Шаг во тьму

Нико, Ланда и Син Цю сидели за небольшим круглым столиком у окна. За стеклом мерцали огни взлётной полосы, по кафетерию тянулозапахом кофе и свежих булочкаек. Это было тихое, почти уютное место. Нико, поджав одну ногу под себя, что-то увлечённо и громко рассказывал, размахивая рукой с бумажным стаканом капучино. Ланда слушал с лёгкой, ленивой улыбкой, время от времени крутил в пальцах ложечку и делал маленькие глотки какао. Син Цю — заметно более напряжённый, чем они — каждые пару минут поглядывал на табло, но тоже пытался сохранять лёгкий тон беседы. — Если они задержат рейс ещё раз, я просто лягу спать на этом диванчике, — проворчал Нико. — И никто меня не разбудит. Никто. — Можешь поспорить с Наоми, — усмехнулся Ланда. — Он тебя поднимет даже если ты мёртвым будешь притворяться. — Это точно, — согласился Син Цю, слегка улыбнувшись. — А я хочу поскорее увидеть Юня. Он обещал вернуться невредимым... В голосе звучала такая спокойная уверенность в Чун Юне, что у двух других невольно теплее становилось на душе. — Твой Юнь — единственный человек, которого слушают Пьеро и Кагэхару, — хмыкнул Нико. — Это вообще законно? — Не думаю, — Ланда тихо рассмеялся. — Но, думаю, он заслужил такую привелегию. Разговор тек мягко, спокойно. Нико и Ланда подкидывали шутки, Син Цю делился забавными историями о Юне, и никто даже не думал о плохом. И как раз когда Ланда собирался сказать что-то ещё, табло над кассами запульсировало, и по громкой связи раздалось: "Приземление рейса С-17. Просим встречающих пройти к зоне прибытия". — Это они! — Нико вскочил. Ланда поднялся следом, устало потянувшись. Син Цю с облегчением выдохнул — в его глазах было светлое, чистое ожидание, почти детское. — Пойдём, — улыбнулся Ланда. — Спорим, первым выйдет Эйс и будет орать на весь коридор? — Нет, первым выйдет Хэйдзо, — возразил Нико. — И будет изображать, что всё под контролем. Син Цю рассмеялся… Пока он ещё мог себе это позволить. Троица вышла из кафе, не подозревая, что прямо сейчас в самолёте лежит бездыханный Чун Юнь. И что миссия в Хидзуру катастрофически провалилась. Трап самолета опустился с протяжным металлическим скрипом. И вот послышались первые шаги. Разведчики спускались один за другим: у некоторых были перебинтованы руки, кто-то прихрамывал, кто-то держался за ребра. Из осталось всего трое.Все молчали. Все шли мимо, не глядя по сторонам. Даже те, кто обычно здоровался с Син Цю, махал Нико или обменивался колкостями с Ландой. Только Хэйдзо задержался на секунду. Он посмотрел на Син Цю — взглядом опустошённым, пустым, будто выжженным. И медленно поклонился Нико. Затем он просто пошёл дальше. Нико нахмурился — что-то в его груди сжалось. Ланда бросил быстрый беспокойный взгляд на своих друзей. Син Цю напрягся — впервые за вечер перестал дышать свободно. Из самолёта вышел Наоми. Он выглядел так, будто прошёл через ад… и не до конца из него вернулся. Выглядел он бледнее обычного, скулы сведены, руки дрожали. Под глазами были тёмные, почти болезненные тени. Шёл он, слегка пошатываясь. Но когда его взгляд встретился со взглядом Син Цю, он замер. И побледнел ещё сильнее. — Наоми! — Нико сразу рванул к нему, обнял за шею, прижал к себе. — Слава богу, ты цел, я думал... Но Наоми не обнял его в ответ, ка кэто обычно происходит. Не произнёс ни слова. Он только стоял, позволяя себя обнимать, словно тело двигалось само, а душа застряла где-то позади. Нико отстранился, встревоженно всматриваясь в его лицо: — Эй… всё нормально? Ты в порядке? Что случилось? Наоми не ответил. Губы чуть дрогнули, но звук так и не вышел. Син Цю сделал шаг вперёд. Лицо его было спокойным — слишком спокойным. Только руки дрожали. — Наоми, — тихо