Шаг во тьму

У Куникудзуши ушел примерно час, чтобы начать паниковать из-за отсутствия связи. По началу он и вправду верил в то, что ж о технические неполадки. Вернее, хотел верить... Он не очень любит Наоми, но он прекрасно помнил, как тот объяснял Кадзухе, каким образом работают вышки: если одна отключается, то одна из двух соседних, если она есть, берет на себя не функции. В Рейне вышек много. Но связи нет никакой. Покинуть пост Куникудзуши не мог, хотя очень хотелось. В моменте он почувствовал себя уязвимым. Он остался наедине с чудовищем посреди леса, а из союзников у него только толпа безбожных пьяниц и мальчик-дракон, который даже свою силу толком не контролирует. Все это вызвало у Дзуши нас только сильное раздражение, что он боялся убить кого& нибудь, кто пол руку попадется. А тревога все нарастала и нарастала. С каждой минутой предчувствия Дзуши кричали об опасности все сильнее и сильнее. Но он всё равно не мог уйти... Однако он мог сделать кое-что другое. Если не может уйти он, то он прикажет уйти кому-нибудь другому. И этот "кто-то" доложит в штаб. И будет в безопасности... Найти Дурина труда не составило: он валялся на толстой ветке высокой сосны. Куникудзуши, используя Глаз Бога, взлетел к нему и присел рядом. — Мастер? — встрепетнулся парень. — А я не ленюсь! Я наблюдаю! — Да хер с ним, — Куникудзуши позволил себе лёгкую улыбку. — Ты ведь всё слышал, да? Дурин отвёл взгляд. Конечно, он все слышал. Более того, Куникудзуши очень сильно надеялся, что Дурин все запомнил. — Я никому не скажу. Эта тайна умрет вместе со мной. — Ну нет, — вздохнул Дзуши. — Ты должен будешь рассказать обо всем, что услышал Пьеро. Если не ему, то Кагэхару. На крайняк Кадзухе. Это будет твоим заданием. — То есть...? — Ты возвращаешься в штаб, — кивнул Дзуши. Дурин заметно напрягся. Куникудзуши и не надеялся, что будет легко. Дракончик достаточно умен, чтобы понять, что Дзуши что-то скрывает. — Значит, что-то случилось, — озвучил мысли Дурин. — Да... Но это неважно. Тебе нужно выполнить приказ. И не вздумай вернуться. Только под ногами мешаться будешь. — Да, — Дурин поднялся на ноги и расправил крылья. — Пожалуйста, береги себя. — Ага. Дурин ещё секунду постоял, глядя на него глазами, в которых смешались человеческая тревога и что-то древнее, звериное. Потом кивнул, развернулся и спрыгнул с ветки. Несколько мощных, неловких взмахов крыльев — и его силуэт растворился в вечерних сумерках, летя в сторону тусклых огней Рейна. Куникудзуши проводил его взглядом, чувствуя, как камень тревоги в груди стал чуть легче, но не исчез. Он хоть кого-то вывел из этой ловушки. Теперь всё зависело от скорости дракончика и от того, найдёт ли он в городе хоть кого-то вменяемого. Он спустился на землю, и его ноги сами понесли его обратно к клетке. Он должен был видеть. Должен был убедиться, что Дотторе всё ещё там, всё так же безобиден. И он был там. Сидел в той же позе, при том же фонаре. Книга всё так же лежала у него на коленях. Но что-то изменилось. Раньше выражение его лица было нейтральным, погружённым в чтение. Теперь же... Теперь на губах Дотторе играла улыбка. Не та учтивая, тонкая усмешка, с которой он вёл разговоры. Это была широкая, неестественная, хищная гримаса. Уголки губ растянулись почти до ушей, обнажая слишком ровные, слишком белые зубы. Он не смотрел в книгу. Его взгляд, казалось, был устремлён куда-то вдаль, в самую гущу леса, и в нём светилось торжествующее, ледяное знание. Куникудзуши замер, как вкопанный. Ледяная волна прокатилась по его спине, заставив волосы на затылке встать дыбом. Это была не просто улыбка. Это был знак. Триггер. Финал отсчёта, о котором он не знал. "Он знает, — пронеслось в его ошарашенном мозгу. — Он знает, что Дурин ушёл. Знает, что связь мертва. Знает, что я здесь один. И он... рад". Эта мысль пронзила его глубже любого клинка. Он стоял, не в силах пошевелиться, глядя на эту жуткую, застывшую маску торжества на лице пленника. И в этот момент тишина леса, до этого лишь гнетущая, стала живой. Она зверела, наполняясь незримым, ползучим ужасом. Каждый шорох, каждый треск ветки теперь звучал как приближающийся шаг чего-то невыразимо чудовищного. Дрожь, которую он сдерживал всё это время, наконец вырвалась наружу. Она пробежала по его рукам, сжимавшим эфес катаны. Это была не дрожь страха. Это была дрожь чистого, животного предчувствия катастрофы. Игра была окончена. И он, Куникудзуши Райдэн, второсильный боец империи, оказался не игроком, а пешкой на доске, которую только что объявили битой. И его противник, не вставая с места, уже праздновал победу. Дрожь сменилась ледяной яростью. Предчувствие кричало об опасности, но просто стоять и смотреть на эту самодовольную ухмылку Куникудзуши не мог. Это было хуже, чем любая атака. Он заставил свои ноги двигаться и подошёл к самой решётке клетки, впиваясь взглядом в Дотторе. — Что ты знаешь? — его голос прозвучал низко и хрипло, как рык. — Почему ты, блять, улыбаешься? Дотторе медленно поднял на него глаза. Торжествующее выражение не исчезло, лишь стало ещё более