Шаг во тьму

Тишина на корабле после пира казалась особенно громкой. Глухой гул волн, скрип дерева, редкие шаги дежурного на палубе — все эти звуки лишь подчеркивали пустоту в каюте Леона. Кадзуха лежал на узкой койке, укрытый тем же потрёпанным одеялом, и смотрел в темноту. Сон бежал от него, как от огня. Тяжёлое, липкое предчувствие сжимало ему горло. Оно было похоже на то, что он испытывал перед самыми жуткими своими видениями, только сейчас не было картинок. Лишь тупой, необъяснимый страх. Что они найдут, когда вернутся в империю? Он представлял себе руины Белобога, безмолвные улицы, пропитанные страхом. И его мысль снова и снова возвращалась к Куникудзуши. Что, если... Что, если он уже не застанет его? Что, если за время его отсутствия случилось непоправимое? Тревога грызла его изнутри, заставляя сердце биться неровно и часто. И тут дверь тихо скрипнула. Кадзуха замер, притворяясь спящим. В щель проник слабый свет фонаря с коридора, выхватив из темноты знакомую худую фигуру. Леон. Он вернулся. Вопреки ожиданиям Кадзухи. Кадзуха быстро сел, собираясь снять с себя одеяло и уступить место. — Я... прости, я думал, ты... не вернёшься. Я освобожу. Но Леон, не зажигая свет, лишь коротко мотнул головой. — Не надо, — его голос был низким, уставшим, но спокойным. — Поместимся. Только не толкайся. Он скинул сапоги и, не раздеваясь, лёг на оставшуюся узкую полоску кровати, спиной к Кадзухе. От него пахло морем, дымом и чем-то ещё... знакомым, но чужим — дорогими духами, аромат которых нередко встречался среди имперской аристократии. Это и есть те самые дорогие подарки, о которых говорил Эйс? Кадзуха медленно опустился обратно, стараясь занимать как можно меньше места. Неловкость была почти физической. Но в этой тесноте, в тихом дыхании Леона рядом, его собственный необъяснимый страх почему-то начал понемногу отступать. В каюте повисла тишина, нарушаемая лишь равномерным дыханием корабля. Кадзуха уже почти провалился в сон, когда услышал тихий голос: — Тебе не холодно? Кадзуха открыл глаза в темноте. — Нет. А тебе? — Нет. Просто... спрашиваю. Леон помолчал, а потом, будто разговаривая сам с собой, начал: — Кстати, твой брат... он хорошо играет в шахматы. Мы иногда играем, когда он не занят. Он жульничает, использует Лучезарность, чтобы подглядеть мои мысли, но я это замечаю. Кадзуха улыбнулся в темноте. — На него похоже. — А на кухне у нас есть повар... старый сумерский моряк. Он умеет делать хлеб, который никогда не черствеет. Магия какая-то. Я у него учусь готовке. Разговор был спокойным, почти убаюкивающим. Леон говорил о мелочах жизни на корабле, о звёздах, о том, как пахнет океан перед рассветом. Казалось, он просто пытался заполнить тишину, удержать сон подальше. А вообще было видно, что ему просто одиноко. И Кадзуха, поддавшись внезапному порыву любопытства, спросил то, о чём, наверное, не стоило: — А почему... ты не остался сегодня с Томо? Леон замолчал. Так надолго, что Кадзуха уже решил, что тот не станет отвечать. Но потом он тихо выдохнул: — Потому что с Томо... обычно на этом всё и заканчивается. Сексом. — Его голос был ровным, без эмоций. — Он получает то, что хочет, засыпает или куда-нибудь уходит. А утром ведёт себя так, будто ничего не было. Или шутит об этом. Мне нет смысла оставаться на ночь. Так уж он устроен. — И... тебя это устраивает? — осторожно спросил Кадзуха. — Конечно, — слишком быстро ответил Леон. Слишком настойчиво. — У нас свободные отношения. Никаких обязательств. Так даже лучше. Никакой... суеты. Но его голос, который он пытался сделать твёрдым, дрогнул на последнем слове. В нём прозвучала не неуверенность, а что-то более глубокое — тихая, привычная печаль. Он лежал рядом, этот холодный, язвительный человек, но в темноте Кадзухе почудилось, что он видит его насквозь. Леон любил Томо. Любил всем сердцем, со всей страстью, на которую только было способно его израненное существо. И эта любовь была ему ответом на ту самую нужду, о которой говорил Эйс — нужду чувствовать себя ценным, важным, единственным. А Томо... Томо давал ему лишь огонь страсти и холод свободы, не замечая, что Леон мёрзнет в этом ветру. — Ладно, — тихо сказал Леон, резко обрывая тему. — Спи. Завтра будет долгий день. Он повернулся на другой бок, окончательно отгораживаясь. Но Кадзуха уже знал то, что, возможно, не хотел знать. Некоторые раны не кровоточат снаружи, но болят куда сильнее. Тишина снова натянулась, как струна, но сон так и не приходил. Мысли, тяжёлые и беспокойные, кружились в голове Кадзухи. Он снова нарушил молчание, на этот раз задав вопрос, который крутился у него в голове с разговора с Эйсом. — Слушай, Леон... А почему Эйс так хочет именно Рейнфилд? Это же не просто стратегический порт. Там же... — Во-первых, там есть Интернет, — сухо закончил за него Леон, не поворачиваясь. — Капитан хочет смотреть сериалы по вечерам, смотреть тик ток и играть в свой этот... как его... Клэш Рояль! Если честно, я тоже все это хочу... Кадзуха улыбнулся в темноте, но тут же вспомнил вторую часть. — А во-вторых? Леон замолчал надолго. Так долго, что Кадзуха уже подумал, что тот проигнорирует вопрос. — Во-вторых, — голос Леона прозвучал приглушённо, словно сквозь зубы, — ...именно на главной площади Рейна казнили моего отца. Кадзуха замер. Он пытался вспомнить рассказ Томо. — Томо говорил... что твой отец был торговцем из Хидзуру. Леон тихо, беззвучно рассмеялся. Звук был горьким. — Ложь во благо. Простая версия, которую все принимают. Её легче переварить, чем правду. Он перевернулся на спину и уставился в потолок, хотя в темноте ничего не было видно. — Кадзуха... ты ведь умеешь хранить секреты, да? — его голос стал тише, серьёзнее. — Да, — просто ответил Кадзуха. Леон вздохнул, будто принимая какое-то решение. — Тогда слушай. И забудь, как только услышишь. Мой отец... он и вправду умер до моего рождения. Но он не был никаким торговцем. — Он сделал паузу. — Моим отцом был Рао Страхолюд. Кадзуха резко приподнялся на локте, глаза его широко раскрылись в темноте. — Что? Но... как? — Моя мама не была наложницей, — быстро, почти резко поправил Леон, будто это было важно. — Моя мама... была его любимой женщиной. Единственной. А я... долгожданный наследник. Говорят, он даже имя для меня придумал заранее. Леоне. В честь созвездия Льва. — В его голосе впервые за вечер прозвучала не горькая ирония, а что-то хрупкое, почти нежное. — Может, мы с матерью и были единственными, к кому он проявлял доброту. Настоящую. Потом его тон снова стал плоским, отстранённым. — Его казнили в Рейне за неделю до того, как я родился. Потом началась охота. На всех, кто был с ним связан. На наложниц, союзников... на нас. Нас с матерью спрятал адмирал Кагэмицу. Он был... своеобразным другом отца, сопреником. Когда-то. Он укрыл нас в одном из своих поместий. — Кагэмицу? — не поверил своим ушам Кадзуха. — Да. Он не одобрял методов отца, но... уважал его. И сдержал слово. Мама умерла, когда мне было шесть. От лихорадки. Простой болезни, но у нас не было денег на хорошего лекаря. — Леон сделал паузу, его дыхание на мгновение сбилось. — После её смерти... за долги за то самое жильё, что Кагэмицу нам предоставил, меня забрали. Продали. И