Шаг во тьму

— Похоже, они уже не вернутся. Эйс силой Лучезарности притянул полупустую бутылку вина и бокал, который Нико ещё десять минут назад держал в руках. — На самом деле довольно хреново, что Наоми не станет нам помогать, — вздохнул Хэйдзо и опустился на диван. — Он и без ангельских способностей довольно силен... — По-моему он ясно сказал, что ему плохо, — легкое раздражение в голосе Эйса дало понять, что разговор окончен. Окончен для Хэйдзо... Ланда все ещё злопыхал от перепалки с Нико. Эйс старался не пересекаться с ним взглядом, чтобы не вызвать гнев на себя. Однако он не думал о Лоуренсе, когда дал подобный ответ Хэйдзо. — Мне, чтоб ты знал, тоже плохо, — на удивление спокойно сказал Ланда, не смотря на Эйса. — Только я все равно иду с вами... Разгребать все то, что наворотил наш король в свое правление... — Ты пытаешься искупить вину, — Эйс сделал большой глоток вина прямо из бутылки. Оставаться сегодня трезвым он не планировал. — А у Наоми никакой вины ни перед кем нет. Но, если для тебя это важно, я не держу тебя. Ты тоже можешь остаться здесь, в безопасности. И ты, Хэйдзо, тоже. И ты, малознакомый мне мечник. И ты, хидзуриец. — Кадзухе ты такого выбора не дал... — пробурчал Ланда. Эйс печально улыбнулся и покрутил бутылку в руках. Потом громко вздохнул и сел на диван, между Хэйдзо и Ландой. — Кадзуха — другой. Он всегда был белой вороной в семье.

Июль 2017 года

Семья Каэдэхара редко выбиралась за пределы особняка, а уж за пределы Белобога — никогда. До этого дня. Совершенно внезапно, удивив всех, Кагэхару решил, что семье не помешает отдых. Местом отдыха он выбрал гавань Ли Юэ, где у него был небольшой домик на побережьи. Слово "домик" оказалось слишком громким. Это была скорее рыбацкая лачуга, притулившаяся на самом краю скалистого берега, с покосившимися ставнями и запахом соли, водорослей и старого дерева, въевшимся в стены насквозь. Кагэхару называл это "аутентичным отдыхом". Мэй, сжав тонкие губы, молча разбирала чемоданы в спальне для взрослых, явно считая это наказанием свыше. После целого дня, проведённого под палящим солнцем — Кадзуха читал на берегу, Эйс и Наоми бегали по отмелям, пугая крабов, — наступила ночь. Усталость валила с ног, но в детской, тесной комнатке с низким потолком, спать никто не собирался. Комнат было всего две. В детской стояли две кровати: узкая, железная — на ней лежал, уткнувшись в подушку, Кадзуха, четырнадцатилетний, на тот момент, и пошире, деревянная — там копошились Эйс (двенадцать лет) и Наоми (девять лет) — …а потом он такой БУМ! — шептал Эйс, размахивая руками под одеялом, изображая, как огромная волна накрыла воображаемого пирата. — И всё? Он утонул? — сдавленно хихикал Наоми, зарывшись носом в подушку. — Не-а! Он выплыл, но у него в штанах медуза! Громкий,сдавленный смех двух мальчишек раскатился по маленькой комнате. Кровать скрипела под их содроганиями. Кадзуха, пытавшийся уловить сон под монотонный шум прибоя за стеной, сжал веки сильнее. Потом вздохнул. — Ребята… Тише, можно? Я спать хочу. — Ну и спи себе, — буркнул Эйс, даже не оборачиваясь. — Тебе же не мешает. — Мешает. Вы очень громкие. —Тогда заткни уши, — последовал уже откровенно дерзкий ответ. Наоми снова захихикал. Кадзуха лежал, чувствуя, как раздражение, копившееся весь день от неудобств, духоты и общего ощущения чужеродности этого места, подступает к горлу. Он был старшим. Он должен был быть авторитетом. Но в глазах Эйса он всегда был просто занудой, маминым сынком, слишком правильным и скучным. — Эйс, я серьёзно, — голос Кадзухи дрогнул. — Угомонитесь. В ответ— лишь новый взрыв шёпота и смеха. Эйс что-то изображал, Наоми почти плакал от смеха. Терпение лопнуло. — МАМ! — резко, громко, почти отчаянно крикнул Кадзуха в стену, за которой была родительская комната. Смех мгновенно стих. В тишине был слышен лишь шум волн. Потом — тяжёлые шаги. Не лёгкие, быстрые шаги матери. Медленные, чёткие. Дверь скрипнула. В проёме, залитом слабым светом из коридора, стоял Кагэхару. Он был без рубашки, только в тёмных брюках, его торс, покрытый шрамами и напряжёнными мышцами, казался гигантским в крошечной комнатке. Лицо было недовольным. — Что здесь происходит? — голос был тихим, но в нём звенела сталь. Кадзуха приподнялся на локте,чувствуя и облегчение, и внезапный стыд за свой донос. — Отец, они… они очень шумят, я не могу уснуть… Кагэхару медленно перевёл взгляд на вторую кровать. Эйс и Наоми