отстранённым, будто он смотрел не на охранника, а на интересный, но уже предрешённый эксперимент. — Знаю? Я не знаю, господин Райдэн. Я... наблюдаю. И делаю выводы. Связь молчит уже долго. Ваш юный друг с крыльями улетел с тревожным выражением лица. А вы стоите здесь, и от вас пахнет... паникой. Заквашенной на злости. Всё это складывается в очень ясную картину. Картину моей победы. — Победы? — Куникудзуши фыркнул, но звук получился нервным. — Ты в клетке. Под прицелом. Какая нахер победа? — О, самая настоящая. — Дотторе отложил книгу и сложил руки на коленях. — Победа не всегда измеряется свободой передвижения. Иногда она заключается в том, чтобы оказаться в нужном месте в нужный момент. Или... чтобы твой план сработал, даже когда ты сам ограничен в действиях. Он помолчал, наслаждаясь эффектом. — Вы знаете, мне три года назад невероятно повезло. Во время одного... медицинского обследования в доме господина Джошу мне удалось заполучить бесценный образец. Кровь. Не аристократа, не воина... а короля. Николаса Ренда. Молодого, но смертельно больного, с только что пробудившейся силой предков в жилах. — Его глаза сверкнули. — Вы даже представить не можете, какой это уникальный материал! Кровь, несущая в себе мандат на правление, усиленная поколениями селекции и... кое-чем ещё. Куникудзуши почувствовал, как у него похолодело в животе. Кровь Нико... Она была необычной. Об этом знал каждый, кто часто общался с королем. —И что? Ты её выпил и тоже научился окрашивать глаза в красный. — Не так буквально, — улыбнулся Дотторе. — Но она... внутри меня. И она связана с источником. И благодаря этой связи, пока эта кровь течёт в моих жилах, я кое-что могу. Например... читать мысли Николаса. Прямо сейчас он напивается вместе с другими мировыми лидерами. Они все приняли поражение. В течение суток моя марионетка начнет Крах Небес и сожжёт мир за стенами до тла. Он наклонился вперёд, и его голос стал шепотом, полным леденящей искренности. — И глядя на вас, на эту тишину, на улетающего дракона... я делаю вывод. Мои расчёты верны. Мой великий эксперимент начался. И вы, господин Райдэн, — он с сожалением покачал головой, — вы, к сожалению, оказались не в том месте. Вероятно, вы умрёте сегодня. Жаль. Вы могли бы стать отличным образцом для изучения. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Это не была угроза. Это был диагноз. Констатация факта от человека, который никогда не ошибался в своих "экспериментах". И от этой спокойной уверенности стало в тысячу раз страшнее, чем от любой бравады. Куникудзуши отступил на шаг. Его разум лихорадочно работал. Кровь Нико... связь... "великий эксперимент"... Всё сходилось в одну ужасающую картину. Дотторе не просто планировал атаку. Он её уже запустил. И они, весь этот лагерь, были не защитниками, а... мишенями. Или частью плана. Он обернулся, глядя на тёмный, безмолвный лес, который внезапно перестал быть просто лесом. Он стал ареной. И он был на ней один. Щелчок пальцев Дотторе прозвучал в гнетущей тишине негромко, но с отчётливостью спускового крючка. Куникудзуши инстинктивно рванул вперед, его крик разорвал воздух: — Огонь! Стреляйте! Но ответом ему был не грохот выстрелов, а хор стонов и воплей. Со своих укрытий на деревьях, из-за валунов, из барака — везде, где были солдаты и охотники, пившие "сумерское вино", — донеслись звуки, от которых кровь стыла в жилах. Это были не крики боли, а что-то худшее — бульканье, хруст ломающихся и перестраивающихся костей, клокочущие рыки. Куникудзуши, ошеломлённый, увидел, как знакомые лица его людей искажались мукой. Их тела корчились, вздувались, кожа темнела и покрывалась блёклыми, скользкими наростами. Они теряли человеческий облик на его глазах. Это происходило почти мгновенно, подчиняясь тому самому щелчку. А Дотторе наблюдал за этим, стоя у решётки своей клетки. Его лицо освещалось теперь не фонарём, а зловещим внутренним свечением его глаз. — Прекрасно, не правда ли? — его голос звучал торжествующе, заглушая стоны. — Жидкая воля. Программируемая плоть. Кровь Николаса Ренда... о, вы даже не представляете её истинный потенциал. Она даёт не просто "связь", глупец. Она — живой проводник самого фундаментального закона этой земли: закона наследования. Закона, по которому воля короля, его мандат, его приказ, записанный в самой его сути, может передаваться через кровь. — Он сделал паузу, глядя на корчащиеся тела. — Но что, если взять эту врождённую, неконтролируемую магию крови, эту пассивную силу "быть Рендом", и... направить её? Дать ей чёткую, исполнимую команду? Например, команду... переписать биологический код по заранее заданному шаблону? Он повернулся к Куникудзуши, и его улыбка стала хищной, почти сочувствующей. — Это именно то, что происходит сейчас. Их тела исполняют приказ, заложенный в кровь, которую они так доверчиво выпили. Приказ, данный мной. Потому что я — не просто носитель. Я — контроллер. Я научился не просто чувствовать эту силу, но и дирижировать ею. И ваши люди... они мой хор. А мир за стенами будет моей сценой. Куникудзуши стоял, парализованный