пошло-поехало. Кадзуха молчал, потрясённый. История обрела новые, ещё более трагичные очертания. Не просто сын легендарного пирата, а желанный ребёнок, чьё рождение совпало с гибелью отца, спасённый морским дозорным, а затем потерявший всё из-за простой болезни и долгов. — Эйс... знает? — наконец выдавил он. — Знает всё, — тихо подтвердил Леон. — Он нашёл корабль отца, а потом и меня случайно... Он знает про Кагэмицу, про мать... Знает, что я — последнее живое наследие Рао Страхолюда. И его законный наследник. Это часть его плана. Большая часть. Я заявлю права на трон, а потом отрекусь в его пользу. В обмен Эйс пообещал мне жизнь в шоколаде. Вот и вся история... Он снова повернулся на бок, спиной к Кадзухе. Теперь тишина в каюте была густой, как смоль, наполненной тяжестью раскрытых секретов и невысказанной боли целой жизни. Кадзуха смотрел в темноту на сгорбленную спину Леона и понимал, что под маской холодного, язвительного пирата скрывается мальчик, который потерял всё, даже не успев это обрести. Тяжёлое молчание, казалось, могло длиться вечно. Кадзуха уже решил, что разговор окончен, и Леон погрузился в свои мрачные мысли. Но вдруг тот тихо спросил, его голос прозвучал неожиданно мягко: — А... а твой парень? Дзуши, кажется? Расскажи о нём. Кадзуха немного опешил от такой резкой смены темы, но почувствовал облегчение. — Куникудзуши? Он... он как ураган в человеческом обличье. Всё время злится, кричит, бросается в драку первым. Он охотник, как и я. Лучший в своём деле. — Звучит... устрашающе, — заметил Леон, и в его тоне послышалась тень любопытства. — О, это ещё цветочки! — Кадзуха оживился, невольно улыбаясь в темноте. — Однажды он устроил скандал в магазине, потому что ему не понравился оттенок зелёного на новом плаще. А в другой раз он чуть не подрался с Нико, ну, с королем, из-за того, что тот "неправильно" держал чайную чашку. — И... он с тобой тоже так себя ведёт? — уточнил Леон. Кадзуха засмеялся. — Нет, со мной он сдерживается. Но иногда... иногда он бывает другим. Может принести мне чай, когда я устал, или молча посидеть рядом, когда мне плохо. Просто... быть рядом. — Значит, под колючками что-то есть, — тихо заключил Леон. — Да. И у Томо, наверное, тоже, — не удержался Кадзуха. Леон снова замолчал, но на этот раз не так напряжённо. — Томо... он как солнце. Яркий, жаркий, слепящий. И иногда от него хочется спрятаться в тень. Но без него... холодно. Кадзуха перевернулся на бок, чтобы лучше его слышать. — А ты ему говорил об этом? Что тебе нужно... больше? — Нет. Боюсь, что если начну требовать, он просто уйдёт. А так... хоть что-то есть. — Это неправильно, — мягко, но твёрдо сказал Кадзуха. — Ты заслуживаешь большего. И он... он, наверное, просто не догадывается. Томо не злой. Он просто... тупой. — Ты думаешь? — в голосе Леона прозвучала слабая надежда. — Я уверен. И знаешь что? — Кадзуха улыбнулся. — Я помогу тебе. Когда всё это закончится, мы с тобой разработаем план. Научим этого идиота ценить то, что у него есть. Наступила тишина, а потом Кадзуха почувствовал лёгкое движение рядом. Леон медленно, почти неуверенно, обнял его за плечи. Это был неловкий, сдержанный жест, но в нём была искренняя, глубокая благодарность. — Спасибо, Кадзуха, — прошептал Леон, его голос слегка дрожал. — Спасибо, что... выслушал. И... что предлагаешь помощь. Ты... хороший друг. Настроение в каюте постепенно смягчилось. После тяжёлых признаний Леон, казалось, почувствовал облегчение. Чтобы отвлечься, он сам завёл более лёгкую тему. — А Томо... — начал он, и в его голосе послышалась знакомая смесь раздражения и невольной нежности. — Ты не представляешь, на что этот идиот способен. Однажды, чтобы "поднять мне настроение", он украл у какого-то сумерского аристократа живого фламинго и запустил его в мою каюту. Птица орала, металась, всё перепачкала... Кадзуха фыркнул в темноте. — И что ты сделал? — Что сделал? Выгнал птицу, а самого Томо привязал к той же мачте, где обычно наказывают провинившихся, и повесил на него табличку "Осторожно, говорящий фламинго". Морячки тогда нехило его застебали. Вот только вечером он руководил сменой, так что... им все это вернулось вдвойне! Теперь смеялся уже Кадзуха. — А ещё? — А ещё он, будучи в стельку пьяным, решил, что я слишком бледный, и попытался... "нанести мне румянец". Весь запас сурика для маркировки тюков пошёл в ход. — Леон вздохнул с преувеличенным страданием. — Я потом неделю отмывался. И ходил оранжевый, как апельсин. — Он же должен был извиниться? — предположил Кадзуха. — Извиниться? — Леон фыркнул. — Он сделал два десятка набросков моего "нового огненного образа" и приколол их у себя в каюте. До сих пор висят. Говорит, для вдохновения. Они ещё какое-то время перебирали забавные и нелепые случаи, и с каждым рассказом голос Леона становился всё менее напряжённым. Он словно заново переживал эти моменты, и сквозь привычную маску раздражения явно проступала глубокая, неизменная привязанность. В этих безумных, порой дурацких поступках Томо была своя, особенная форма заботы — кривая, шумная, но искренняя. И Леон, похоже, знал это. Просто не всегда признавался даже самому себе. Лёгкая, почти беззвучная улыбка застыла на губах Леона после рассказа о проделках Томо. Но потом они соскочили на тему семьи и его выражение смягчилось, уйдя куда-то вглубь воспоминаний. — Мама... — начал он, и его голос стал другим — тихим, почти благоговейным. — Она была такой спокойной. Тихой. Когда она входила в комнату, казалось, шум мира затихал. У неё были... сильные руки, от работы, но очень нежные. Она умела утешить одним прикосновением. Кадзуха лежал неподвижно, боясь нарушить хрупкую нить этого рассказа. — Она часто пела, — продолжил Леон. — Негромко, себе под нос, за работой. Колыбельные, конечно, когда я был маленьким. А ещё старые песни пустыни — о ветре, о звёздах, о далёких оазисах. Её голос был... низким, тёплым. Как мёд. — Он замолчал, будто прислушиваясь к эху того голоса в памяти. — Она много говорила об отце? — осторожно спросил Кадзуха. Он просто не мог удержаться от расспросов о легендарном пирате. — Не как о пирате. Как о человеке. Рассказывала, как он боялся, что не справится, когда узнал, что я скоро рожусь. Как сам смастерил первую погремушку — криво, нелепо, но с таким усердием. Говорила, что в его глазах, когда он смотрел на неё, не было ни капли той жестокости, которой его все наделяли. Только... покой. И любовь. В голосе Леона не было ни злобы, ни горечи. Лишь тихая, светлая печаль и огромная нежность. — После его казни... она не сломалась. Только стала тише. Но в её песнях появилась новая нота — печаль. Но и гордость. Она учила меня: "Помни, кем был твой отец, но не дай этому знанию сделать тебя жестоким. Он любил жизнь, Леоне. Люби и ты". Он снова замолчал, и в этот раз тишина была наполненной, значимой. — Спасибо, что рассказал, — прошептал Кадзуха, чувствуя, что стал свидетелем чего-то очень личного и священного. Леон лишь кивнул в темноте, не в силах вымолвить ни слова. Но в его дыхании, ставшем ровнее, чувствовалось освобождение — будто он наконец-то поделился не только болью утраты, но и светом той любви, что согревала его в самые тёмные времена.