замерли, сидя под одеялом, как два пойманных зайчонка. Эйс пытался сохранить на лице надменность, но под взглядом отца она таяла. Наоми смотрел широко раскрытыми глазами, полными внезапного страха. Ни слова не говоря, Кагэхару сделал два шага, наклонился и, быстрым, резким движением, сорвал одеяло. Затем, не меняя выражения, нанёс каждому из мальчиков по одному, короткому, но звонкому шлепку. Не со всей силы, но достаточно, чтобы звук был унизительно громким в тишине, а жгучая боль мгновенно пронзила кожу. — Спать, — произнёс он одним словом. Никаких нотаций, никаких угроз. Просто приказ. Эйс, покраснев от стыда и боли, молча повалился на подушку, отвернувшись к стене. Наоми, с дрожащей нижней губой, сразу зажмурился, делая вид, что спит. Кагэхару бросил последний взгляд на Кадзуху — взгляд, в котором не было ни одобрения, ни порицания, лишь холодная констатация факта: порядок восстановлен. Потом развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. В комнате воцарилась тишина. Настоящая, гробовая. Было слышно только дыхание и далёкий прибой. Смех, озорство, детская беспечность — всё испарилось, оставив после себя лишь тяжёлый, неловкий осадок. Кадзуха лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как победа горька и пуста. Тишина продержалась ровно пять минут. Пока шок от отцовского шлепка не сменился пониманием, что худшее уже позади. Пока острый стыд не превратился в едкую злость. Сначала — сдавленный смешок, оборвавшийся в подушку. Потом — шёпот. — Слышь, — прошипел Эйс, обернувшись к Наоми, — приходят как- раз Пупа и Лупа к директору за зарплатой… Лупа получил за Пупу... — Хи-хи — А Пупа за Лупу! Наоми, забыв про страх, прикусил кулак, чтобы не расхохотаться громко. Но это не помогло. Анекдот, рассказанный с интонацией и жестами Эйса, был убийственно смешным в его детском восприятии. Волна сдавленного, но истеричного хохота вырвалась из-под одеяла и прокатилась по комнате. Из родительской комнаты тут же грянуло, как выстрел: — ЗАТКНУЛИСЬ! На секунду стало тихо. Потом Эйс, всё ещё давясь смехом, прошептал Наоми: "Видишь? Не умерли же". И они продолжили, лишь понизив тон до едва слышного шёпота, переходящего в беззвучную тряску от смеха. Кадзуха лежал, зарывшись лицом в подушку. Каждый новый вздох братьев, каждый сдавленный смешок бил по нервам, как молоток. Он больше не мог. Не из-за шума. Из-за чувства полной беспомощности и отверженности. — Эйс… — его голос прозвучал сдавленно, почти шёпотом, но в нём была дрожь. — Хватит, пожалуйста. Давайте просто поспим. Шёпот на второй кровати смолк. Наоми затих, ожидая. Эйс медленно приподнялся на локте. В полумраке его глаза блестели не озорством, а холодным, накопившимся раздражением. — Ты что, совсем зануда? — его шёпот был теперь резким, ядовитым. — Весь день ходишь, как тень, всем недовольный. Маме наябедничал, отца вызвал… Тебе нравится, да? Нравится, что нас отшлёпали? Кадзуха хотел ответить, но Эйс уже соскользнул с кровати и оказался рядом. Он не кричал. Его слова лились тихим, злым потоком, предназначенным только для одного уха. — Ты думаешь, ты лучше нас? Ты — мамин любимчик, правильный мальчик. Ты даже играть нормально не умеешь. Только читаешь свои книжки и смотришь на всех свысока. Рука Эйса легла на рот Кадзухи, грубо, почти болезненно, прижимая его голову к подушке. Кадзуха попытался оттолкнуть его, но Эйс был сильнее. И злее. — Молчи, — прошипел Эйс. И в темноте его свободный кулак, сжатый не до конца, ударил Кадзуху в бок. Удар был рассчитанным: не по лицу, не по рёбрам — туда, где не останется синяка, который увидит мать, но где будет дико больно и унизительно. Потом ещё. И ещё. Короткие, тупые тычки, в живот, в плечо, в бедро. Каждый сопровождался шёпотом: "Зануда". "Ябеда". Кадзуха пытался вырваться, но Эйс, используя вес и ярость, придавил его. Из глаз Кадзухи, от боли, унижения и беспомощности, потекли слёзы. Они катились по вискам, смешиваясь с потом. — Эйс… — тихо проговорил Наоми со своей кровати, его голос был испуганным. — Он… он плачет. Эйс на секунду отвлёкся, бросил взгляд на младшего брата, потом снова на Кадзуху. В его глазах не было ни капли раскаяния. — Ерунда, — отрезал он. — Это от злости. Он всегда такой. Не обращай внимания. — Эйс, не надо... — повторил Наоми. — Ему ведь больно... Эйс остановился. — Ты прав... — прошипел он, слезая с Кадзухи. Он наклонился к его уху и тихо-тихо добавил: — Тебе повезло что Наоми добрый.