ужасом и яростью. Он смотрел на своих бывших товарищей, которые теперь, с трудом поднимаясь на новых, неуклюжих конечностях, поворачивали к нему свои безликие лица. Их были десятки. А он был один. И над всем этим, за решёткой, возвышался истинный монстр — человек, чья самая страшная сила заключалась не в когтях или пламени, а в знании и в капле украденной королевской крови. Он превратил весь лагерь в своё продолжение. И теперь его безмолвный, ужасающий "хор" сомкнул круг вокруг последнего человека, осмелившегося ему противостоять. Дотторе подошёл к решётке клетки и просто упёрся в прутья ладонями. Не было вспышки энергии, не было усилия. Просто тихий, влажный хруст, будто ломали не сталь, а сухие ветки. Прутья расступились, как будто их и не было. Он вышел на свободу так же спокойно, как вышел бы из своей лаборатории. Куникудзуши, отбросив шок, с рыком бросился вперёд. Ветер завыл вокруг него, сгущаясь в невидимые лезвия. Он выпустил сокрушительный порыв, который должен был срезать доктора у самых ног, разбить его о землю. Но Дотторе даже не обернулся. Он просто продолжал идти. Ветер, достигнув его, рассеялся, как дым. Будто между ним и миром существовала невидимая, абсолютная стена. Не защита, не щит — а просто непричастность. Физические законы, казалось, отказывались действовать на него. Атака анемо прошла сквозь него, не оставив и ряби на его белом халате. Куникудзуши замер. Он видел, как Дотторе, не обращая на него больше ни малейшего внимания, шаг за шагом растворяется в темноте леса, направляясь туда, куда улетел Дурин — в сторону Рейна. Оттуда он доберется до Белобога меньше чем за сутки и тогда миру в его привычном понимании придет конец. Доктор был подобен призраку, для которого материальный мир перестал быть преградой. И тогда на Куникудзуши обрушилось настоящее бедствие. Стоны и рыки позади него стали громче, ближе. Он обернулся. Десятки, а теперь, кажется, и больше, искажённых фигур выползали из темноты, сползали с деревьев, поднимались из-за укрытий. Глаза — вернее, то, что их заменяло, — были пусты и направлены на него. Они двигались не как звери, а как один организм, подчиняясь единой, ушедшей с Дотторе воле. Первый из них пошел в атаку. Куникудзуши отреагировал на автомате. Его катана вылетела из ножен, сверкнула в воздухе. Тварь распалась на части, исторкая чёрную жижу. Но на её место тут же пришли две другие, потом ещё три. Он очутился в самом центре адского водоворота. Он рубил, резал, метал потоки ветра. Каждое его движение было смертельным, отточенным годами тренировок и настоящих боёв. Твари падали, но их было слишком много. Они лезли, не зная страха, не чувствуя боли, заполняя собой каждую пядь пространства. Это не было боем. Это была бойня. Но бойня, где он, один, был обречённым скотом, а бесконечный поток уродливой плоти — конвейером смерти. Куникудзуши отступил к стволу большого дуба, прижавшись спиной к дереву. Его дыхание стало тяжёлым, на руках, на лице, на одежде — брызги липкой, чёрной крови. Он сражался отчаянно, яростно, но с каждым ударом в его душе росло леденящее понимание. Он не сможет убить их всех. Они задавят его числом. Или он падёт от истощения, прежде чем это случится. Он закричал — не от страха, а от бессильной, сжигающей ярости. Он обнажил второй клинок. И снова бросился в бой, его клинки превратились в серебряный вихрь посреди моря тьмы. Это была уже не защита поста. Это была агония. Последний, яростный вызов тому, кто даже не удостоил его взглядом, уходя навстречу своим грандиозным планам.

***

Осмотр штаба был тяжёлым. Пустые коридоры, запах страха, оставшийся в воздухе, и лишь горстка перепуганных служащих. Кадзуха чувствовал себя как на минном поле — каждое помещение могло скрывать засаду. И вот, когда он открыл дверь в один из заброшенных архивов, его сердце остановилось. За столом, при свете одинокой лампы, сидел потрёпанный Хэйдзо. Тот самый Хэйдзо, который три года морочил всем голову, который толкнул Эйса за борт, который был правой рукой Дотторе. Ярость вспыхнула в Кадзухе белым, ослепляющим пламенем. Он даже не помнил, как обнажил Иссин. Меч уже был занесён для удара, когда Хэйдзо поднял голову. Но на его лице не было ни вызова, ни насмешки. Была лишь глубокая, смертельная усталость и что-то ещё — решимость. — Подожди, — сказал Хэйдзо, его голос был спокоен, но в нём слышалось напряжение. — Если ты убьёшь меня сейчас, ты никогда не узнаешь, что происходит. И все, кого ты пытаешься защитить, могут умереть. Я частично знаю план Дотторе. И я могу всё объяснить. Клинок замер в сантиметрах от его шеи. Кадзуха дрожал от гнева, его пальцы побелели на рукояти. — Объяснять? — прошипел он. — Ты три года врал мне в лицо! Ты буквально чуть не убил моего брата! — Я не делал этого! Я дохрена чего скрывал от него, но даже пальцем трогать не собирался! — резко парировал Хэйдзо. — И я не причастен к его подмене. Узнал я об этом... лишь после Хидзуру. Дотторе держал это в секрете даже от меня. — Он медленно поднял руки, показывая, что безоружен. — Сначала я думал, что Эйс просто... изменился