***

Утренний свет, резкий и солёный, ударил Кадзухе в глаза, когда он выбрался на палубу. Воздух был свеж, достаточно прохладен. После духоты каюты и тяжёлых разговоров ночью это было как глоток живой воды. На палубе царила привычная суета, но с одним отличием — у штурвала стоял сам Эйс. Его единственная рука уверенно лежала на набалдашнике, взгляд был прикован к горизонту. Он отдавал короткие, чёткие команды, и матросы бросались их исполнять с удвоенным рвением — когда капитан сам на мостике, расслабляться не приходилось. В стороне, растянувшись на свёрнутом парусе, нежился Томо. Он что-то жевал, щурясь на солнце, и выглядел удивительно довольным. Рядом с картографическим столом, склонившись над разложенными картами, стояли Ланда и незнакомый Кадзухе парень. Светловолосый, неысокий, он что-то оживлённо объяснял, водя пальцем по пергаменту. Ланда слушал, нахмурившись, но без обычной для него язвительности. Кадзуха направился к Томо. Тот, заметив его, широко ухмыльнулся. — Доброе утро, малыш! Выспался? Небось, Леончик тебе всю ночь спать не давал, болтал без умолку? — Что-то вроде того, — уклончиво ответил Кадзуха, садясь рядом. — А где он, кстати? Его не видно. — А вон там, — Томо кивнул в сторону двери в носовой части корабля, откуда доносились аппетитные запахи. — Помогает нашему старому сумерцу на камбузе. Говорит, что хочет научиться печь булочки. — Томо фыркнул, но в его глазах светилось что-то тёплое, почти что нежное. — Воображаю, что у них там творится. Леон с его перфекционизмом и старый Гаррет, который считает, что щепотка соли — это слишком точное измерение. Кадзуха посмотрел в указанном направлении, словно пытаясь сквозь деревянные переборки разглядеть фигуру Леона за работой. После ночного разговора он видел его немного иначе. Не просто угрюмого пирата, а человека, который искал утешение в простых, земных вещах — в хлебе, в песне, в разговоре с почти незнакомым человеком в тёмной каюте. — Кажется, вы все сегодня в хорошем настроении, — заметил Кадзуха. Томо потянулся, удовлетворённо хрустнув костяшками. — А то! Море спокойное, ветер попутный, кэп у руля, а ночь была... ну, очень продуктивной. — Он подмигнул так многозначительно, что Кадзухе стало понятно, о чём речь. — Да и впереди нас ждёт большая, весёлая заварушка в твоей этой империи. Чего унывать? Кадзуха не ответил. Он смотрел, как Эйс поворачивает штурвал, как Ланда спорит с картографом, как над камбузом поднимается струйка дыма. Этот корабль, со всей его странной, раненой, но живой командой, плыл навстречу шторму. — Мы будем в империи уже через четыре часа, — небрежно бросил Томо, откусывая от своего яблока. Кадзуха удивлённо моргнул. — Всего через четыре? Как так быстро? Мы же только вышли... — Торговыми путями мы не ходим, малыш, — с самодовольной ухмылкой пояснил Томо. — Кэп знает дороги получше. Пиратскими маршрутами. Там и течения быстрее, и ветра попутнее, если знать, где ловить. И остерегаться... местных достопримечательностей. В этот момент из двери камбуза показался Леон. На его обычно бледных щеках играл лёгкий румянец, а в руках, бережно завёрнутое в чистое полотенце, он нёс что-то небольшое и, судя по всему, тёплое. Он направился прямо к Томо, слегка волнуясь. — На, — коротко сказал он, протягивая свёрток. — Попробуй. Томо развернул полотенце. Внутри лежала ещё тёплая, золотистая булочка, от которой исходил дразнящий аромат свежего хлеба с мёдом. — О, — Томо поднял бровь. — Новое увлечение? Леон молча кивнул, его серые глаза были прикованы к лицу самурая, с нетерпением выискивая реакцию. Томо отломил кусочек, задумчиво пожевал. — Нормально, — буркнул он, уже отворачиваясь, чтобы посмотреть за борт. — Сахарку бы добавить. Взгляд Леона потух, он слегка отступил назад, словно его слегка оттолкнули. Кадзуха, наблюдавший за этой сценой, не выдержал. Он незаметно, но ощутимо ткнул Томо ногой в бок. — Ай! — взвизгнул Томо, обернувшись. Он встретился взглядом с Кадзухой, который многозначительно посмотрел на разочарованного Леона, а потом снова на Томо. Понимание мелькнуло в фиалковых глазах мечнмка. Он тут же развернулся к Леону, его лицо расплылось в самой широкой, самой искренней улыбке. — Шучу я, Леончик! Чёрт, да это же божественно! — Он схватил Леона за плечи и громко, смачно чмокнул его в щёку. — Лучше, чем у любого пекаря! Ты гений! Прямо тает во рту! Леон от неожиданности даже не успел смутиться. Он стоял, слегка ошалев, но на его губах дрогнула тень улыбки. — Ну... ладно, — пробормотал он, высвобождаясь из хватки Томо. — Рад, что понравилось. И, пряча зардевшееся лицо, он быстро повернулся и направился помогать группе матросов, которые как раз возились с канатами на другом конце палубы. Но его шаг был лёгким, а спина — прямой. Томо, наблюдая, как он уходит, снова откусил от булочки и с удовлетворением хмыкнул. — А и вправду вкусно. Надо будет его ещё к чему-нибудь полезному приучить. Может, носки мне штопать научится. Кадзуха лишь покачал головой, но внутри чувствовал странное удовлетворение. Может быть, не всё ещё потеряно. Может быть, этой странной, удивительной команде и вправду под силу изменить будущее, которое он видел в своих кошмарах. Лёгкое, почти мирное настроение на палубе было разорвано в клочья одним-единственным, оглушительным проклятием, вылетевшим из уст Эйса. Он матерился так яростно и изобретательно, что даже бывалые матросы замерли на месте. — Леон! К штурвалу! — рявкнул капитан, резко отходя от руля. Леон, бросив канаты, мгновенно рванул на мостик, его лицо стало маской сосредоточенности. Он принял управление, даже не спрашивая причин. Эйс подошёл к поручням, его единственная рука сжала дерево так, что, казалось, оно треснет. Кадзуха и Томо последовали за ним, уставившись туда, куда был направлен его взгляд. На горизонте, из полосы утреннего тумана, выплывали десятки силуэтов. Целый флот. Лохматые пиратские флаги развевались на ветру, а впереди всех, огромный и грозный, шёл трёхмачтовый линейный корабль с резной фигурой буревестника на носу. Кадзуха узнал его сразу — "Буревестник". Флагман Ричарда Гримьера. — Ричард? — недоуменно спросил Кадзуха. — Но он же друг империи... союзник. — Друг империи, да, — прошипел Эйс, не отрывая взгляда от приближающегося флота. Его голубые глаза сузились до щелочек. — Со мной же у этого хитреца отношения... сложные. — Сложные? — переспросил Томо, уже положив руку на эфес катаны. — Это ты про тот случай, когда ты обобрал его до нитки в карты, а потом ещё и его любимую табакерку за бутылку рома выменял? Или про то, что ты не удосужился сказать ему, что в империи ненастоящий ты и он пришел к этому выводу сам? — Да... Виноват... "Буревестник" и его флотилия набирали ход, явно намереваясь перекрыть путь "Золотому Роджеру". Ричард Гримьер, Король Пиратов, человек, чьё слово значило больше, чем указ короля Ренда в открытом море, лично вышел на охоту. И цель его была очевидна. — Так, — тихо, но чётко сказал Эйс, обернувшись к команде. Вся его прежняя расслабленность испарилась, сменившись стальной решимостью капитана, ведущего свой корабль в бой. — Боевая готовность. Это не дозор. Это не переговоры. Гримьер пришёл не просто поговорить. Он пришёл, чтобы показать, кто здесь хозяин морей. И мы ему сейчас устроим экскурсию по его же заблуждениям. "Буревестник" приблизился с властной, неспешной грацией короля, оценивающего свои владения. Когда корабли сблизились на расстояние голоса, с флагмана донёсся оклик через рупор: — Эйстин Каэдэхара! Его Величество Король Пиратов Ричард Гримьер приглашает тебя на борт для... обсуждения текущих вопросов! В голосе звучала не угроза, но и не дружелюбие. Чёткий, официальный тон. Эйс стоял на палубе, его лицо было непроницаемой маской. Он быстро оценил ситуацию. — Не нравится мне это, — пробормотал он себе под нос. — Но играть в открытую ему сейчас выгоднее, чем стрелять. — Он обернулся. — Кадзуха, Леон — со мной. Кадзуха удивлённо поднял брови. — Я? — Ты — охотник на демонов, представитель империи, хоть и неофициальный. Твоё присутствие даёт нам легитимность в его глазах. А Леон... — Эйс бросил взгляд на своего молчаливого товарища, — ...