сказал он. — Где Чун Юнь? Тишина затянулась. Прошла секунда. Другая. Третья. Наоми смотрел прямо на него. Он пытался что-то сказать. Губы снова дрогнули. И он… просто покачал головой. Не влево-вправо — нет. Он покачал голову так, как качают, когда боятся, что голос, если прорвётся, уже не остановится. У Син Цю внутри всё оборвалось. В глазах вспыхнуло непонимание. Пальцы слегка дрогнули у бедра. Зрачки расширились — будто он оглох, ослеп и потерял опору за один миг. — Не… — выдохнул он едва слышно. — Нет… Нико резко повернулся к Наоми: — Что значит — нет? Наоми, Чун Юнь где? Где он?! Скажи ему! Скажи нам! Но Наоми снова покачал головой. И закрыл глаза — потому что увидеть реакцию Син Цю было бы хуже, чем всё, что он пережил в Хидзуру. Однако реакция Сина была на удивление спокойной. Он просто стоял, будто ветром сдуло всё внутри, оставив только пустой, глухой звон. И впервые за долгие годы Нико увидел, как в глазах Син Цю медленно погас свет. Син Цю не бросился в истерику, но слёзы всё-таки прорвались. Он не рыдал, не дрожал, не падал на колени. Просто плакал, глядя в пустоту, как человек, которому не оставили ни надежды, ни даже права на возмущение. Нико осторожно коснулся его плеча. Но в этот момент Наоми вдруг выдохнул — коротко, резко, как будто в нём что-то оборвалось. Он сильнее ссутулился, пальцы дрогнули, и он схватился за Нико, почти вцепился в него — как утопающий хватается за воздух. И в тот же миг Наоми прорвало. Он заплакал — тихо, сдавленно, не в силах больше держать внутри весь этот ужас, вину, бессилие. Нико крепко, почти болезненно прижал его к себе, ладонь скользнула по его затылку, пытаясь хоть немного удержать. — Я… — голос Наоми дрогнул. — Нико… я… я не смог… я не успел… Он говорил быстро, сбивчиво, будто боялся потерять нить и снова замолчать. Он рассказал всё: как Эйс вышел из-под контроля, как Рей прорвался на борт, как нож попал в сердце Юня, как он сам удерживал Рея. И как Чун Юнь умер почти сразу — без шанса на выживание и даже без прощания. Ланда и Син Цю слушали, не перебивая. Ланда побледнел так, что сквозь кожу стали видны синеватые жилки. Его руки невольно сжались в кулаки. Син Цю поначалу только дышал — прерывисто, тяжело. Но когда Наоми произнёс имя того, кто стал причиной всей трагедии, имя того, кто устроил бойню в Хидзуру, того, кто довел Рея до безумия. Когда стало ясно, что всё началось с Эйстина… Син Цю сорвался. — Он убил Юня… — прошептал он. — Он… он… И будто что-то в нём переменилось. Он кинулся вперёд — резко, так, что Нико едва успел отскочить. Син двигался стремительно, глаза налились тёмным гневом, дыхание стало рваным. Он хотел идти туда, где сейчас находился Эйс, — идти и убить его, прямо сейчас, голыми руками, не дожидаясь суда, приказов или разрешений. — Син! Стой! — Нико попытался схватить его, но Син вывернулся. Наоми уже не мог его удержать — сил не было. Сдержал его Ланда. Он вцепился в Син Цю обеими руками, за плечи, за локти, упёрся пятками в пол, удерживая изо всех сил. — Син, стой! — выкрикнул он. — Не сейчас! Не так! — ПУСТИ! — сорвался Син, пытаясь вырваться. — Он убил Юня! Он убил его! Его нужно... — СИН, ХВАТИТ! — Ланда сжал его сильнее, напрягая все мышцы. — Тебе не хватит сил убить его. Так что не трать силы зря... Син резко остановился, но не успокоился. Он дрожал — не от страха, а от того, что ярость переполняла его, как кипящая лава. Слёзы всё ещё текли — медленно, почти незаметно. — Он… — Син Цю задыхался. — Он отнял у меня Юня… Ланда не отпускал. И только молча повторял: — Я знаю. Я знаю… Наоми, стоя чуть в стороне, всё ещё хватал ртом воздух, пытаясь подавить рыдания. Нико держал его за плечи, не давая рухнуть на колени.