Март 2018 года

Запах хлорки, дешёвого мыла и сырости. Звенящая тишина школьного туалета после звонка нарушалась лишь каплями воды с недокрученного крана. Кадзухе прижали лицо к холодному кафелю стены. Шершавые пальцы впились ему в шею, другой рукой кто-то выкручивал локоть за спину. Боль была острой, унизительной. Их было трое. Старшеклассники, с тупыми, самодовольными лицами. Он нарвался на них, нечаянно задев одного плечом в переполненном коридоре. — Ну что, умник? — прошипел тот, что держал его, дыша в затылок перегаром и чем-то сладким. — Кто такой? Как звать-то? Кадзуха молчал, стиснув зубы. Второй хулиган, коренастый, с кривой ухмылкой, ткнул его кулаком в бок. — Говори, когда спрашивают! Боль заставила содрогнуться. Из груди вырвался сдавленный стон. — Кадзуха… Каэдэхара. Эффект был мгновенным, как удар током. Пальцы, впившиеся в его шею, ослабели. Тот, что бил в бок, замер с поднятым кулаком. Они переглянулись. В их глазах промелькнул не страх — скорее осторожность, пересчёт рисков. Коренастый фыркнул, но уже без прежней уверенности. — Каэдэхара? Серьёзно? Ты… брат Эйстина? Кадзуха ничего не ответил.Он просто стоял, глядя в кафельную стену, чувствуя, как по спине бегут мурашки от стыда и предчувствия. — Подожди тут, — бросил старший, отпуская его. Он вытащил из кармана потертый телефон, что-то быстро набрал, отошёл в угол и заговорил вполголоса. Разговор был коротким. Минуту спустя дверь туалета с лязгом открылась. В проёме стоял Эйстин. Он вошёл, неспешно оглядев сцену. Его взгляд скользнул по притихшим хулиганам, потом остановился на Кадзухе, всё ещё прижатом к стене, с растрёпанными волосами и покрасневшим от давления лицом. Коренастый выступил вперёд, стараясь казаться развязным, но в голосе проскальзывала неуверенность: — Эйс, привет. Это… твой брат, говоришь? Эйстин медленно перевёл взгляд на говорящего. Ни тени удивления, ни злости. Лишь плоская, ледяная отстранённость. Он изучающе посмотрел на Кадзуху, будто видел его впервые. Или будто оценивал степень неприятности, которую тот представляет. Пауза повисла тяжёлым, липким комом. Кадзуха не шевелился, затаив дыхание. В глубине души, под всеми слоями обид и холодности, ещё теплилась искра детской надежды, что между ним и Эйсом ещё что-то есть... Эйстин наконец пожал одним плечом. Легко, почти небрежно. — К сожалению, — произнёс он чётко, голосом, лишённым каких-либо эмоций. — Делайте с ним что хотите. Мне плевать. Он бросил последний, быстрый, ничего не значащий взгляд на Кадзуху. Затем развернулся и вышел. Дверь захлопнулась за ним с оглушительным стуком. Тишина в туалете стала абсолютно иной. Хулиганы переглянулись. В их глазах уже не было осторожности. Теперь там читалось откровенное пренебрежение, смешанное с лёгким разочарованием — охота оказалась слишком лёгкой, даже скучной. Брат-то отрёкся. Значит, и фамилия — пустой звук. Старший фыркнул, швырнул окурок в раковину. — Ну что, Каэдэхара? — произнёс он с издевкой. — Слышал? Плевать он на тебя хотел. Так что давай, выворачивай кармашки, по-быстрому… Удары, которые последовали далее, были уже не такими сдержанными. Их не сдерживало больше даже призрачное уважение к Эйсу. Кадзуха не сопротивлялся. Он просто скрючился на холодном, грязном полу, подставляя спину и бока, закрывая голову руками. Боль от кулаков и подошв была острой. Но она была ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри, которая разлилась после этих двух слов: "Мне плевать". Это был не просто отказ в помощи. Это был публичный, окончательный разрыв. Эйстин не просто отвернулся — он отдал его на растерзание. Стена между ними стала не просто неприступной. Её обнесли колючей проволокой и поставили табличку "Вход запрещен". Когда хулиганы, наконец, ушли, пошушукавшись и хлопнув дверью, Кадзуха ещё долго лежал на полу, чувствуя, как холод кафеля проникает сквозь одежду, смешиваясь с внутренним холодом. Он не плакал. Он понимал, что был один. Совершенно и бесповоротно. И этот урок он запомнил куда лучше, чем любой другой в стенах этой школы. Его сознание начало меркнуть, он погружался в сон. Спустя пару минут он отключился. Очнулся он от запаха антисептика и тихого скрипа двери. Голова гудела, в висках стучало. Он лежал на жёсткой койке в школьном медпункте, под белым, пахнущим стиркой одеялом. Свет из окна бил в глаза, и он зажмурился. — Тише... — прозвучал тихий голос рядом. Кадзуха медленно повернул голову. На табуретке у койки сидел Наоми. Десятилетний Наоми, с большими, серьёзными глазами, в котором детская мягкость уже начала уступать место чужеродной для его возраста наблюдательности. Он держал в руках пачку бинтов. — Наоми… — голос Кадзухи сорвался в хрип. — Не шевелись, — сказал Наоми. — Тебя по голове били. У