имеет вес, о котором я пока умолчу. Но в случае чего это будет нашим козырем. Леон, не говоря ни слова, просто кивнул и направился к шлюпке, которая уже спускалась на воду. — А я? — возмутился Томо, выставив грудь вперёд. — Ты остаёшься здесь и следишь, чтобы наш "Роджер" не уплыл без нас, если переговоры пойдут не так, — отрезал Эйс. — И чтобы Ланда никого не убил от скуки. Лодка с тремя фигурами направилась к гигантскому борту "Буревестника". Поднявшись по трапу, они оказались на палубе, которая больше походила на плавучий дворец, чем на пиратский корабль. Всё блестело позолотой и полированным деревом. И в центре этой показной роскоши, в кресле, больше похожем на трон, восседал Ричард Гримьер. Его чёрные волосы, без единой проседи, были гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Лицо было чисто выбрито, на нём не было и намёка на пиратскую лихорадку или морщины — лишь пара тонких складок у глаз. Он был одет не в вычурный кафтан, а в идеально сидящий тёмно-синий камзол с серебряным шитьём. Его пронзительные, холодные серые глаза, лишённые всякой теплоты, изучали подошедших с расчётливым, аналитическим интересом. Взгляд скользнул по пустому рукаву Эйса, оценил Кадзуху, а на Леоне задержался на мгновение дольше, будто пытаясь распознать что-то знакомое в его чертах. — Эйстин, — произнёс он. Его голос был ровным, бархатным, без привычной для моряков хрипоты. — Рад видеть, что ты не утратил смелости. И подобрал... любопытную свиту. Представитель имперского порядка и.. без комментариев. Войдёмте в салон. Давайте обсудим твои грандиозные планы. И то, как они соотносятся с моим представлением о будущем этих вод. Его улыбка была безупречной, но в ней не было ни капли искреннего тепла. Это была улыбка дипломата, который уже просчитал десяток ходов вперёд. Войдя в салон "Буревестника", который напоминал скорее кабинет влиятельного государственного деятеля, чем пиратскую каюту, троица оказалась в окружении молчаливой, но внимательной охраны. Ричард Гримьер указал им на кресла из тёмной кожи. — Успокойтесь, господа, — начал он, удобно устраиваясь в своём кресле во главе стола. — Я не ваш враг. Если бы был им, то давно бы уже раскрыл лже-Эйстина и империи, вероятно, пришёл бы конец. — Он поднял бокал с янтарной жидкостью, изучая Эйса через хрусталь. — Ваш секрет в безопасности. Пока. Эйс медленно выдохнул, его тело немного расслабилось, но глаза оставались настороженными. — Я признателен за твоё... молчание, Ричард. Хотя и не понимаю его причин. — Причины мои — моя забота, — парировал Гримьер, отпив глоток. Затем его холодный взгляд переместился на Леона. — А вот вы... наследник. Принц, потерявший свой трон ещё до рождения. Корабль Рао наконец-то обрёл своего законного капитана. Моё уважение. Он слегка наклонил голову в знак почтительного приветствия. Леон не дрогнул, лишь кивнул в ответ, но в его серых глазах промелькнула тень удивления. — Однако, — продолжил Ричард, и его бархатный голос приобрёл лёгкую, но ощутимую стальную нотку, — не стоит забывать и о текущем положении дел. Законный наследник — это одно. А беглый раб, чья услужливость в постели хорошо известна в определённых кругах Келдрэта и Сумеру... это совсем другое. Я лишь напоминаю, чтобы не заносились. Леон не опустил взгляд. Он просто смотрел на Гримьера с тем же пустым, отстранённым выражением, но пальцы его слегка сжали подлокотники кресла. Эйс нахмурился, но не стал вступаться. Он понимал игру. — К чему ты ведёшь, Ричард? — спросил он прямо. Король пиратов поставил бокал. — К предложению. Я хочу, чтобы наш конфликт был исчерпан. У нас общие враги. И... общие интересы. — Он выдержал паузу. — Я готов пойти на сделку. Я использую своё влияние и лично похлопочу за вас перед королём Николасом. Я убежу его, что передача вам Рейнфилда — в интересах стабильности всей империи. Что вы, со своим... уникальным флотом и связями, — он кивнул в сторону Леона, — сможете лучше защищать этот регион. В обмен империя получит могущественного союзника на море, а вы — свою столицу. Без лишней крови. Предложение повисло в воздухе, грандиозное и неожиданное. Эйс обменялся быстрым взглядом с Кадзухой. Это был шанс получить желаемое легитимно, без войны с империей. Но цена? Довериться Гримьеру — всё равно что играть в карты с демоном, который никогда не показывает своих карт. — А что ты получаешь от этого, Ричард? — спросил Эйс, пристально глядя на него. — Ты не из тех, кто действует из альтруизма. Гримьер улыбнулся своей безупречной, холодной улыбкой. — Я получаю спокойные моря. И влияние на нового, молодого и амбициозного правителя ключевого региона. Это выгодная инвестиция в будущее. Моё будущее. Диалог шёл своим чередом, но Кадзуха не мог отвести взгляда от Леона. Тот сидел прямо, руки сжаты в кулаки на коленях, но это было не главное. Главное был взгляд. Пустые, серые глаза Леона, обычно столь отстранённые, теперь были прикованы к Ричарду Гримьеру с такой сконцентрированной, тлеющей ненавистью, что от неё становилось холодно. Это была не ярость, не вспышка гнева. Это была тихая, выдержанная годами злоба, превратившаяся в лед. Ричард, казалось, чувствовал этот взгляд на своей коже. Он прервал свою плавную речь и медленно повернул голову к Леону. — Знаешь, наследник, — произнёс он мягко, почти ласково. — Мне не нравится, как ты на меня смотришь. В твоём положении стоило бы быть... почтительнее. Эйс, не меняя позы, парировал: — После твоих слов о его прошлом, Ричард, ты заслужил куда больше, чем просто нелюбезный взгляд. Король пиратов рассмеялся — коротко, сухо, беззвучно. — Мне плевать, как на меня смотрит шлюха. Даже если эта шлюха — сын Рао. Это не меняет сути. Слово "шлюха" вибрировало в воздухе, как пощёчина. И Леон не выдержал. Он не кричал. Его голос стал тихим, хриплым и невероятно чётким. — Я убью тебя, Гримьер. Только дай слабину. Только прояви неосторожность. Я убью тебя немедленно. Угроза, произнесённая таким тоном, была страшнее любого крика. Но Ричард лишь усмехнулся, его холодные серые глаза блеснули азартом. — Ох, как страшно. Ты уже пытался, помнится? Когда я впервые купил тебя на ночь в Сумеру. — Он намеренно сделал паузу, чтобы слово "впервые" повисло в воздухе, тяжёлое и грязное. — И что вышло? Я снова отымею тебя, мальчик, если захочу. Ты знаешь это. Кадзухе стало физически тошно. Он почувствовал, как его желудок сжался. Он смотрел на изящного, холодного Ричарда Гримьера, на его безупречный камзол и расчётливый взгляд, и его пронзило осознание. Нико, его король, союзник, на которого он должен был рассчитывать... он заключил союз с этим. С человеком, который покупал людей, унижал их и наслаждался своей властью над ними. Какая стабильность, какой порядок мог быть построен на таком фундаменте? В салоне "Буревестника" воцарилась ледяная тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом дерева. В этой тишине зрело понимание, что под тонким слоем дипломатии и политики бурлит океан старой, личной, отвратительной ненависти. Слова Ричарда висели воздухе, отравляя его. Эйс сидел неподвижно несколько секунд, его лицо было каменным. А потом он медленно поднял голову. В его янтарных глазах не было ни гнева, ни