под влиянием силы. Пока не наткнулся на определённые записи. Клон был подготовлен заранее. Подмену осуществили в открытом море в районе пиратских островов. И сделал это не Дотторе лично. У него много сообщников. Кадзуха слушал, не опуская меч, но его разум лихорадочно работал. — Кто? — Я ещё не знаю наверняка. Но у меня есть подозрения. Дотторе сейчас готовит восстание. Солдат, офицеров, которые пили его "сумерское вино". Он собирается захватить Белобог, используя их как живые снаряды. И для этого ему нужен был законный повод, хаос... и внутренний агент. — Хэйдзо встретился взглядом с Кадзухой. — Я подозреваю, что этим агентом может быть Ланда Лоуренс либо кто-то другой из Лоуренсов. В дверном проёме за спиной Кадзухи стояли Леон и Томо. Услышав это, Леон не смог сдержать короткий, торжествующий выдох. Он никогда не доверял Ланде, его язвительность и скрытность всегда казались Леону маской для чего-то более тёмного. Теперь его инстинкты получали страшное подтверждение. — Ланда? — Кадзуха с трудом поверил. — Но он... он с Эйсом. Они... — Они что? — холодно перебил Хэйдзо. — Он шпион, Кадзуха. Его отец — Фернир Лоуренс, самая двуличная сволочь этой страны. Кто, как не такой человек, мог обеспечить доступ и прикрытие для операции такого масштаба? Кто мог манипулировать перемещениями, докладами, сводками? Ланда был идеальным кандидатом. И его "привязанность" к Эйсу могла быть просто частью прикрытия. Фернир изначально подложил его под Эйса только для контроля. Я же просто поломал все планы... Картина складывалась в монструозный пазл. Поддельный Эйс в империи, настоящий — в бегах, Дотторе, плетущий паутину из крови и обмана, а теперь и Ланда, который может ударить в спину в любой момент. Кадзуха медленно опустил меч, но не вложил его в ножны. — Почему ты говоришь мне это сейчас? Почему не раньше? — Потому что сейчас уже поздно молчать, — просто сказал Хэйдзо. — План Дотторе активирован. И если мы не остановим его, то Белобог падёт, а за ним — и всё остальное. У меня нет причин тебе верить, Кадзуха, ведь Эйс тебе не очень-то верит — потому я молчал. Но у тебя нет выбора, кроме как меня выслушать. Я — единственный, кто знает хоть какие-то ходы на этой доске. Кроме, возможно, самого Дотторе. В тесной, пыльной комнате архива повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. Ненависть и необходимость сотрудничества боролись в душе Кадзухи. Но на кону была уже не только месть за брата. На кону были жизни тысяч людей и судьба империи. И, как ни ненавистен был ему Хэйдзо, его информация была единственным лучом света в этом сгущающемся мраке. Тяжёлую тишину в комнате нарушил лёгкий, почти неслышный звук шагов. Из тени за стеллажами вышел Син Цю. Он выглядел как всегда — элегантный, даже хрупкий, в тёмно-синем халате с вышитыми золотом облаками, его синеватые волосы были собраны в аккуратный хвост. Но его глаза, обычно мягкие и задумчивые, сейчас были полны твёрдой решимости. — Его слова — чистейшая правда, Кадзуха, — тихо сказал Син Цю, становясь между Кадзухой и Хэйдзо. Его голос был спокоен, но в нём вибрировала стальная уверенность. — Я проверил его своими методами. Хэйдзо слишком сильно привязан к Эйсу и он говорит то, что знает. И нам нужна эта информация. Кадзуха потрясённо смотрел на него. Син Цю был его другом, соратником, человеком, чьё горе по недавно погибшему Чун Юню он понимал и разделял. Видеть его, защищающим Хэйдзо, было ударом ниже пояса. — Син... ты... ты знал? — выдохнул Кадзуха. — Не всё. Но достаточно, чтобы понять масштаб угрозы, — ответил Син Цю. Он не оправдывался, лишь констатировал факт. Его элегантная внешность была обманчива — каждый, кто хоть раз видел его в бою, знал, что под ней скрывается сила, способная сокрушать горы. Леон, стоявший сзади, прищурился. Лицо Син Цю будто висело у него на краю памяти — неясное, но знакомое. Но откуда? А вот Томо отреагировал мгновенно и бурно. Его фиолетовые глаза загорелись диким, азартным огнём. — Син Цю? Наследник Гухуа? Чёрт возьми, ты ли это?! — Он сделал шаг вперёд, его рука уже лежала на эфесе катаны. — Говорят, ты сильнейший мечник в мире! Что твой клинок разит быстрее звука! Давай, покажи! Сразись со мной! Хоть пару ударов! Син Цю повернул к нему голову. Его взгляд был не презрительным, а... снисходительным, как у взрослого, которого вызвал на драку ребёнок. — Нет, — сказал он просто. — Ты слабенький, убийца мечников. Ты силён для своего уровня. Но не для моего. Твои молнии — просто искры. Твоя скорость — просто суета. Ты проиграешь в первом же движении, и это будет скучно. А у меня нет времени на скуку. — Он отвернулся, снова обращаясь к Кадзухе, как будто только что отмахнулся от назойливой мухи. Томо застыл с открытым ртом, его лицо покраснело от возмущения и уязвлённой гордости. Его назвали слабаком. Прямо в лицо. И самое обидное — в тоне Син Цю не было ни хвастовства, ни злобы. Была простая, непреложная истина, как закон физики. — Эй, ты! — зарычал Томо. — Я тебе покажу "слаб"! Я... — Томо, хватит, — резко оборвал его Леон, хватая его за