***

Внутри самолёта было почти темно: лишь редкие лампы под потолком давали тусклый, желтоватый свет. За металлическими стенками слышались крики, плач, суматоха, но до кабины долетал лишь глухой, приглушённый шум. Они были здесь почти одни. Кадзуха стоял у выхода, ладонью упираясь в холодный металл. Он слушал голоса снаружи, следил за шагами, пытаясь понять, когда можно будет вывести Эйса и Дотторе, чтобы избежать лишнего шума. Куникудзуши, наоборот, словно не чувствовал ни напряжения, ни усталости. Он хищным, плавным шагом расхаживал по салону — от Эйсa к Дотторе, от Дотторе к Эйсу, бросая то одному, то другому короткие, ядовитые фразы. — Ну что? — усмехнулся он, наклоняясь поближе к лицу Эйса. — Нравится быть тем, кого даже трогать боятся? Герой. Мессия. Освободитель. Лучезарный ты наш. Да уж. Ты же хотел, чтобы все смотрели на тебя? Так смотри — они смотрят. Но не как на бога, а как на чуму. Эйс молчал. Он лежал на холодном полу, закованный, чуть синеватый от побоев. Но взгляд его был ясный, слишком ясный и слишком спокойный. Он не отвёл глаз. Не дрогнул. И Куникудзуши едва не сорвался снова — ему нужно было хоть что-то, хоть искру совести, хоть какую-то реакцию. Дотторе же сидел неподвижно, откинувшись на металлическое кресло. Его заковали гораздо надёжнее, чем Эйса — так, что едва ли он мог пошевелить руками. Но его глаза были открыты — и в них была только холодная, клиническая отстранённость. — Я пытаюсь понять, — сказал Куникудзуши, глядя на доктора, — на кого ты похож больше: на статую или на труп? — На человека, который знает, что оправдываться бессмысленно, — довольно спокойно ответил Дотторе. — Но я и не собирался. — Вот как, — прошипел Куникудзуши, в голосе звенела ярость. — Значит, ты даже не хочешь сказать, зачем ты это сделал? — А что бы это изменило? — спросил доктор. — Вы уже решили, каким монстром я должен быть. И вы этим довольны. Куникудзуши сжал кулаки — очень сильно. Он хотел ударить. Очень хотел. И тут подал голос Рей. Он сидел на полу недалеко от них, обняв колени руками — лицо в ссадинах, одежда испачкана кровью, некоторые раны ещё сочились. Он не был связан — в нём не было сил даже убежать, не то что нападать. — Убейте их, — прошептал он, не поднимая головы. — Ради всего святого… убейте обоих… Кадзуха обернулся. Рей поднял взгляд. Его глаза были красными, воспалёнными, голос дрожал. — Они убьют ещё больше. Вы думаете, что это конец? Это только начало. Вы не понимаете, — он глотнул воздух, будто давился словами. — Я видел, что они сделали с моей родиной. С моими людьми. Я видел, как он улыбался, когда… — он посмотрел на Эйса. — Прежде чем сжег город. Вы не знаете, что он может. Он сделает это снова. И снова. И снова… пока весь мир не сгорит. Куникудзуши тихо выдохнул. — Он прав, — сказал он, не отводя взгляда от Эйса. — Ублюдков такого масштаба нельзя оставлять жить. Ни его. Ни того, — он кивнул на Дотторе. — Это будет милосердней для всех остальных. Кадзуха резко повернулся к нему. — Нет. — Кадзуха, — процедил Куникудзуши. — Не ври себе. Ты же понимаешь... — Я понимаю, — перебил он жёстко. — Но мы их не убьём. Рей стиснул зубы. — Он убьёт и тебя. Всех нас. Всех, кого ты любишь. Ты думаешь, он остановится? Ты думаешь… ты думаешь, он просто… — голос Рея сорвался. — Он разрушит весь мир. Я видел, как он это делает. Я видел, как он смеялся… Эйс всё так же молчал. Говорил только взгляд — глубокий, почти темный. Кадзуха выдохнул. — Если мы их убьём, мы сами превратимся в