расчёта. Лишь холодное, абсолютное решение. — Сделки не будет, — тихо, но так, что каждое слово прозвучало как приговор, произнёс он. — Я передумал. В ту же секунду Кадзуха и Леон почувствовали в своих головах знакомый, ледяной шум — тихое, но ясное сообщение, пронесшееся по нитям Лучезарности: "К бою. Сейчас". Эйс даже не встал. Он лишь поднял свою единственную руку. Воздух в салоне замерз и затрещал. От Эйса волной расходилась невидимая, сокрушительная сила — чистый, концентрированный удар психической энергии, направленный на стражу, окружавшую их. Результат был мгновенным и жутким. Охранники, рослые, опытные бойцы, в одно мгновение застыли на месте. Из их носа и ушей потекла кровь, глаза закатились, и они беззвучно рухнули на пол, как срезанные марионетки. Лучезарность выжгла их сознание за долю секунды. Но Ричард Гримьер лишь слегка поморщился. Он поднёс пальцы к виску, словно отгоняя назойливую муху. — Интересно... — произнёс он без тени страха, скорее с научным интересом. — Пси-атака. Мощная. Но я ношу амулет от шарлатанов из Рейна. — Он постучал пальцем по почти невидимому кулону под сорочкой. — Головная боль — это максимум, чего ты можешь добиться, мальчик. Он медленно поднялся со своего кресла. Всё его изящество и холодная вежливость испарились, уступив место спокойной, хищной уверенности. — Идиоты. Все вы, Каэдэхары. — Он бросил взгляд на Кадзуху, на Эйса. Но, видимо, подразумевал кого-то ещё. — Готовы мир вверх дном перевернуть, империю разрушить... из-за чего? Из-за чести? Из-за какого-то беглого раба, который торгует своим телом? Вы действительно думаете, что такая мелочь стоит войны? С лёгким, почти невесомым движением он выхватил из ножен шпагу. Лезвие было узким, тёмным, без бликов, словно поглощавшим свет. — Что ж, Эйстин. Ты сделал свой выбор. Теперь посмотрим, стоят ли твои принципы чего-то в бою. И стоит ли жизнь этой шлюхи твоей собственной жизни. Бой вспыхнул в тесном пространстве салона с яростью внезапного шторма. Сталь встретилась со сталью в первом же столкновении — шпага Ричарда и сабля Эйса. — Не вмешивайтесь! — крикнул Эйс Кадзухе и Леону, отбивая изящный, смертоносный выпад Гримьера. — Это мой танец! И это действительно был танец. Ричард был виртуозом. Его фехтовальный стиль был безупречен, экономичен, каждое движение выверено и направлено в слабое место. Он атаковал с хладнокровной точностью хирурга. Но Эйс... Эйс был стихией. Он не фехтовал. Он реагировал. Его тело двигалось с немыслимой, почти призрачной скоростью, уворачиваясь от клинка на сантиметры. Его собственная сабля парировала удары не силой, а хитростью и предвидением. Кадзуха, сам опытный боец, смотрел, затаив дыхание. Он видел, что Эйс даже не вспотел. Он не использовал Лучезарность, не применял крио способности. Он просто... играл. Изучал противника, как кошка играет с ещё живой мышью. Ричард это тоже почувствовал. На его безупречном лице появилась первая трещина — тонкая полоска раздражения между бровями. Он ускорился, его удары стали более яростными, менее выверенными. — Хватит, — тихо произнёс Эйс, и в его голосе зазвучала скука. В его движениях вдруг исчезла вся игра. Он сделал один шаг вперёд — такой быстрый, что остался лишь размытый след. Его сабля описала две ослепительные дуги. Раздалось два глухих, мокрых звука. И два тяжёлых удара о ковёр. Ричард Гримьер замер, глядя на свои пустые рукава. Его руки, всё ещё сжимающие эфес шпаги, лежали на полу у его ног. На его лице не было боли — лишь шок и абсолютное, леденящее непонимание. Кровь хлынула из культей, заливая его безупречный камзол. Эйс стоял перед ним, его сабля была чистой. Он повернулся к Леону, который стоял бледный, с горящими глазами. — Он твой, — просто сказал Эйс, протягивая ему свой окровавленный клинок. — Забери то, что он у тебя отнял. Леон посмотрел на меч, потом на искажённое лицо Ричарда. Его пальцы дрогнули, но он не протянул руку. Он медленно покачал головой. — Нет, — прошептал он, и в его голосе была не жалость, а что-то другое — глубокая, непреодолимая усталость от насилия. — Мне нет необходимости убивать его. Тем более самому. Эйс изучающе посмотрел на него, потом кивнул, как бы принимая его выбор. Он вытер клинок о камзол короля пиратов и вложил его в ножны. — Как знаешь. Но помни — милосердие к такому зверю часто оборачивается смертью для невинных. Безрукий Ричард Гримьер, истекая кровью и яростью, был ещё жив. Он что-то хрипел, пытаясь извергнуть проклятие, но Эйс уже не слушал. В его глазах не было ни торжества, ни жалости — лишь холодное завершение дела. — Ты прав, Леон, — тихо сказал Эйс. — Доброта — это очень важно, но... Я хочу подстраховаться. Быстрым, точным движением Эйс вонзил свою саблю в сердце Ричарда. Тот вздрогнул и замер, его ледяные серые глаза остекленели, уставившись в потолок в последнем немом вопросе. Затем Эйс вытащил клинок, подхватил безжизненное тело за воротник и, не обращая внимания на Кадзуху и Леона, вышел на палубу. Подняв тело одной рукой над головой, он с силой швырнул его на деревянный настил перед изумлённой командой "Буревестника". — Ваш король мёртв! — прогремел его голос, заглушая ропот толпы. Наступила секунда ошеломлённой тишины, а затем палуба взорвалась рёвом ярости. Пираты Гримьера, верные и обозлённые, схватились за оружие. Исход был предрешён — их было в десятки раз больше. И тут Эйс разыграл свою последнюю, самую главную карту. Он отступил на шаг и вытолкнул вперёд бледного, растерянного Леона. — А этот человек, — голос Эйса зазвучал громко и чётко, как удар колокола, — сын Рао Страхолюда! Законный наследник пиратского трона и этого корабля! Слова повисли в воздухе. Наступила новая, ещё более гнетущая тишина. Сотни глаз уставились на Леона, выискивая в его чертах сходство с легендой. И тогда из толпы выступил древний старик, весь в шрамах, с глазами, выцветшими от солёных ветров. Он подошёл вплотную, разглядывая Леона так пристально, что тому стало не по себе. — Чёрт возьми... — прохрипел старик, и его голос задрожал. — Глаза... точно её глаза. А скулы... Это он. Рао ждал его. Говорил нам перед казнью: "Придёт мой мальчик. И заберёт своё". Это признание, вырвавшееся у живого свидетеля эпохи Страхолюда, стало последним аргументом. Шёпот пронёсся по палубе, нарастая: "Наследник... Сын Рао..." Леон стоял, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног в прямом и переносном смысле. Он смотрел на Эйса, на Кадзуху, на сотни лиц, ожидающих от него... чего? Речи? Приказа? Он был сыном легенды, но сам-то он был всего лишь Леоном. Бывшим рабом. Человеком, который не хотел никому приказывать. И тогда он сделал единственное, что пришло ему в голову. Он повернулся к Эйсу и, громко, на всю палубу, сказал: — Я... отказываюсь. — Он сделал шаг назад, указывая на Эйса. — Он нашел меня. Он вёл "Золотого Роджера". Он победил Гримьера. Он... капитан. Пусть он и будет вашим королём. Все взгляды переметнулись на Эйса. Тот стоял, слегка склонив голову набок, как бы оценивая новую ситуацию. Старый пират, кивнув, первым опустился на одно колено. За ним, словно подкошенные, склонились другие — сначала десяток, потом сотня. Вскоре вся палуба "Буревестника" была усеяна преклонившими колено моряками. Эйс взглянул на Леона, и в его янтарных глазах мелькнула тень чего-то, похожего на благодарность и... новую, тяжёлую ответственность. Он не стал отказываться. Он просто выпрямился, и его единственная рука легла на эфес сабли. "Король пиратов". Титул, о котором он мечтал, упал к его ногам не после долгих поисков сокровища, а в результате боя, предательства и неожиданного наследства. Путь к трону оказался короче и кровавее, чем он мог представить.