руку. Его серые глаза были прикованы к Син Цю с новым, острым интересом и... признанием. Он вспомнил. Вспомнил истории матери о мастерах-отшельниках из далёких гор, чьё искусство фехтования было не боевым, а почти что духовным. Наследник Гухуа. Титул, который значил больше, чем "король" или "адмирал" в определённых кругах. Син Цю полностью проигнорировал вспышку Томо. Его присутствие изменило баланс в комнате. Если такой человек вступался за слова Хэйдзо, то им волей-неволей приходилось если не довериться, то хотя бы выслушать до конца. Кадзуха, всё ещё сжимая эфес Иссин, медленно кивнул. Месть подождёт. Сначала нужно было спасти то, что ещё можно было спасти. А для этого им нужен был Хэйдзо. И, как ни странно, поддержка этого загадочного, всесильного мечника, который появился из ниоткуда и назвал Томо... слабаком. Кадзуха окинул взглядом пустую, мёртвую комнату архива, потом посмотрел на Хэйдзо, на спокойное лицо Син Цю, на Томо и напряжённого Леона. Мысли в его голове выстроились в чёткий, безрадостный порядок. — Здесь нам больше нечего делать, — сказал он, и его голос прозвучал твёрдо, приняв решение. — Штаб мёртв. Информация у нас есть. Теперь нужно действовать. — Он повернулся к Син Цю и Хэйдзо. — Вы... едете в Белобог. Попытайтесь найти Эйса. Предупредите его о Ланде. И... — он с трудом выдавил это, — ...постарайтесь его спасти. Если что-то пойдёт не так. Син Цю кивнул, не произнося ни слова. Его задача была ясна. Хэйдзо же с облегчением выдохнул — ему дали шанс, пусть и под надзором одного из самых опасных существ в мире. — А мы? — спросил Томо, всё ещё кипя от обиды, но уже переключаясь на дело. — Мы идём в Западный лес, — сказал Кадзуха, и в его глазах вспыхнула тревога, которую он до этого сдерживал. — К Дзуши. Связь мертва. И если план Дотторе уже запущен... — Он не стал договаривать. Все и так поняли. Гарнизон в лесу, отрезанный от связи, с Дотторе в клетке... это была бомба замедленного действия. И таймер, судя по всему, уже истёк. Леон молча взял свою рапиру, его бледные пальцы проверили остроту лезвия. Он не любил леса. Не любил темноту. Но сейчас он готов был на время отринуть свои страхи. — Идём, — просто сказал он. Томо фыркнул, бросая последний взгляд на Син Цю. — Ладно. Потом поговорим, "наследник". Син Цю не удостоил его ответом. Он лишь взглянул на Кадзуху, и в этом взгляде было что-то вроде понимания и... предостережения. — Будь осторожен, Кадзуха. То, что вы найдёте в лесу... может быть хуже, чем вы думаете. Затем он повернулся и вышел из комнаты, его бесшумные шаги растворились в темноте коридора. Хэйдзо, бросив последний, сложный взгляд на Кадзуху, последовал за ним. В штабе остались трое. Кадзуха, Томо и Леон. Тишина вокруг них снова стала гнетущей, но теперь в ней была цель. Они вышли на улицы безмолвного Рейна, но теперь направлялись не в сердце тьмы, а к её ближайшему эпицентру. К лесу, где ждал (или уже не ждал) Куникудзуши. И к тому, что Дотторе оставил после себя.

***

Комната Наоми была островком застывшего времени в роскошном, но бездушном особняке Каэдэхара. Здесь не было ни имперского пафоса, ни военной строгости. Стены были увешаны старыми, потёртыми постерами по "Властелину колец" и "Ван Пису" и картами звёздного неба, которые он с Эйсом когда-то разглядывал часами. На полках пылились фигурки, на столе в беспорядке валялись прочитанные до дыр книги. Комната подростка, который так и не успел насладиться детством, потому что взрослеть пришлось слишком быстро и слишком болезненно. Сейчас Наоми лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Он был одет в простые, мягкие тренировочные штаны и футболку, его русые волосы были растрёпаны. В его объятиях, прижатый к груди, был белый плюшевый заяц по имени Банни. Банни был не просто игрушкой. Много лет назад, когда Эйс был маленьким и мучился от приступов болезни, их мать, тайком от отца, вложила в плюшевую игрушку крошечную искру магии. Зайчик не умел говорить, но мог ходить, выполнять какие-либо простые действия. Три года назад Эйс довольно грубо подарил Банни Наоми. Он был последним, самым тихим напоминанием о том времени, когда в душе Наоми царил мир. Сейчас Наоми вцепился в него так, будто Банни был якорем в бушующем море его мыслей. Давление было невыносимым. В свои двадцать лет он чувствовал себя древним, изношенным, как ветхая пергаментная карта. Смерть матери. Тирания отца. Рейнион и Джошуа. Возвращение с того света ценой постоянной, фантомной боли, которая грызла его изнутри каждый день. Война, где он должен был командовать, принимать решения, отправлять людей на смерть. И наконец... Нико. Любовь, которой постоянно что-то мешает. Он был капитаном, героем, гением стратегии. А внутри — просто сломанный мальчик, который хотел, чтобы его обняли и сказали, что всё будет хорошо. Но говорить было некому. Эйс был далеко. Кадзуха... У него и своих проблем много. Тихие, беззвучные слёзы текли по его щекам, впитываясь в плюш Банни. Он не рыдал. Просто плакал — от усталости, от боли, от невыносимой тяжести всего, что ему пришлось нести. И что