них. — Я лучше буду чудовищем, чем свидетелем гибели всего мира! — сорвался Рей. Куникудзуши тихо произнёс: — Я с ним согласен. Кадзуха медленно покачал головой. — Нет. Я не позволю. Ни тебе, ни ему. Он посмотрел на Эйса и Дотторе — устало, тяжело, словно через стекло. — Мы доставим их живыми. И тогда пусть господин Невиллет, король, совет — кто угодно — решают их судьбу. Но не мы. Потому что если мы сейчас переступим черту… назад дороги не будет. Куникудзуши смотрел недовольно, но молчал. Рей опустил голову. Он сдался. В салоне повисла тишина. Только Эйс… всё так же едва заметно улыбался. И молчал. Куникудзуши резко развернулся и подошёл к боковому ящику, где хранились их личные вещи. Открыл его одним движением и достал свой нож. Тяжёлый, с матовым лезвием, рукоять обмотана чёрной кожей. Он повернулся к Рею. И впервые за всё время полета сказал почти тихо, без ярости, без издёвки: — Убегай, Рей. Рей поднял голову. Его лицо всё ещё дрожало от эмоций. Он будто не поверил, что эти слова были адресованы ему. Кадзуха не сказал ни "нет", ни "стой". Он просто молчал — и этого было достаточно. Куникудзуши сделал шаг вперёд, протягивая нож. — Возьми. С ним у тебя будет шанс. Небольшой… но шанс. Рей смотрел то на нож, то на Куникудзуши, то на Кадзуху. Он понимал, что это не жест жалости. Не подачка. Это было что-то, чего Рей пока не мог понять. Кадзуха тихо выдохнул и сказал: — Тебя обвинят. Во всём. Иначе — не получится. Наофуми… — он замолчал, сжав кулаки. — ...тебя казнят. Мы не сможем тебя защитить. И если ты хочешь жить… то уходи. Прямо сейчас. Рей сглотнул — сильно, болезненно. Он понимал. Он давно это понял, просто не хотел принимать. Он подошёл ближе. Куникудзуши вложил нож в его ладонь — так, что пальцы Рея сами сомкнулись на рукояти. Лезвие отражало их лица, и ни одно из них не было спокойным. — Не трать время, — сказал Куникудзуши. — Пока все заняты тем, что творится снаружи, у тебя есть шанс улизнуть. Как только поймут, что ты исчез, будет поздно. Рей глубоко вздохнул. — Спасибо… — он произнёс это так тихо, будто боялся услышать собственный голос. — Я… я не знаю… Кадзуха поднял руку и мягко, почти по-отцовски, положил ему на плечо. — Просто живи. Это будет лучшей благодарностью. Рей на мгновение закрыл глаза — будто хотел что-то сказать, извиниться, объясниться… но слов не было. Да и не нужны они были. Он развернулся к боковой двери, где в тусклом свете блестела металлическая ручка . И без лишних слов толкнул дверь, шагнул в полумрак и исчез. Куникудзуши медленно закрыл дверь за ним, не издавая ни звука. Повернувшись к Кадзухе, он произнёс: — Один спасся. Кадзуха опустил голову. — Один… но какой ценой. Сзади, с пола, Эйс тихо усмехнулся. Не громко. Но достаточно, чтобы у обоих по спине прошёл холодок. Кадзуха опустился на складное кресло в отсеке, где ещё недавно лежали медикаменты и снаряжение. Его ноги подкосились — не от физической усталости, а от слабости, словно кто-то невидимый медленно выкачивал из него жизнь. Он провёл ладонью по лицу. Кожа была горячей. В ушах стучала кровь. Всего на мгновение, — убедил он себя, прикрывая глаза. Просто отдышусь. Просто… И провалился. Запах ударил первым. Едкий, тяжелый, вязкий запах крови и гнили. Он стоял в тёмной пещере. Стены были влажными, покрытыми чем-то слизистым. Под ногами хлюпало. Каждый шаг отзывался тихим, отвратительно плотным звуком. Он опустил взгляд. Вся земля была устлана мёртвыми телами. Люди. Звери. Изуродованные, частично