***

Воздух на воде всколыхнулся от оглушительного, победного рева. Весть о смерти Гримьера и возведении Эйса на пустой трон прокатилась по флоту быстрее пушечного залпа. И, как это водится у пиратов, единственным достойным ответом на смену власти стала всеобщая, немедленная пьянка. Бочки с ромом и элем раскатили по палубам десятков кораблей. Крики, песни, беспорядочные выстрелы в воздух — всем было плевать, что до берегов империи, где их ждали демоны и война, оставалось плыть всего два часа. Они праздновали рождение нового короля здесь и сейчас. Эйс, Леон и Кадзуха, пользуясь всеобщим хаосом, тихо вернулись на "Золотого Роджера" на шлюпке. Но покоя они не нашли. Новость о том, кто на самом деле их угрюмый, молчаливый товарищ, уже облетела и этот корабль. Как только Леон ступил на палубу, его окружила толпа возбуждённых матросов. — Правда, что ты сын Страхолюда?! — Покажи хоть что-нибудь, докажи! — Значит, корабль-то нашёл не кэп, а ты его привёл? Вопросы сыпались со всех сторон. Леон замер, чувствуя, как его захлёстывает волна паники. Он не был готов к этому. Не к такому признанию. И тут, словно буря, в толпу ворвался Томо. Его лицо было искажено не яростью, а каким-то диким, первобытным беспокойством. — Разойдись! — рявкнул он, грубо расталкивая матросов. — Дайте человеку вздохнуть спокойно, чёрт вас побери! Идите своё пойло пейте! Он подошёл к Леону, его фиалковые глаза пристально выискивали что-то на бледном лице друга. Не сказав ни слова, Томо схватил Леона за руку и потащил прочь, в сторону носовой части корабля, подальше от любопытных взглядов и шума. Он не отпускал его руку, его хватка была крепкой, почти болезненной. Когда они оказались в относительном уединении у бака, Томо развернул Леона к себе. — Ты... — его голос дрогнул. — Это правда? Всё, что они говорят? Леон молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Выражение на лице Томо стало совершенно нечитаемым — смесь шока, гордости и какой-то странной, глубокой тревоги. — Чёрт, — выдохнул он. — Значит, ты всё это время... И этот старик в Келдрэте... он знал? — Да, — прошептал Леон. Томо закрыл глаза на секунду, а потом снова открыл их. В них была уже привычная решимость, но теперь подкреплённая чем-то новым — осознанием. — Ладно. Значит, так. Но слышишь, Леончик, — он наклонился ближе, его голос стал тихим, но твёрдым, — это ничего не меняет. Ни-че-го. Для меня ты не сын Рао. Ты — Леон. Мой Леон. Понял? И если кто-то посмотрит на тебя теперь косо... — Он не договорил, но смысл был ясен. Он не стал обнимать его. Он просто стоял рядом, заслоняя его от всего мира своим телом, как всегда делал в драке. Но на этот раз он защищал его не от клинков, а от тяжёлого бремени внезапного наследства и чужих ожиданий. И в этом простом жесте было больше настоящей заботы и любви, чем во всех его прошлых пьяных поцелуях и дурацких выходках. На "Золотом Роджере" в это время царил свой, чуть более сдержанный, но не менее искренний праздник. Матросы пили за нового Короля Пиратов, и на этот раз Эйс не стал себя сдерживать. Он наливал себе и Кадзухе огромные кружки крепчайшего рома, и они пили залпом, один тост за другим. — Видишь, брат? — Эйс говорил уже слегка заплетающимся языком, размахивая кружкой. — Я же говорил! Всё просто! Убить Дотторе — раз! Придушить моего жалкого клона — два! Набить морду Хэйдзо — три! — Он откинулся на бочку, удовлетворённо вздохнув. — А теперь у меня целый флот! Целая армада! Кто мне теперь указ? Кадзуха, уже изрядно навеселе, смотрел на брата с гордостью и лёгкой завистью. Эйс всегда был таким — видел цель, не видел препятствий. И сейчас, с румянцем на щеках и огнём в глазах, он казался непобедимым. — Ты... ты будешь великим королём, — искренне сказал Кадзуха, чокаясь с ним. — Буду! — Эйс залпом осушил очередную порцию и принялся рисовать в воздухе картины будущего. — Первым делом — суды! Чести! Не то, что у Гримьера. Каждый капитан будет отвечать за свой экипаж. Потом — порты! Свободные порты для всех, а не только для тех, кто платит дань! И... и школы! На каждом крупном острове! Чтобы детишки могли читать карты! Он говорил всё громче и увереннее, уже представляя себя на троне из корабельных штурвалов, вершащим судьбы морей. Потом его взгляд стал задумчивее. — И конечно... Томо с Леончиком. — Он кивнул в сторону носа корабля, где виднелись две фигуры на фоне заката. — Им дворец отгрохаю. Или виллу. На самом тёплом острове. Чтобы эти идиоты наконец-то перестали маяться и были счастливы. Буду им пенсию платить. Целую казну! — Он хохотнул. — Хотя Томо всё равно всё пропьёт... Но хоть Леончик будет при деньгах. Заслужил. Кадзуха улыбался, слушая эти пьяные, но искренние мечты. В них не было той мании величия, что была у Гримьера или Рао. Была простая, почти детская уверенность, что теперь, когда он у власти, он сможет всё исправить для тех, кто ему дорог. Даже если его планы были наивны, а путь к трону оказался окольным, в этот момент Эйс казался не просто пиратом, достигшим цели, а человеком, который искренне верил, что может сделать мир хоть чуточку лучше для своей странной, порочной, но родной команды. И Кадзуха, вопреки всем своим мрачным предчувствиям, хотел в это верить.

***

Вечернее солнце окрасило шпили и крыши Рейна в кроваво-золотые тона, когда "Золотой Роджер" в полной тишине причалил к одной из дальних, полуразрушенных пристаней. Остальной флот, как тёмное пятно на горизонте, замер в ожидании, притаившись за линией волн. Тишина на берегу была зловещей. Город, обычно шумный и полный жизни, казался вымершим. Запах моря смешивался с запахом гари и чего-то ещё, сладковатого и гнилостного — знакомого запаха присутствия демонов. На берег сошли пятеро: Эйс, Ланда, Кадзуха, Леон и Томо. Эйс, уже трезвый и сосредоточенный, окинул взглядом пустынные улицы. — Время игр кончилось, — сказал он тихо, но так, что каждое слово прозвучало отчётливо. — Делимся. Я и Ланда — в Белобог. Там нужно разобраться с той пародией на меня. Мы знаем, где его искать. Ланда лишь мрачно кивнул, проверяя обойму своего пистолета. — Вы трое, — Эйс перевёл взгляд на Кадзуху, Леона и Томо, — остаётесь здесь. Идёте в штаб охотников. Кадзуха, ты свой, тебя должны знать. Узнай, что тут происходит. Где люди, где армия, что за бардак творится. И по возможности... найдите и обезопасьте всех, кого сможете. Особенно... — он на секунду замолчал, — ...особенно твоего Дзуши. А я хочу поскорее встретиться с Наоми. Томо хмуро кивнул, его рука уже лежала на эфесе катаны. Леон стоял молча, его серые глаза скользили по тёмным переулкам, выискивая угрозы. — Не лезьте в крупные стычки, если их можно избежать, — добавил Эйс, его взгляд встретился с Кадзухой. — Не нужно устраивать в городе погром. Вы просто выясняете обстановку. Эйс кивнул Ланде, и те двое растворились в сумерках, направившись к парковке, где, по их данным, ещё можно было найти машину. Их миссия была точечной и смертельно опасной. Кадзуха, Томо и Леон остались одни на пустынной пристани, глядя вглубь безмолвного города. Штаб охотников находился в самом его сердце. И чтобы добраться до него, им предстояло пройти через ночной Рейн, который, судя по всему, уже не принадлежал людям. — Ну что, малыши, — Томо беззвучно обнажил клинок. — Пошли прогуляемся. Тишина в порту была гнетущей. Лишь редкий скрип флюгера да шлёпанье волн о сваи нарушали мёртвую тишину. Парни двигались призрачной тенью, избегая открытых пространств. И вот, за поворотом, их взорам предстал знакомый, грозный силуэт. "Мариетта". Корабль адмирала Кагэмицу стоял у причала, словно чёрный утёс, вонзённый в берег. На его палубе царила непривычная тишина, но у трапа дежурили дозорные в белых мундирах. — Чёрт, — прошипел Томо. — Старикан-то не отстаёт. Что он тут вообще забыл? Не успели они обсудить, как обойти корабль, как сзади на них опустились две тяжёлые, железные ладони. Одна легла на плечо Леона, другая — на плечо Томо, прижимая их с такой силой, что оба невольно вздрогнули и присели. — И куда это вы, внучки, пробираетесь по таким темным переулкам? — раздался знакомый, низкий голос, похожий на отдалённый раскат грома. Адмирал Кагэмицу стоял за ними, вынырнув из тени как призрак. Его исполинская фигура в безупречном, но теперь слегка помятом мундире, казалось, перекрывала весь свет. Его красные глаза сверлили их по очереди. — А с тобой, алкаш, я даже разговаривать не буду, — бросил он Томо, отпуская его плечо с таким толчком, что тот едва устоял. — У тебя аж из ушей ром сочится. Томо лишь огрызнулся, потирая плечо, но спорить не стал. Сила в этом старике чувствовалась первобытная. — Мы... следуем приказу капитана, — тихо сказал Леон, не пытаясь вырваться. — Знаю, — Кагэмицу кивнул, нахмурившись. — Я прислушался к словам Эйстина в нашей последней стычке. Дурная голова. Но его информация оказалась... точной. — Он обвёл взглядом пустынные доки. — Мы прибыли сюда утром. Ожидали увидеть порт, полный кораблей и людей. А нашли... это. Город вымер на две трети. Те, кто остался... заперты по домам. И запах... — Он с отвращением сморщил нос. — Вонь демонов висит над городом, как саван. Хуже, чем в самых грязных трюмах. Дозор высадился, но... мы не знаем, с чем имеем дело. И где искать корень этой заразы. Он внимательно посмотрел на Кадзуху. — Ты, внучек, охотник. Твои люди должны быть в курсе ситуации. Вы идёте в штаб? Кадзуха кивнул. — Да. Эйс приказал выяснить обстановку. — Тогда идите, — Кагэмицу тяжело вздохнул. — И будьте осторожнее, — он кивнул медленно кивнул сам себе, словно принимая тот факт, что он отпускает пиратов. — Здесь что-то нечисто. Очень нечисто. Мой дозор займёт оборону вокруг порта и "Мариетты". Если вам понадобится помощь... дайте знать. Выживите ради своего капитана. И ради... — Его взгляд снова задержался на Леоне, и в нём мелькнуло что-то неуловимое, почти отеческое, — ...