ещё придется вынести. Банни, будто чувствуя его отчаяние, чуть сдвинул свою плюшевую головку и мягко, очень мягко, ткнулся носом в его мокрую щёку. Это был крошечный, почти незаметный жест. Но в полной тишине комнаты, в абсолютном одиночестве, он прозвучал как самый громкий акт сострадания. Наоми прижал зайчика ещё крепче, закрыв глаза. Мир рушился снаружи, а он лежал здесь, в своей комнате, цепляясь за игрушку, как за последний обломок своего затонувшего детства. И в этот момент не было ни героя, ни наследника могущественного рода. Был только Наоми. Очень молодой и невероятно уставший человек, который просто хотел, чтобы боль наконец прекратилась. А потом раздался звонок в дверь. Наоми нехотя встал с кровати и поплелся у двери, по пути утеряна слёзы. Он замер у двери. В таком состоянии он ожидал кого угодно, но не того, кто стоял за дверью... Открыв дверь, он увидел фигуру, от которой у обычного человека кровь стыла бы в жилах. Ксавье Лоуренс. Или, как все уже привыкли называть его, просто Люцифер. Юноша с аристократическими чертами лица, в безупречном, но скромном тёмном костюме. Его глаза, некогда стоявшие всеми цветами радуги, теперь были просто тёмными и невероятно усталыми. В них не было ни угрозы, ни величия — лишь та же глубокая, вековая усталость, что и у Наоми, только умноженная в тысячу раз. Наоми не вздрогнул. Не схватился за оружие, которого у него при себе не было. Он лишь устало вздохнул. — Входи, — сказал он, отступая и пропуская гостя внутрь. Его голос был плоским, лишённым эмоций. После сегодняшнего дня появление общепринятого воплощения вселенского зла казалось просто ещё одной странной, но не слишком удивительной деталью в калейдоскопе кошмара. Люцифер кивнул с вежливой, почти светской учтивостью. — Благодарю за гостеприимство, Наоми. Извини за вторжение в такой... личный момент. Он переступил порог и, не дожидаясь приглашения, направился в гостиную, как человек, хорошо знакомый с планировкой дома, что, учитывая его прошлое всеведение, было неудивительно. Он сел в кресло, сложив руки на коленях. Наоми опустился напротив, на диван, всё ещё прижимая к себе Банни. Он смотрел на Люцифера без страха, но и без интереса. — Чего хочешь? Если пришёл за моей жизнью, можешь брать. Она и так уже никому не нужна. Люцифер слабо улыбнулся. Улыбка была горькой. — Пусть твоя жизнь останется при тебе. Терпеть не могу бессмысленное кровопролитие. Нет, я пришёл по другому делу. — Он помолчал, изучая Наоми. — Я чувствую боль. Глубокую, резонирующую боль. И не только твою. Она исходит из самого сердца общества. А ещё мне не нравится то, что делает Дотторе... Наоми нахмурился. Люцифер всё ещё был существом невероятно чувствительным к определённым... вибрациям. К страданию, к хаосу. — И что? — спросил он безразлично. — И это плохо, — просто сказал Люцифер. — Для всех. Включая меня. Мой... покой, если можно так назвать это существование, зависит от относительной стабильности этого мира. А то, что затевает Дотторе... это не стабильность. Это чистый, контролируемый распад. И он направлен не только на вашу империю. Он играет с силами, которые даже я... даже в лучшие времена... предпочитал не трогать. Кровь Ренда, сердце Нибелунга и Лучезарность в совокупности даруют абсолютную власть над драконами. Это околобожественная мощь. Он наклонился вперёд, и в его усталых глазах вспыхнул отблеск старой, леденящей проницательности. —Он украл кровь твоего короля, Наоми. И теперь эта кровь... поёт. О да, я ее слышу. И поёт она песню конца. И я пришёл предложить тебе сделку. Не дьявольскую. Просто... взаимовыгодное сотрудничество. Потому что твоя боль и моя заинтересованность в выживании, как ни странно, направлены сейчас против одного врага. Люцифер изучал Наоми проницательным взглядом, видя не просто подавленного юношу, а сложную, раненую сущность под слоями усталости и боли. — Мы с тобой... в некотором роде родственники, — произнёс он тихо, его голос обрёл странную, почти мелодичную глубину. — Не по крови, но по сути. Ты — ангел. Пусть и лишь наполовину. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть внутрь. — А я... я архангел. Пусть и павший. Но корни у меня те же. Мы оба — существа, чья природа лежит за гранью простого человеческого. И оба мы знаем, что значит нести бремя, которое кажется невыносимым. Наоми молчал, но его пальцы слегка сжали плюш Банни. Он никогда глубоко не задумывался о своей "особенности". О том, как он вернулся с того света, почему его тело всё ещё функционировало, и как оно вообще восстановилось, учитывая, что после смерти его кремировали. — Дотторе играет с огнём, который может спалить всё, — продолжил Люцифер. — Но у меня тоже есть планы. И я не хочу, чтобы ты мне мешал. На кону будут жизни твоих братьев и Николаса. Каждое слово было ударом по и без того разбитому сердцу Наоми. Кадзуха, брат, который всегда был где-то рядом, даже когда их разделяли многие километры. Эйс, его звезда, его пример, за которым он следовал вслепую. И Нико... его любовь. — Что ты предлагаешь? — почти прошептал Наоми. — Сделку, — так