тебя, наверное, сотрясение. Кадзуха попытался приподняться, но мир завертелся. Он снова рухнул на подушку. —Кто… как я здесь? Наоми помялся,посмотрел на дверь, потом обратно на Кадзуху. —Эйс, — коротко выдохнул он. — Он… он тебя нашёл в туалете. И притащил сюда. Медсестре сказал, что ты с лестницы упал... Эйс. Имя прозвучало в тишине медпункта как гром среди ясного неба. Кадзуха не поверил. Не мог поверить. После публичного отречения... Зачем...? — Он… почему? — едва выдавил он. Наоми пожал плечами,его взгляд стал чуть отстранённым, будто он вспоминал сцену, которая его самого удивила. — Не знаю. Он был… зол. Не на тебя. Но когда медсестра пришла, он уже был спокойный. Сказал, что у тебя музыкалка, вот ты и спешил, оступился. Ложь была примитивной, но её хватило. Наоми потянулся к тумбочке и взял оттуда слегка помятую, завёрнутую в салфетку булочку с изюмом — ту самую, что давали сегодня в столовой на полдник. — Я тебе булочку купил, — Наоми на секунду запнулся, подбирая точные слова, — Эйс сказал, что оторвёт тебе голову, если ты не съешь ее. Наоми протянул булочку. Кадзуха не взял. Ему было трудно шевелиться, да и аппетита не было. — Он ушёл? — тихо спросил Кадзуха. — Ушёл, — кивнул Наоми. — Сказал, что если что — зови медсестру. Ну и я остался. Мало ли... Кадзуха закрыл глаза. Гул в голове усиливался. Больше всего болело не тело. Болело это невыносимое, леденящее противоречие. Ненависть, смешанная с какой-то искривлённой, нежеланной надеждой. Наоми положил булочку обратно, опустился на колени и положил голову на плечо Кадзухи. — Я рад, что все обошлось... — Спасибо, — прошептал Кадзуха в пространство, не зная, кому именно — Наоми, судьбе или Эйсу. — Я посплю...

Февраль 2019 (неделя до дня рождения Наоми)

В школьной "зоне творчества" — бывшем длинном коридоре, заставленном мольбертами и завешанном холстами, — пахло краской и пылью. Было уже поздно, за окнами давно стемнело, и единственным светом были жужжащие лампы, отбрасывающие резкие тени. Кадзуха стоял на стремянке у дальней стены. Он покрывал её большими, размашистыми мазками — абстрактной композицией в синих и серебристых тонах, какой-то внутренний шторм, выплеснутый на бетон. Руки дрожали от усталости, в животе неприятно урчало от голода. Он пропустил ужин, задержавшись дописывать детали, а теперь боялся, что не сможет доделать до завтра. Шаги в пустом коридоре заставили его вздрогнуть. Он обернулся, кисть замерла в воздухе. В проёме двери стоял Эйстин. Он не вошёл сразу, а замер на пороге, словно оценивая территорию. Потом его взгляд медленно прополз по стене, по банкам с краской, по Кадзухе на стремянке. Не говоря ни слова, Эйс прошёл к скамейке у противоположной стены, сбросил сумку и сел. Он достал телефон, но не смотрел в него, а просто вертел в руках, время от времени бросая взгляд на брата, который снова отвернулся к стене, стараясь делать вид, что его не существует. Тишина стала густой, тягучей, наполненной только звуком движения кисти по шершавой поверхности. Кадзуха чувствовал этот взгляд на своей спине, как физическое давление. Зачем он здесь? Чтобы посмеяться? Чтобы что-то потребовать? Прошло минут десять. Кадзуха уже почти свыкся с присутствием братца на скамейке, когда услышал шорох. Эйс встал. Кадзуха напрягся, не оборачиваясь. Шаги приблизились, остановились в паре метров. Потом протянулась рука. В ней болтался пластиковый пакет из Макдональдса пахнущий жиром, картошкой фри и чем-то сладким. — Держи, — сказал Эйс, его голос был ровным, без интонаций. Кадзуха медленно спустился со стремянки, повернулся. Он смотрел на пакет, потом на лицо брата. В его глазах не было ни дружелюбия, ни даже простой жалости. Была лишь какая-то странная, усталая решимость, как будто он выполнял неприятную, но необходимую процедуру. — Не надо, — тихо сказал Кадзуха, отводя взгляд. Его горло сжалось. Принять что-то от Эйса… после всего… это казалось капитуляцией. Предательством самого себя. — Ты голоден, — констатировал Эйс, не убирая руку. — Я видел, ты в столовой не был. — Это не твоё дело. — Как хочешь, — пробормотал он, и его голос звучал не ровно, а с какой-то сдавленной хрипотцой. Он отвернулся, сделал несколько шагов назад, к своей скамейке, но не сел. Стоял, глядя в окно на тёмный школьный двор, спиной к брату. Кадзуха, всё ещё прижавшись к стремянке, переводил дыхание. Руки дрожали. Он посмотрел на пакет на столе. Пахло едой. Он не тронул пакет. Медленно, преодолевая дрожь в ногах, он снова забрался на стремянку и взял кисть. Синий мазок лёг на стену криво, неровно. Он попытался сосредоточиться на работе, вытеснить из головы и пакет, и брата, стоящего у окна, напряжённого, как струна. Тишина снова воцарилась, но теперь она была иной — тяжёлой, наэлектризованной