ради памяти старых друзей. Он отпустил Леона и сделал шаг назад, растворяясь в тени так же внезапно, как и появился. Троица осталась стоять, чувствуя, как груз ответственности и тревоги стал ещё тяжелее. Дозор был здесь, но даже эта сила казалась каплей в море тьмы, накрывшей Рейн. Пустынные улицы Рейна были жутки своим контрастом. Всё говорило о жизни, которая должна была тут кипеть: яркие неоновые вывески магазинов мерцали впустую, электрические фонари освещали пустые тротуары, интернет вышки гордо возвышались над крышами, но сигнала, судя по отсутствию связи у Кадзухи, не было. Леон шёл, озираясь, с нескрываемым, почти детским любопытством. Он вырос в Диких Землях, познал убожество рабства и аскетизм пиратской жизни. Такая концентрация чуждых ему технологий завораживала. — Они... питают свет от молний? — спросил он, глядя на фонарь. — От электричества, — поправил Кадзуха, тоже чувствуя странную ностальгию по этому миру, который теперь казался музейной диорамой. — А эти картинки... они двигаются? — Леон указал на огромный, зависший рекламный экран. — Двигались, — с грустью подтвердил Кадзуха. Томо же плелся сзади, абсолютно равнодушный к техногенным чудесам. Его лицо было искажено гримасой сильнейшего дискомфорта. Он не отрываясь чесал промежность через ткань штанов, активно и с настойчивостью, достойной лучшего применения. — Томо, — наконец не выдержал Леон, обернувшись. — Что ты там ковыряешь? — Чешется, блин! — огрызнулся Томо, не прекращая своих действий. — Страшно чешется! Прямо там! Может, это демоны какие заразу новую завезли? Леон посмотрел на него с привычным раздражением, смешанным на этот раз с брезгливостью. — Успокойся. Мой чаще. Он имел в виду, разумеется, что Томо нужно просто помыться. Но самурай, с его прямолинейным и часто похабным умом, понял всё иначе. — Что? — Томо замер, уставившись на Леона с комическим изумлением. — У тебя тоже там чешется? Блин, Леончик, а я-то думал, ты чистюля! Значит, это заразно! Надо Кадзухе сказать, чтобы тоже проверился! Леон замер на месте. Сначала на его лице отразилось чистое недоумение, затем — стремительно нарастающее возмущение. — Я... ты... ДУРАК! — выдохнул он, и его бледные щёки залил яркий румянец. — Я сказал, мойся чаще! А не то, что у меня... О, чёрт возьми! — Он с силой толкнул Томо в плечо. — Дебил несусветный! Кадзуха, наблюдавший за этой сценой, не смог сдержать короткий, сдавленный смешок. После всей жути пустого города этот идиотский, бытовой абсурд был глотком воздуха. Томо, отряхиваясь, ухмыльнулся, уже поняв свою ошибку, но не собираясь сдаваться. — Ну, извини, перепутал! Зато теперь знаю, что ты за гигиеной следишь. Молодец. Леон лишь фыркнул и зашагал вперёд, стараясь не смотреть в сторону похабника. Но напряжение, висевшее над ними, чуть рассеялось. Даже в царстве тьмы и демонов всегда найдётся место для тупых шуток и неловких ситуаций. Это напоминало, что они всё ещё люди. Чем дальше они углублялись в город, тем плотнее сгущалась атмосфера безысходности. Мёртвая тишина была теперь не просто отсутствием шума, а активным, давящим явлением. Воздух стал тяжёлым, в нём витал тот самый сладковато-гнилостный запах, но теперь к нему примешивался смрад разложения — где-то рядом лежали незахороненные тела. Кадзуха шёл впереди, его шаги были бесшумны, а взгляд скользил по окнам, дверным проёмам, крышам. Он, как губка, впитывал детали: следы когтей на стенах, высохшие пятна странного цвета, неестественный блеск в темноте аллей. Эта жуть была ему знакома — она пахла чем-то демоническим, но слегка иным. Его это не пугало, оно настораживало. Томо шёл сзади, его рука не покидала эфеса катаны. Его беспечность сменилась на сосредоточенную готовность. Он не боялся, он просто оценивал угрозу, как хищник. "Чем страшнее враг, тем веселее драка" — казалось, говорила его уверенная поза. А вот Леон... Леон боялся клеточкой своего существа. Его рабское прошлое научило его слышать тишину перед ударом, чувствовать взгляд хозяина в спину, улавливать запах насилия в воздухе. Здесь это всё было, умноженное в тысячу раз. Каждый тёмный переулок казался ему ловушкой, каждый силуэт вдалеке — притаившимся демоном. Он привык сражаться с людьми, но не с чем-то неизвестным... Когда они свернули в особенно узкий, тёмный проход между высокими каменными домами, где свет фонарей не проникал вовсе, Леон не выдержал. Его пальцы инстинктивно нашли руку Томо и вцепились в неё с такой силой, что костяшки побелели. Томо сначала вздрогнул от неожиданности, потом обернулся. В полумраке он увидел широко раскрытые, полные немого ужаса серые глаза Леона. Его первым порывом было пошутить, снять напряжение. — Что, Леончик, испугался темноты... — начал он с привычной похабной ухмылкой. Но шутка застряла у него в горле. Он почувствовал дрожь, исходившую от Леона, увидел, как тот буквально прижимается к стене, стараясь стать меньше. Это был не тот показной страх, над которым можно подтрунивать. Это был животный, первобытный ужас. И Томо понял. Понял, что для Леона эти тёмные переулки — не просто опасность. Это возвращение в самые тёмные уголки его прошлого, где его преследовали, ловили, причиняли боль. Без слов, без насмешек, Томо перехватил его руку, сплетя их пальцы. Он не оттолкнул, а наоборот, притянул Леона к себе, заставив идти вплотную, своим телом заслоняя его от гнетущей темноты прохода. — Ничего, — тихо, почти шёпотом, сказал он, и в его голосе не было ни капли прежнего панибратства. — Я тут. Ни одна тварь к тебе не подберётся. Держись. Они прошли тот переулок так — Леон, прижавшись к боку Томо, а Томо, держа его руку в своей и ведя вперёд, как маяк в абсолютной тьме. Шутки кончились. Осталась только суровая реальность и тихое обещание защиты, данное без лишних слов. Темнота в конце переулка вдруг сдвинулась, зашевелилась. Из неё вырвалось нечто — сгорбленная, покрытая бледной, скользкой кожей тварь на слишком длинных конечностях. Её голова была лишена черт, лишь зияющая пасть, полная иглоподобных зубов. Она бросилась на них со свистом рассекаемого воздуха. Леон инстинктивно отпрыгнул назад и положил руку на Эфес рапиры, но Томо уже был впереди, заслоняя его, его катана вылетела из ножен. Однако удар нанести он не успел. Между ними и тварью метнулась красная молния. Клинок Иссин в руке Кадзухи описал в воздухе ослепительную дугу. Не было ни звона стали, ни сопротивления — лишь влажный звук рассекаемой плоти. Тварь распалась на две половинки, которые с глухим шлёпком упали на мостовую, выплескивая на камни чёрную, вонючую жидкость. — Спокойно, — голос Кадзухи был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. Он стоял над тушей, его клинок был уже чист — ветер, повинуясь его воле, сдул с лезвия всю грязь. Леон, всё ещё прижимаясь к спине Томо, переводил дыхание. Томо медленно вкладывал катану в ножны, его взгляд пристально изучал останки. — Что это за хрень? — спросил он. — Демон какой-то мелкий? Кадзуха наклонился, но не касаясь. Его глаза сузились. — Нет. Это не демон. Во всяком случае, не из тех, что я знаю. У демонов есть аура, след магии, разум... здесь ничего подобного. Это... — он искал слово, — ...что-то другое. Порождение. Как опухоль. Но живая и агрессивная. Он выпрямился, окидывая взглядом тёмный переулок. — Значит, всё ещё хуже. Демоны — это одно. Мы знаем, как с ними бороться. А это... — он кивнул на останки, — это новая напасть. И, судя по всему, их тут много. Леон медленно отпустил руку Томо, но не отошёл далеко. Он смотрел на чёрную лужу, растекающуюся по камням, и его охватывал новый, леденящий ужас. Демонов он мог представить. А это... это было как сама тьма, что обрела плоть и зубы. Последний час пути стал непрерывным, изматывающим кошмаром. Твари, эти безликие порождения тьмы, выскакивали из-за каждого угла, сползали со стен, вылезали из подземных коллекторов. Они не были сильны поодиночке, но их было много, а атаковали они с тупой, неудержимой яростью. Клинок Кадзухи редко оставался в ножнах. Ветер гудел вокруг него, разнося в клочья бледные тела. Томо работал двумя катанами, создавая вокруг себя смертельный вихрь из стали и молний, сметавший всё на своём пути. Но самым неожиданным стало вмешательство Леона. После первых нескольких встреч, когда его сковал страх, в его серых глазах вспыхнуло холодное пламя. Когда очередная тварь попыталась напасть на него сзади, он развернулся, и его рапира вонзилась в неё с такой точной яростью, что Кадзуха на мгновение замер, впечатлённый. Леон не фехтовал изящно. Он убивал эффективно, жестоко, как человек, который знает, что любое промедление — смерть. К концу пути на его счету было три таких убийства. Наконец они достигли массивного здания штаба охотников. Дверь была закрыта, но не заперта. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем огромных напольных часов. Их встретила лишь горстка перепуганных клерков и слуг. Ни одного охотника. Из кабинета на втором этаже вышел Элиас, личный помощник и правая рука Пьеро. — Каэдэхара, — произнёс он, и в его голосе звучала нескрываемая усталость и облегчение. — Слава богам. Мы уже начали думать, что в городе никого не осталось. — Где все? — сразу спросил Кадзуха, оглядывая пустые коридоры. — Где Пьеро? Охотники? Элиас тяжело вздохнул. — Господин Пьеро отвёл всех охотников в тренировочный лагерь у западного леса. Считает, что там безопаснее, и они могут контролировать ситуацию на границе с лесом. Он что-то ждёт. — А... Куникудзуши? — спросил Кадзуха, и в его голосе прозвучала тревога. Элиас помрачнел. — Он... Он находится в западном лесу. Сторожит Дотторе. Кадзуха кивнул, чувствуя, как сердце сжимается от новой волны беспокойства. Дзуши был там один, в самом эпицентре этого ада. — Значит, так, — подытожил Томо, садясь на ступеньку и вытирая клинок. — Лагерь охотников у леса, твой парень — в лесу, а главная беда, судя по всему, — прямо здесь, в городе. Весело.