съеденные, с содранной кожей. На лице каждого была гримаса животного ужаса. Дыхание Кадзухи замерло. И потом он увидел кратер. Посреди пещеры зияла огромная яма — будто в земле разверзлась пасть. В ней — оно. Существо сидело на корточках, спиной к нему. Силуэт человекоподобный — но только отдалённо. Тело покрыто серо-зеленой кожей, в некоторых местах рваной, из-под которой сочилась тёмная субстанция. Спина дугой, длинные конечности — слишком длинные. Оно что-то жевало. С хлюпаньем. С влажным чавканьем. Кадзуха пошёл назад. Его сковал такой сильный страх, что он попятился на инстинктах. И в этот момент существо замерло. Жевание прекратилось. Тварь приподняла голову. Медленно, с хрустом позвоночника, повернулась в его сторону. Её лицо было уродливо. Деформированно. В хохолках грязи и крови. Но глаза… Глаза были бирюзовыми. Чистыми. Яркими. Невероятно живыми. Чужими этому месту. Существо смотрело прямо на него. Не просто замечало — видело. Узнавало. В глазах мелькнуло… удивление. Даже — недоумение. Как будто оно не верило, что кто-то смог сюда войти. Воздух вокруг Кадзухи задрожал. Он почувствовал, как его тело начинает растворяться — не физически, а будто сама реальность выталкивает его обратно. Перед тем как исчезнуть, он услышал голос. Не у ушах — внутри. Глухой, низкий, как звук каменных глыб: "Тебя здесь не должно быть, Каэдэхара Кадзуха" Кадзуха резко открыл глаза. Воздух в самолёте был сухим и холодным. Он резко кашлянул, будто пытался вырвать из себя запах той пещеры. Куникудзуши с раздражением обернулся, но увидев его состояние — замолчал. Кадзуха поднял взгляд. Его тело всё ещё дрожало. Он выдавил едва слышно: — Это… был он. — Кто? — нахмурился Куникудзуши. Кадзуха тяжело сглотнул. — Демон… Барбатос. Куникудзуши медленно выпрямился. На его лице впервые за долгое время мелькнул страх… Три года назад парням уже довелось столкнуться с ним. Тогда Барбатос их просто пощадил. Второй из высших демонов вселял страх даже в Кагэхару. Ведь никто не знает, какое дерьмо прячется за красивой обёрткой. — Ты видел его? Кадзуха кивнул. Его дыхание Так и не выровнялось. — В пещере. Среди трупов. Он… ел. Я не знаю кого. Но эти глаза… Он поднял взгляд. И в этот момент между ними проскользнуло то самое жестокое, тихое понимание. Кадзуха тихо проговорил: — Он удивился. Увидев меня. Словно… не ждал. Куникудзуши скрестил руки на груди. Его голос был низким, опасно спокойным: — Значит скоро нам придется с ним столкнуться. Кадзуха на миг закрыл глаза. Из его уст сорвалось: — Это было не видение. Скорее контакт... За их спинами раздался тихий, душераздирающий смешок. Глухой. Сдавленный. Но болезненно радостный. Затем ещё один. Это был Дотторе. Он прошептал: — Наконец-то… кто-то тоже… увидел его. Куникудзуши рванул вперёд так резко, что кресло под ним скрипнуло. Он схватил Дотторе за ворот рубашки так, будто собирался вырвать ему рот и добраться до ответа вручную. — Что ты видел?! — прорычал он. — Что ты знаешь?! Дотторе не сопротивлялся. Он просто смотрел на Куникудзуши. Но его глаза говорили обратное. Там было не безразличие. Там был страх. Глухой, холодный, похожий на тот, что медленно ползёт по позвоночнику, когда ты слышишь шаги в доме, где ты должен быть один. Он чуть приподнял голову, и на мгновение в его усмешке мелькнула жалкая попытка сыграть привычную роль всезнающего и недосягаемого. Но голос его дрожал. — Если ты это увидел, Кадзуха, — прошептал он, — значит, ты больше не на пороге проблемы… Он перевёл взгляд