же тихо ответил Люцифер. — Не требующую твоей души или службы. Только... невмешательство. Я же взамен сохраню жизнь вышеперечисленным. Он наклонился ещё ближе. — Взамен я прошу лишь одного: когда придёт время, и наши пути снова пересекутся, а они пересекутся. Ты не поднимешь на меня руку. Не станешь мне намеренно мешать. На этом всё. Ты ведь и сам понимаешь, что это правильно. Ты ведь был в раю. А значит видел Его... Наоми чуть сильнее сжал зайчика. Он не видел. Лишь раз на мгновение почувствовал взгляд Бога. В тот момент он чуть не потерял рассудок. Он почувствовал себя блохой, стоящей перед великаном, который может в любой момент его убить одной лишь волей. Наоми сидел, сжимая и разжимая кулаки. Это была не сделка с дьяволом. Это была сделка с тенью. С существом, чьи мотивы были неясны, но чьё предложение било точно в самую больную точку. Он был готов на всё, чтобы спасти их. Даже на союз с тем, кого весь мир считал непобеждённым воплощением зла. Он закрыл глаза. Перед ним всплыли лица братьев. Лицо Нико в момент их последней встречи. Он больше не мог никого терять. Он был пуст, но в этой пустоте оставалась одна-единственная, жгучая потребность — защитить тех немногих, кто ещё был ему дорог. — Ладно, — выдохнул он, открывая глаза. В них не было ни надежды, ни доверия. Лишь холодная, выжженная решимость. — Я согласен. Сохрани их. А я... не буду тебе мешать. Но знай, — его голос дрогнул, — если ты обманешь... если они умрут из-за того, что ты не сдержал слово... я найду способ уничтожить тебя. Даже если для этого мне придётся разорвать то, что осталось от меня самого. Люцифер кивнул, принимая условие. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине усталых глаз, возможно, мелькнула тень чего-то похожего на уважение. — Это честно. Договорились. Теперь... мне нужно идти. Буря приближается. И у меня ещё есть дела. Он поднялся и, не прощаясь, вышел из комнаты, растворившись в ночи так же внезапно, как и появился. Наоми остался сидеть в тишине, обнимая своего плюшевого зайца. Теперь мир окончательно перевернулся с ног на голову. Но теперь у него, помимо боли, появилась и цель. И призрачный, опасный союзник в лице самого Люцифера.

***

Последняя тварь рухнула, развалившись под двойным ударом катаны. Воздух вокруг был пропитан смрадом разложения. Куникудзуши стоял, опираясь на клинок, вбитый в землю для опоры. Его одежда была пропитана чёрной и собственной алой кровью. Дыхание вырывалось хриплыми, прерывистыми рывками. Каждая мышца горела огнём, в висках стучало, предвещая потерю сознания. Он был на краю. Ещё пара минут — и истощение или кровопотеря доконали бы его. Он смотрел на груду искажённых тел вокруг, на пустую, развороченную клетку, и понимал, что это бесполезная победа. Дотторе ушёл. И он сейчас, скорее всего, уже на пол пути к Белобогу. А он, Куникудзуши Райдэн, ничего не может с этим поделать. Мысль была хуже любой раны. "Вот и всё, — думал он, чувствуя, как земля уплывает из-под ног. — Хорошая попытка, Дзуши. Но конец так себе... Кадзуха, извини..." И тут из чащи леса, раздвигая ветви, вышли три фигуры. Впереди — Кадзуха. Его лицо, обычно спокойное, было искажено тревогой, которая сменилась шоком и облегчением, когда он увидел Дзуши ещё стоящим. За ним — двое незнакомцев. Один — рослый парень с русой чёлкой и фиалковыми глазами, в странной смеси моряцкой и самурайской одежды, с двумя катанами за спиной и третьей на поясе. Второй — худой, бледный, с серыми глазами, одетый во что-то среднее между хидзурийским и пустынным стилем. Куникудзуши с трудом сфокусировал на них взгляд. Кадзуху он узнал сразу. Остальные... В его затуманенном сознании они казались призраками, явившимися поглазеть на его агонию. — Дзуши! — крикнул Кадзуха, бросаясь вперёд и подхватывая его, не давая упасть. — Держись! Чёрт, что здесь произошло? — Дотторе... — прохрипел Куникудзуши, пытаясь выпрямиться. — Сбежал... Всех... превратил... Кровь Нико... — Слова путались, смысл ускользал. Тот самый русый парень присвистнул, оглядывая поле боя. — Ну и мясорубку ты тут устроил, дружище. Красиво. Хоть и не эстетично. Худой парень с серыми глазами подошёл ближе, его взгляд скользнул по ранам. Он не говорил ни слова, но его пальцы уже искали в сумке, висевшей на поясе, бинты и пузырьки с чем-то. — Не двигайся, — коротко бросил он, его голос был низким и спокойным, не оставляющим пространства для споров. Куникудзуши хотел отмахнуться, сказать, что справится сам, но сил не было. Он позволил незнакомцу прижать к ранам пропитанную какой-то едкой, но охлаждающей жидкостью тряпку. Боль на секунду обострилась, затем притупилась. — Кто... вы? — с трудом выдавил он, глядя на Томо. Тот ухмыльнулся. — А мы твои новые лучшие друзья, малыш. Ну, или спасательный отряд, присланный твоим парнем. Меня зовут Томо. А этого буку — Леон. Расслабься, самое страшное позади. Ну, кроме той части, где полгорода, наверное, превратилось в уродцев. Кадзуха, поддерживая Дзуши, быстро, отрывисто объяснил, кем они приходятся Эйсу, про суматоху с двойниками, которую устроил Дотторе