***

Душный, прокуренный воздух в подвальном баре был густ от запаха старого дерева, дешёвого табака и тайн. Это было место, где не задавали вопросов, если у тебя хватало денег, чтобы заплатить за молчание. В дальнем углу, за тяжелым дубовым столом, при свете одной коптящей масляной лампы, собрались те, чьи лица обычно видели на монетах, гербах и на первых полосах газет. Но здесь они были просто людьми, смертельно уставшими от войны. Николас Ренд, молодой король, скинул потертый плащ с капюшоном, открывая вьющиеся светлые волосы и усталое, но всё ещё живое лицо. Он опустился на стул напротив своих неожиданных гостей. Султан Сумеру, Селим, был его полной противоположностью — изнеженный, с томным взглядом и дорогими, но неброскими одеждами. Он играл пустым бокалом, изучая Нико с холодным любопытством. Сангономия Кокоми, правительница Хидзуру, казалась хрупким фарфоровым изделием посреди этой грубости. Её розовые волосы были аккуратно убраны, а умные, проницательные глаза ничего не упускали. И, наконец, Алия Речезе. Бабка Нико по отцу и одна из самых влиятельных военачальников Вали-Вейджа. Её лицо, изборождённое тонкими шрамами и морщинами, было непроницаемо, но в глазах, таких же карих, как у внука, горел знакомый огонь. — Итак, — начала Алия, её голос был низким и хриплым. — Мы здесь. Впервые за два столетия лидеры всех крупных держав сидят за одним столом не для того, чтобы подписать капитуляцию, а чтобы... поговорить. Война зашла в тупик. Мы все проигрываем. Пример Хидзуру наглядно показал, что никто уже не контролирует ситуацию. — Мои торговые пути перерезаны, казна пуста, а народ ропщет, требуя побед, которых я не могу ему дать, — мрачно констатировал Селим. — Мне это надоело. — Хидзуру теряет своих лучших воинов в бессмысленных стычках, — тихо добавила Кокоми. — Наша столица разрушена. Это должно прекратиться. Все взгляды устремились на Нико. Он был самым молодым и, формально, виновником всего — именно его коронация является официальной причиной войны. — Что вы хотите? — прямо спросил Нико. — Эйстина Каэдэхару, — так же прямо ответила Алия. Тон её не оставлял сомнений. — Голову этого безумного демона в облике человека. Пока он жив, мира не будет. Нико горько усмехнулся. — Если бы я знал, как его убить, поверьте, он давно был бы мёртв. Он неуязвим. Он предвидит всё. Он словно тень. Я даже не уверен, что это вообще человек. Тут в разговор вступила Кокоми. Она сложила изящные пальцы перед собой. — У меня... есть кое-какой козырь. Некто, кто может быть с ним справится. Но раскрывать его сейчас я не стану. Слишком рискованно. За столом повисло напряжённое молчание. Недоверие витало в воздухе гуще табачного дыма. У каждого был свой скрытый интерес, свой план. — Значит, так, — вздохнул Селим, махнув рукой официанту. — Мы договорились, что войну нужно остановить. Мы договорились, что Каэдэхара должен умереть. Но как — вопрос открытый. Предлагаю пока... выпить. За будущее, в котором наши народы не режут друг друга ради наших амбиций. Официант принёс бутылку выдержанного виски и пять стаканов. Селим разлил напиток. Они подняли бокалы — невесёлый, подозрительный тост за шаткий мир, построенный на общей ненависти к одному человеку. И пока крепкий алкоголь обжигал горло, каждый в глубине души гадал, кто из сидящих за этим столом первым нарушит эту хрупкую договорённость. — Всё это хорошо, но у меня есть кое-что получше этого пойла, — Нико ухмыльнулся, пытаясь разрядить обстановку и проявить хоть какую-то инициативу. Он наклонился под стол, к своей сумке, и вытащил оттуда изящную бутылку с тёмно-бордовой жидкостью. — Сумерское вино, выдержанное. Настоящая редкость. Он ожидал удивления, может, даже одобрения. Но вместо этого лицо Селима исказилось сначала недоумением, а затем ледяным ужасом. — Что? — прошипел султан. — Сумерское вино? В Сумеру не делают вина, идиот! Он резко выхватил бутылку из рук ошеломлённого Нико. Не глядя, с силой, рождённой чистейшим инстинктом самосохранения, он швырнул её через всю комнату. Стекло разбилось о каменную стену с громким хрустом, и по полу разлилось густое, почти чёрное вино, запах которого теперь показался Нико отчётливо металлическим. — Это не вино! — Селим вскочил, его изнеженность куда-то испарилась, остался лишь командир, знающий страшную правду. — Это биологическое оружие! Его варят из крови Дотторе и прочего дерьма! Каждый, кто его выпьет, становится пешкой в его руках! Он может в любой момент, в любом месте, превратить вас всех в безвольных монстров. Слова обрушились на Нико, как удар молота. Он откинулся на спинку стула, его лицо стало мертвенно-бледным. В ушах зазвенело. Он вспомнил. Вспомнил, как "вино" пришло "в подарок от анонимного благодетеля" месяц назад. Тогда все тесты показали, что оно полностью безопасно. Вспомнил, как оно с невероятной скоростью и не пойми откуда распространилось по империи. Вспомнил, как его генералы, уставшие и измотанные, с благодарностью принимали бутылки. Вспомнил, как сам он пил его каждую ночь, чтобы заглушить страх и чувство беспомощности. Половина военных... Целый месяц... — Но... откуда? — глухо спросил Селим, уже обращаясь больше к самому себе. — Кто мог доставить такое количество в самое сердце империи? Кто... Нико его уже не слышал. Звон в ушах превратился в оглушительный гул. Он смотрел на тёмное пятно на стене, на осколки стекла, и видел не их. Он видел лица своих генералов, своих солдат, себя самого — всех с пустыми глазами и скрюченными телами, превращающихся в чудовищ по воле Дотторе. Он проиграл. Не на поле боя, не в политических интригах. Он проиграл, даже не начав сражаться по-настоящему. Дотторе уже победил. Он был внутри его армии, внутри его самого. Игра была окончена, и Нико даже не знал, когда именно сделал свой проигрышный ход.