на Эйса, который молчал, будто наслаждаясь моментом. — …ты уже внутри неё. — Ты называешь контакт проблемой?! — Куникудзуши встряхнул его, воздух вокруг словно искрился от его ярости. — Это второй демон! Если ты что-то знаешь — говори! Дотторе впервые отвёл взгляд. Это было хуже, чем если бы он улыбнулся. — Я не скажу, — тихо произнёс он. — Потому что если я произнесу это вслух — он… услышит. Это признание повисло в воздухе, как ледяной приговор. Кадзуха, всё ещё бледный, с трудом поднялся на ноги. Он сделал шаг вперёд — ему пришлось держаться за стенку грузового отсека, чтобы не пошатнуться. — Ты боишься, — сказал он негромко. Дотторе задумался. Затем — с горечью, почти с презрением к самому себе — кивнул. — Да. Куникудзуши резко отпустил его. Не из милости — из-за вкрадчиво подползшего понимания: если Дотторе боится говорить — масштабы выше, чем они думали. Эйстин тихо рассмеялся — этот смех вцепился в уши, словно ледяной крючок. — Как же много значения вы придаете всякой херне, — сказал он. — Вы так боитесь Барбатоса, но готовы хоть сейчас прыгнуть на Люцифера. Какая нелепость... Он повернул голову, глядя прямо на Кадзуху. — А ведь Барбатос черпает свою силу из столь простой вещи... Кадзуха смотрел на него с предвкушением, ожидая, что Эйстин продолжит, но он замолчал. Куникудзуши сделал шаг вперед. Его голос звучал непривычно тихо: — И что… что теперь? Эйстин улыбнулся. Настолько мягко, что эта улыбка была хуже любого крика. — Вам придётся порыться в своем прошлом... Может быть вы найдете ответ сами.

***

Пьеро шагал медленно, будто ноги тянулись к земле. Ветер шелестел высокими кипарисами, и казалось, что вся аллея внимала ему, без права вмешаться. Кладбище было огромным — оно простиралось до самого края утёса. На горизонте угадывалась тёмная линия леса. Вечернее солнце окрашивало мраморные стелы в рассветный алый, как кровь, которой, по сути, было пропитано это место. Он шёл и касался пальцами каждой таблички. — Розалина… Сильвер… Теппей… — тихо шептал он, будто вспоминая своих давно павших товарищей. Он не смотрел на имена — просто знал. Каждое. За пять веков — больше двух тысяч охотников. Он хоронил их всех. Иногда одного. Иногда десятками. Иногда даже по частям. Среди могил одна была, чуть более ухоженная — самая свежая. Связано это было ещё и с тем, что, в отличие от других, у этого охотника была семья. Он остановился перед ней, не дыша. Чун Юнь. Табличка ещё не успела потускнеть. Земля ещё не полностью осела. Пьеро долго смотрел на имя. Не моргал. Потом опустился на колено. Долго копался в глубоком внутреннем кармане. Достал небольшой цветок. Простой. Без ленты. Свежий, но явно сорванный руками, а не купленный. Он положил его на землю. — Ты не был сильнейшим, — сказал он негромко. — Но был самым светлым. Он замолчал. — И это… — он с усилием сглотнул —гораздо редче любой силы. Он провёл ладонью по земле — как будто разглаживал складку на плаще, почти нежно. — Ты не был создан, чтобы править. Не был рождён, чтобы уничтожать. Ты просто жил так, как будто никого не хотел ранить. Он на миг закрыл глаза. — За пятьсот лет я не видел никого… — он помедлил, и фраза прозвучала почти шёпотом — кто не имел бы конфликтов ни с одним из охотников. Ветер стих. — Спасибо тебе, Чун Юнь, — произнёс он тихо, впервые чуть дрогнув голосом. — За службу. За человечность. За то, что напомнил нам, кто мы. Он поднялся. Стоял несколько секунд. А потом добавил — не громко. Почти так, будто говорил не ему, а