невысказанным. Прошло несколько минут. Кадзуха уже начал верить, что Эйс просто уйдёт, оставив его наедине с его стеной и его голодом. И тогда, сквозь тишину, донёсся голос. Тихий, почти шёпот, такой тихий, что Кадзуха сначала подумал, что ему показалось. Слово, сказанное не в пространство, а куда-то в пол у ног говорящего, полное такого неловкого, неотёсанного усилия, что оно резануло больше, чем крик. — Прости. Кадзуха не обернулся. Он стоял, прикованный к стремянке, спина напряжена в струну, пальцы вцепились в холодные перекладины. Он ждал, что за этим последует — насмешка, уход, что угодно. Вместо этого тишина растянулась. Она была густой, живой, наполненной биением двух сердец, стучавших вразнобой. Потом он услышал шаги. Не уходящие. Приближающиеся. Медленные, неуверенные. И вдруг — прикосновение. Сначала просто тепло сзади. Потом руки. Неловкие, скованные, обвили его талию. Это был не порыв, не объятие. Это было падение. Как если бы Эйс, произнеся это слово, потерял всю свою хрупкую, ледяную опору и рухнул вперед, найдя единственную точку соприкосновения — спину брата, которого он травил, предавал и игнорировал годами. Кадзуха вздрогнул всем телом, как от удара током. Он замер. Его разум кричал: "Оттолкни! Вырвись! Бей!". Но тело не слушалось. Оно застыло в шоке, впитывая это немыслимое тепло, этот невероятный контакт. — Я не хотел… — голос Эйса прозвучал прямо у его уха, сдавленный, разбитый. — Блять, Кадзуха, я не хотел, чтобы всё так… И тут в Кадзухе что-то сорвалось. Как плотина, которую годами возводили из молчания, страха и обиды. Он дернулся, вывернулся из объятий, спрыгнул со стремянки и отлетел к столу, лицо было искажено гримасой, в которой смешались ярость, боль и непролитые слезы. — ЧТО "ТАК"?! — его крик разорвал тишину творческой зоны, эхом отразившись от голых стен. — Что "так", Эйс?! Чтобы меня твои дружки-уроды в туалетах мочили с твоего молчаливого согласия?! Чтобы я просыпался в медпункте и узнавал, что мой брат притащил меня туда, как мешок с мусором, и бросил на попечение ребенка?! Слезы, наконец, хлынули. Горячие, соленые, неудержимые. Он даже не пытался их смахнуть. — Ты знаешь, что со мной делали? После того как ты сказал им "делайте что хотите"? Ты хоть раз подумал, насколько мне хреново живётся с того момента?!! Эйс стоял, опустив голову, его кулаки были сжаты до белизны. Он пытался что-то сказать, открывал рот, но из него вырывались лишь сдавленные звуки. — Я… Я не знал, что они… — начал он, но голос сорвался. — НЕ ЗНАЛ?! — Кадзуха захохотал, и этот смех был горше плача. — Ты же видел! Ты же слышал! Ты просто ОТВЕРНУЛСЯ! Ты мне рот и горло зажимал, чтобы я не кричал, когда мы были детьми! Ты научил меня молчать! Ты сказал им, что со мной можно всё! Ты и есть причина всего этого! — Мне было страшно! — выкрикнул Эйс, поднимая голову. В его глазах тоже стояли слезы, но в них горел и огонь отчаянной, искривленной правды. — Я был слабым! Я хотел, чтобы они приняли меня, а не считали странным братом психа, который видит чертей в углах! — Я ЕЩЕ И ПСИХ?! — Кадзуха швырнул в его сторону палитру. Она пролетела мимо, разбившись о стену синей кляксой. — Сделал бы вид, что мы незнакомы! Игнорировал бы! Но нет! Ты должен был выебнуться! Ты должен был показать, что ты — сильный, а я — твоя вещь, которую можно бросить на растерзание! — Я НЕ ДУМАЛ, ЧТО ОНИ ТАК… — заорал Эйс в ответ, делая шаг вперед. Его лицо было мокрым. — Я думал, они просто побьют и отстанут! Я был тупым, самовлюбленным ублюдком, которому казалось, что весь мир крутится вокруг его жалкой персоны! Я не думал… о тебе. Вообще. Никогда о тебе не думал! Это признание, вырванное с кровью и криком, повисло в воздухе. Оно было ужаснее любой злости. — Вот именно, — прошептал Кадзуха, и вся ярость вдруг ушла из него, оставив только бесконечную усталость и пустоту. — Ты не думал. А я… я должен был с этим жить. Каждый день. С мыслью, что мой собственный брат ненавидит меня настолько, что готов отдать на растерзание. Эйс смотрел на него, и его защита, все эти жалкие попытки оправдаться страхом, молодостью, давлением — всё это рассыпалось в прах перед этой простой, неопровержимой истиной. Он видел боль в глазах брата. Боль, в которой был и его собственный отпечаток. Его ноги подкосились. Не театрально, а по-настоящему. Он рухнул на колени прямо на бетонный пол, заляпанный краской. Его плечи затряслись. — Я… я просто… — он пытался говорить, но слова тонули в рыданиях. Громких, некрасивых, детских рыданиях, которые вылились наружу после лет сдержанности. — Я вёл себя как... олень! Я сломал тебя, потому что сам был сломан и боялся, и вместо того чтобы искать помощи, я решил сломать кого-то ещё! Он бил кулаками по полу, не чувствуя