и что происходит в городе. Каждая новая информация была гвоздём в крышку гроба, но сейчас, чувствуя твёрдую опору под локтем и видя, как Леон ловко обрабатывает раны, Куникудзуши впервые за несколько часов почувствовал не боль и отчаяние, а хрупкую, но реальную надежду Когда острый приступ боли сменился тупой, терпимой тяжестью, а голова немного прояснилась, Куникудзуши отшатнулся от рук Леона. Движение было резким, почти грубым. — Хватит, — прохрипел он, отводя взгляд. — Я сам. Не нужно. Леон не стал настаивать. Он просто отступил, убрав свои припасы, его лицо не выражало ни обиды, ни раздражения — лишь привычную, замкнутую нейтральность. Он отошёл к Томо, который стоял, прислонившись к дереву, и наблюдал за сценой с ленивым интересом. — Ну и характер, — пробормотал Томо себе под нос. — Как дикий котёнок. Леон лишь молча кивнул. Кадзуха и Дзуши остались наедине друг с другом. Куникудзуши, опираясь на меч, тяжело дышал, но уже не так отчаянно. Он смотрел на Кадзуху, и в его глазах, помимо боли, была и тень стыда — за свою беспомощность, за то, что его застали в таком состоянии. — Ты... всё знаешь? — хрипло спросил он. — Знаю про Дотторе и про вино, — тихо ответил Кадзуха. Его взгляд был полон понимания, но не жалости. — Знаю, что ты сделал всё, что мог. Больше, чем мог. Куникудзуши отвернулся, сжимая рукоять меча. — Ничего я не сделал. Он ушёл. И эти твари... они были людьми. Моими людьми. — Они были жертвами, — твёрдо сказал Кадзуха. — А ты выжил. И теперь мы знаем, с чем имеем дело. Это уже много. — Он сделал паузу. — А ещё... я рад, что ты жив, Дзуши. Очень. Куникудзуши сглотнул ком в горле. Он кивнул, не в силах вымолвить что-то в ответ. — Что дальше? — наконец спросил Куникудзуши, переводя разговор в практическое русло. — Дотторе направляется в Белобог. Нужно его остановить. — Нужно собрать силы, — сказал Кадзуха. — Мы не можем идти в Рейн вслепую. Остаётся лесной аванпост — там сейчас все охотники, которых вывел Пьеро. Если они ещё... целы. Это ближайшая точка, где мы можем найти поддержку и понять, что вообще творится. И оттуда уже начнем действовать. Куникудзуши с неохотой согласился. Идти обратно вглубь леса, когда враг сбежал, казалось шагом назад. Но Кадзуха был прав. В одиночку, даже вчетвером, против того, что затеял Дотторе, они не выстоят. — Ладно, — он выпрямился, стиснув зубы от новой волны боли. — Веди. Дорога через лес была тяжёлой — не только из-за раненого Дзуши, но и из-за гнетущей тишины, нарушаемой лишь их шагами. Чтобы разрядить обстановку, Куникудзуши нарушил молчание. — Я вас раньше видел, — хрипло сказал он, глядя то на Томо, то на Леона. — На листовках дозора. За ваши головы давали... космические суммы. За Эйса — шесть миллиардов после той истории в Хидзуру. Правда, за двойника... А за вас двоих — почти два с половиной. Всегда интересно было, что такого вы натворили. Леон, шагавший чуть впереди, лишь слегка повернул голову. Его ответ был скупым и скромным. — Мы были пиратами. Нарушали законы. За это полагается награда. Томо же фыркнул и засунул руки в карманы. — Ага, "нарушали". Леончик тут скромничает. Мы не просто нарушали, мы их в трусы пускали! Особенно он. — Он хлопнул Леона по плечу. — Один раз, помнишь, в Сумеру, когда наместник начал строить из себя... Леончик его так пристыдил перед всем двором, что тот потом неделю из спальни не выходил! А награда... ну, это просто реклама. Чем дороже голова, тем круче пират. Логично же! Куникудзуши слушал, прищурившись. Раны ныли, но интерес брал верх. — А почему ты, — он кивнул на Леона, — такой... тихий? Для пирата с наградой в миллиард с лишним — нехарактерно. Томо тут же влез с ответом: — Потому что он у нас мыслитель! Красавец, интеллектуал! Все планы строит, карты читает... А я — мышечная масса и красота! Идеальная пара, правда? Леон лишь устало вздохнул, как бы говоря "опять началось", но не стал его одёргивать. Потом Куникудзуши, изучая профиль Леона в полумраке леса, внезапно замер. Что-то щёлкнуло в памяти. Старые портреты, архивные розыскные листовки... фотографии из учебников истории Рейнфилда... — Стой, — сказал он, пристальнее вглядываясь. — Ты... Ты одно лицо с ним. С Рао Страхолюдом. Особенно скулы и разрез глаз. Это... как это вообще? Тишина после его слов стала ещё гуще. Леон не ответил сразу. Он лишь слегка опустил голову, и тень упала на его лицо, делая сходство ещё более разительным. Томо перестал ухмыляться. Он бросил на Куникудзуши оценивающий взгляд. — Ого, а ты глазастый для раненого. Да, малыш, ты угадал. Наш Леончик — наследник пиратского короля. Принц пиратский, так сказать. Хоть и без трона. Пока что, — добавил он с намёком. — Интересно... — пробормотал Куникудзуши. Леон наконец заговорил, его голос был тихим, но отчётливым: — Это не имеет значения сейчас. Сейчас важно остановить Дотторе. Всё остальное подождёт.. И с этими словами он ускорил шаг, как бы пытаясь уйти от темы. Но зерно было брошено. Теперь Куникудзуши смотрел на него по-другому. По рассказам очевидцев, Рао был сказочно силен. Унаследовал ли сын его силу?