самому ветру: — Прости, что не смог защитить тебя… Но я обещаю тебе, твоя жертва приблизит нас к нашей великой цели. Когда Пьеро повернулся и пошёл дальше, тень за его спиной казалась чуть более тяжёлой, чем раньше. Будто одна добрая душа — стала последней каплей в чаше, которую он и так носил слишком долго. За оградой кладбища — кованой, покрытой пятнами ржавчины — стоял Кагэхару. Спина прямая, руки за спиной. Он стоял ровно, но во взгляде читалась настороженность. Пьеро вышел за ворота. Секунд десять они просто смотрели друг на друга. Кагэхару первым склонил голову. — Доставили, — коротко сообщил он. — Дотторе находится в западном лесу. Место изолированное. Охрана — усиленная. Командуют Куникудзуши и Натаниэль Райдэны. По вашему приказу — без вмешательства извне, до особого распоряжения. Пьеро лишь кивнул. Ни удивления, ни уточнений. — Хороший выбор, — тихо подтвердил он. — Эти двое… смогут удержать его. Повисла тишина. Если Кагэхару и ожидал, что разговор завершится, он ошибся. Пьеро чуть наклонил голову — едва заметно, но достаточно, чтобы воздух вокруг словно уплотнился. — Каэдэхара Кагэхару. Имя прозвучало тяжело. Как вызов. Тот выпрямился ещё больше, будто это вообще возможно. Он не ответил, лишь ждал. Пьеро говорил медленно, каждое слово — словно предельное решение. — Ты знаешь, что будет дальше. Кагэхару слегка нахмурился. — Я… предполагаю. — Предположений мало, — Пьеро перевёл взгляд обратно на кладбище. — Мы стоим на пороге чего-то, чего я не видел пять веков. Эйстин… Люцифер… И то, что скрывает Дотторе. Мы ведь так и не раскрыли природу Барбатоса — у нас даже нет намеков. Всё это не случайность. Это часть чьего-то плана. Кагэхару сдержал тяжёлый вдох. — Мы готовы. — Нет, — Пьеро повернулся к нему. — Ты должен быть готов. Наступило молчание. — К худшему исходу, — продолжил Пьеро. — Я могу не пережить то, что грядёт. Глаза Кагэхару слегка расширились. Но он быстро взял себя в руки. Пьеро поднял руку и положил ладонь на плечо Кагэхару. Это касание редкое. Почти невозможное. И от этого оно звучало громче крика. — Я хочу, чтобы ты подготовился. Если я паду — ты станешь вторым за всю историю командиром ордена охотников. Кагэхару выдохнул. Не резко, скорее будто обожжённый. — Я… не… — он попытался возразить. Пьеро не дал ему этого. Голос его стал твёрдым, но не грубым. — Ты — единственный, кто сможет держать линию. Ты знаешь, что значит быть охотником. Ты пережил то, что ломает поколения. Ты даже смог вернуться из ада. Он убрал руку. — Ты умеешь видеть тьму и не становиться ею. Теперь Кагэхару молчал. И впервые за долгие годы в его глазах мелькнуло нечто близкое к растерянности. — Я… приму управление, — наконец тихо сказал он. — Если придётся. Пьеро кивнул. — Когда придётся. Они оба осознавали — это не предупреждение. Это назначение. Пьеро повернулся к лесу. Снова заговорил, но уже обращаясь не к Кагэхару, а к вечернему воздуху. — Подготовься, Каэдэхара. К моменту, когда охотник станет жертвой. Он сделал шаг. — Тот, кто всё это начал… придёт за нами первым. Благодаря Натаниэлю у нас есть важная информация — Люцифер уязвим. Сильно уязвим. — И в чём же заключается эта уязвимость? — После попытки восстания Бог проклял его. Проклял так, что Люцифер больше не может ходить под солнечным светом. Это его единственная слабость. Кагэхару не заметил, как пальцы сжались в кулак. — Я буду готов, командир. Пьеро кивнул, уходя. — Надеюсь. И ветер, дувший со стороны западного леса, внезапно стал холоднее.