боли. — Прости… Прости, пожалуйста… Это ничего не исправит, я знаю… Но я… я не знаю, что ещё сказать… Кадзуха стоял, глядя на этого рыдающего на полу мальчишку — своего брата, своего мучителя, своего несостоявшегося защитника. Ненависть таяла, растворяясь в этой беспомощности, в этом неприкрытом, уродливом раскаянии. Он не мог простить. Еще нет. Рана была слишком свежа, слишком глубока. Но он мог перестать кричать. Он медленно подошел и, после секундного колебания, опустился рядом на корточки, не касаясь Эйса. — Встань, придурок, — тихо сказал он. Голос был хриплым от крика. — С пола встань. Здесь грязно. Эйс, всхлипывая, поднял голову. Его лицо было красным, опухшим, покрытым слезами и соплями. Он выглядел не на четырнадцать, а на семь. Он послушно, с трудом поднялся, пошатываясь. Они стояли друг напротив друга в полумраке заброшенного коридора, два мальчика, разделенные пропастью из обид и связанные кровью, которую теперь обагрило настоящее, неприкрашенное горе — не о прошлом, а о тех годах, что были украдены у них обоих. — Я не могу это просто забыть, — сказал Кадзуха, вытирая лицо рукавом. — И не могу сказать, что всё хорошо. — Я не прошу забыть, — сдавленно ответил Эйс. — Я… я просто хотел, чтобы ты знал. Что я знаю. Что я… сожалею. По-настоящему. — Ладно, — наконец выдохнул Кадзуха. Он повернулся, подобрал упавшую кисть. — Пошли домой. Поздно. Эйс кивнул, не в силах ничего больше сказать. Он поднял свою сумку. — Кадзуха… — Что? — …спасибо. Что не ударил меня сейчас. Кадзуха не ответил. — Слушай, — начал Эйс, избегая прямого взгляда, будто слова давались ему с трудом. — У Наоми сегодня соревнования. По плаванию. В новом дворце спорта, на севере города. Кадзуха нахмурился, отметив про себя, что впервые об этом слышит. — И? — осторожно спросил он, откладывая складывая вещи в сумку. — Пойдём. — Эйс не просил. Он констатировал, но в его голосе не было прежней приказной интонации. Скорее неуверенное предложен ие, брошенное на пробу. — Он будет рад, если мы оба придём. Не только я. — А мама? — Её не отпустили с работы... Кадзуха почувствовал знакомый внутренний протест. Идти куда-то с Эйсом. Выставлять напоказ их шаткое, только что обагрённое слезами и криками перемирие. Но мысль о Наоми — о его сосредоточенном лице перед стартом, о его тихой, искренней улыбке в случае победы — перевесила. Он любил младшего брата. По-настоящему. И эта любовь была проще, чище, без всей той грязной истории, что была между ним и Эйсом. — Ладно, — кивнул Кадзуха, поднимаясь. — Только… не надо разговаривать со мной как с инопланетянином на людях. Уголок рта Эйса дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Постараюсь. Дорога до метро прошла в напряжённом молчании. Они стояли рядом, держась за поручни, пока вагон покачивался. Потом Эйс, глядя в запотевшее от разницы температур окно, сказал, не оборачиваясь: — В мае, говорят, "Мстители: Финал" выходит. Ажиотаж дикий уже. Кадзуха удивился. Это была та самая "ерунда", о которой обычные братья-подростки могли бы болтать. — Ты… смотришь такое? — не удержался он. Эйс пожал плечами. — Иногда можно… — он замолчал, подбирая слова. — Можем сходить. Если хочешь. Предложение висело в воздухе, хрупкое, как мыльный пузырь. Кадзуха не ответил прямо, но и не отказал. — Посмотрим, — пробормотал он. И это уже было прогрессом по сравнению с полным игнорированием. Разговор как-то сам собой оживился после этого. Они говорили о ерунде: о новом альбоме какой-то группы, которую Эйс назвал "шумом", а Кадзуха — "интересным экспериментом"; о дурацкой контрольной по химии; о том, как в школе завтракают овсянкой, от которой пахнет клеем. Это было странно — болтать так, как будто между ними не лежали годы ненависти и боли. Как будто они заново учились быть просто… братьями. Пусть и на очень зыбкой почве. Именно в такой момент, когда они вышли на свежий воздух и пошли по улице к сияющему стеклом и бетоном дворцу спорта, Эйс как бы между прочим, разглядывая афишу на столбе, произнёс: — Кстати, Наоми, оказывается, бисексуал. Сам вчера признался. Сидел, переживал, как нам сказать. Я ему бутерброд делал, а он бухтит что-то про "сложный выбор" и про страх перед отцом. Кадзуха споткнулся о ровный асфальт. Он резко посмотрел на Эйса. — Что? — Би, — повторил Эйс, наконец глядя на него. В его глазах не было ни осуждения, ни даже особого удивления. Была лишь усталое понимание. — Люди и парней, и девушек любят. Ничего такого. Сердце Кадзухи колотилось где-то в горле. Он сам был геем. Тщательно, до паники, скрывал это ото всех, особенно от отца. И тут его брат, спокойно заявляет такое о младшем, как о погоде на завтра. — И… ты как к этому? — с трудом выдавил Кадзуха. Эйс хмыкнул. — А что тут такого? Его жизнь. Его