, кто может мне помешать. Видение Эйстина на мгновение застыло, и в нём промелькнула тень усмешки — почти вызов. — Кто самый опасный в Хидзуру? — повторил он, словно слушая не Хэйдзо, а чей-то ритмичный зов. — Скажи мне правду, Хэйдзо. Я должен знать, кто станет стоять между мной и моим решением. Хэйдзо глубоко вдохнул. Он видел на поле боя многое и, может быть, даже слишком много. Но на этот вопрос отвечал спокойно, без лишней театральности. — Самый опасный — капитан Рей Наофуми, — сказал он ровно. — Он анимаг. Может принять форму любого животного — и не только ради маскировки. В бою он сочетает скорость, хитрость и магию животных; он опытный тактик и жесток, когда это нужно. Если он окажется в эпицентре — у нас будут проблемы. В сознании Эйстина на миг пробежал холодный отблеск интереса. — Ворон? — отозвался он тихо. — Так ещё и Наофуми... Значит, мы с ним в родстве... Интересно. Он будет на площади на рассвете? — Возможно, — ответил Хэйдзо. — Он — не тот, кто любит держаться на виду, но для таких событий… да, есть шансы, что он появится. Будь готов к тому, что он станет для тебя проблемой. Эйс молча удержал образ Наофуми в сознании, словно примеряя на себя форму их столкновения. — Понял, — произнёс он сдержанно. — Тогда предупреждай отряд. Не для того, чтобы они боялись, — для того, чтобы знали, с кем могут столкнуться. И знай: если Рей окажется на пути — я не отступлю. После этих слов в голосе Эйстина снова появилась холодная решимость. На миг в его взгляде мелькнула нежность, которую он едва позволил себе вспомнить. — Я люблю тебя, — тихо произнёс он ещё раз, и связь тут же порвалась. Хэйдзо остался в пустой комнате, где письма почему-то стали тяжелее, а часы отбивали минуты до рассвета, до речи Апокалипсиса, до возможной бойни. Он сжал кулаки и, не медля, начал отдавать приказы: подготовить отряд, отработать сценарии против анимага, настроить радиосвязь — всё, что могло хоть как-то снизить цену того, что собирался сделать Эйстин.