чувства. Если он счастлив и никому не делает больно — какая разница? — Он на секунду замолчал, как бы взвешивая, стоит ли говорить дальше. Потом добавил, уже тише, почти шёпотом, глядя прямо перед собой: — Я, кстати, сам такой же. Не вижу в этом ничего криминального. Мир для Кадзухи на секунду замер. Эйс. Бисексуал. Спокойно говорит об этом. Признаёт право Наоми на его выбор. Признаёт… своё. В его голове что-то перещелкнуло. Он смотрел на профиль брата — напряжённый, но не закрытый. И впервые за много лет подумал, что, возможно, он не знал Эйса совсем. Не знал ни его страхов, ни его внутренней борьбы, ни этой его… терпимости. Он ничего не ответил. Просто кивнул, как будто соглашаясь с прогнозом о дожде. Но внутри что-то таяло. Осторожно, болезненно, но таяло. Они уже подходили к блестящим дверям дворца спорта, откуда доносился приглушённый гул толпы и запах хлорки. — Ладно, — сказал Эйс, снова становясь немного скованным. — Пора. Он, наверное, уже разминается. — Ага, — ответил Кадзуха. Шум в огромном бассейне оглушал. Крики болельщиков, свистки тренеров, эхо ударов о воду — всё это сливалось в единый гул, под который можно было не думать. Эйс и Кадзуха заняли места где-то в середине трибун, с хорошим обзором на дорожки. Первое время они просто сидели, погруженные в этот шум, изредка перебрасываясь ничего не значащими репликами. — Соперники сильные, — заметил Эйс, кивая на табличку с фамилиями. — Наоми — тоже, — ответил Кадзуха, и это было почти мирно. Потом разговор как-то сам собой наладился. Они говорили о чем угодно, кроме главного. О том, как воняет хлоркой, о нелепой форме у судьи, о том, что в буфете, наверное, снова продают резиновые сосиски в тесте. Смеялись — тихо, сдержанно, но смеялись. Это было странно и ново: сидеть рядом и просто… существовать, без лезвий между ребер. И вот на стартовые тумбы начали выходить пловцы их возраста. Среди них — Наоми. В плавательной шапочке, плотно облегающей голову, и очках, он казался сосредоточенным и хрупким одновременно. Эйс и Кадзуха замолчали, наблюдая. Именно в этот момент рядом с ними, протиснувшись сквозь зрителей, встали двое мальчишек. Одного Кадзуха узнал — это был сокомандник Наоми, Алекс, вроде как, из семьи Гунхильдр. Он, не стесняясь, кричал что-то в сторону дорожки, явно болея за их брата. — Давай, Наоми! Покажи им, где чертей ебут! — орал Саша, а потом, обернувшись к своим соседям, пустился в объяснения: — Вы его видите? Вон, на четвертой! Это ж гений! У него техника — закачаешься! И скромный какой, ни капли звездачества! Нико, ты там где, блять?! В его глазах горел не просто спортивный азарт, а явное, неподдельное обожание. Он был влюблен, и это было видно невооруженным глазом. Но второй мальчик привлек внимание сильнее. Он стоял чуть позади, молча. Одет он был… бедно. Слишком поношенная для таких мест куртка, простые джинсы, кроссовки с потрепанными краями. Но это не было самым заметным. Он был белобрысым, с пышными, кудрями, падавшими на лоб, и большими, светлыми карими глазами. Лицо было удивительно красивым — не детско миловидным, а с уже проступающей, острой гармонией черт. Его звали, как окликнул его Алекс, Нико. Этот Нико не кричал. Он даже не улыбался. Он просто смотрел. Его взгляд был прикован к фигуре Наоми на стартовой тумбе. Он смотрел так, будто забыл дышать. Будто весь оглушительный мир вокруг — крики, всплески, гул — для него не существовал. Существовала только одна точка: мальчик в шапочке и очках, готовящийся к прыжку. В его взгляде не было фанатизма Алекса. Было что-то глубже, тише, почти благоговейное. Как будто он смотрел не на сверстника, а на какое-то далекое, прекрасное созвездие, внезапно упавшее на землю и принявшее человеческую форму. Эйс и Кадзуха переглянулись. И впервые за этот день — может, за много лет — на их лицах появилась одна и та же, спонтанная реакция. Они ухмыльнулись. Потом Эйс фыркнул, Кадзуха потянул уголок рта. — Ну что, — тихо сказал Эйс, наклоняясь к брату, чтобы перекрыть шум. — У нашего малыша уже поклонники. И кажется, не только среди девочек. — Один явно в команде, — кивнул Кадзуха в сторону восторженного Алекса. — А второй… вообще не от мира сего. — Красивый, кстати, второй-то, — с неподдельным, почти профессиональным интересом заметил Эйс. — Жаль, одет… как будто с помойки. Кадзуха лишь покачал головой, наблюдая, как Нико, казалось, даже не моргает. В этом замершем восхищении было что-то трогательное и… пророческое. На мгновение Кадзухе показалось, что однажды это чем-нибудь обернется. — Интересно, — пробормотал Кадзуха больше для себя. — Чем это для него кончится. Эйс хмыкнул. — Либо великой любовью, либо разбитым сердцем. Как обычно. Сигнал стартера пронзил гул. Пловцы ринулись в воду. Наоми, как стрела, ушёл под воду, его движения были отточенными и мощными. Алекс завизжал от восторга. А Нико… Нико лишь глубоко вдохнул, как будто после долгой задержки дыхания, и его глаза засияли таким немым восторгом, что стало почти неловко. Эйс и Кадзуха снова переглянулись, и в этот раз их усмешки были уже не просто насмешками, а чем-то вроде грустного, братского понимания. Они, возможно, видели начало чужой, ещё не написанной истории. Наоми вынырнул из дверей дворца спорта не один. Его почти тащил под руку взволнованный Алекс, который не умолкал ни на секунду, выкрикивая что-то про "невероятный финиш" и "этих лохов". За ними, на почтительном расстоянии, плелся Нико, его карие глаза по-прежнему были прикованы к Наоми, но теперь в них читалась и капля робкой надежды. Эйс и Кадзуха прислонились к стене у главного входа, наблюдая за этой процессией. Увидев их вместе, Наоми замер, и его лицо, покрасневшее от напряжения и воды, вдруг осветилось такой искренней, детской радостью, что оба старших брата почувствовали неловкий укол в груди. — Вы… вы оба! — выдохнул Наоми, вырывая руку из хватки Алекса и делая шаг вперёд. — И вы… вместе стоите? В его голосе была неподдельная, до трясучки счастливая надежда. Как будто золотая медаль на его шее меркла перед этим простым фактом: Эйс и Кадзуха в одном пространстве и рвут друг другу глотки. — Поздравить пришли, чемпион, — сказал Эйс, кивая на медаль. В его голосе была непривычная мягкость. — Отлично проплыл, — добавил Кадзуха, и его маленькая, почти неуловимая улыбка была для Наоми целой наградой. Алекс, почуяв, что внимание его кумира уплывает, тут же вклинился, хлопая Наоми по спине: — Да он просто монстр! Я же говорил! Наш золотой мальчик! Теперь точно в сборную возьмут! Он говорил "наш", с упором на слово, бросая вызовообразные взгляды на братьев и особенно на молчащего Нико, который стоял в стороне, будто не решаясь приблизиться. Кадзуха понял, что их дружба с Алексом явно пострадает из-за Наоми. И тут случилось то, что выглядело как мелкая, бытовая нелепость, но для наблюдателей обрело символический вес. Нико, потупив взгляд, не глядя под ноги, наступил на лед. Его нога резко поехала вперёд. Он вскрикнул, потеряв равновесие, и полетел бы на землю, если бы не Наоми. Наоми среагировал мгновенно. Он отстранил навязчивого Алекса и сделал быстрый шаг вперёд, подхватив Нико под руку, помогая ему устоять. Их лица оказались рядом. Наоми улыбнулся, чуть смущённо: — Осторожнее тут, скользко. Нико замер. Его щёки залились ярким румянцем. Он смотрел на Наоми, широко раскрыв глаза, и, кажется, забыл, как дышать. Он просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Эта сцена длилась секунды, но атмосфера вокруг резко переменилась. Алекс, наблюдавший за этим, будто получил пощечину. Его лицо исказила гримаса обиды и ревности. — Наоми, хватит нянчиться с этим бомжом! — рявкнул он, и его голос прозвучал громче, чем планировалось. Он грубо потянул Наоми за рукав куртки, отрывая его от Нико. — Идём уже, я тебе про следующие соревнования хочу рассказать! Ты же мой напарник! Последние слова он выкрикнул с особым, собственническим упором. Наоми, ещё секунду назад мягкий и заботливый, вдруг застыл. Он медленно высвободил свою руку из хватки Алекса. Его лицо стало серьёзным, взрослым не по годам. — Алекс, — сказал он тихо, но чётко, так что слышали все. — Я ничей не напарник в том смысле, как ты имеешь в виду. И уж тем более — не твой. Он посмотрел прямо на него, и в его голубых глазах не было злости, лишь усталое разочарование. — И вообще… ты не в моём вкусе. Так что хватит. Воздух сгустился. Алекс покраснел до корней волос, его губы задрожали от унижения и злости. Он открыл рот, чтобы что-то крикнуть, но в этот момент резкий, нетерпеливый гудок автомобиля разрезал напряжённую тишину. "Форд" Кагэхару агрессивно стоял на парковке, явно выделяясь размерами среди других автомобилей. Братья даже не знали, что отец приходил посмотреть. Сигнал разрядил обстановку, как нож. Алекс, фыркнув и бросив на Наоми взгляд, полный немого обвинения, развернулся и зашагал прочь, сутулясь. Нико, всё ещё красный и смущённый, что-то невнятно пробормотал и почти побежал в противоположном направлении, растворяясь в толпе. Наоми вздохнул, поправил сумку на плече и повернулся к братьям. На его лице снова была та же радость, но теперь прикрытая слоем усталости. — Поехали? — просто спросил он. Эйс и Кадзуха переглянулись. В этом коротком эпизоде было столько знакомых, токсичных эмоций — ревность, собственничество, отвержение, неловкая доброта. Это был микрокосм всего того, через что прошли они сами. — Поехали, — сказал Эйс, толкая Кадзуху в сторону машины. — Да, — тихо согласился Кадзуха. Они сели в машину, где отец ждал их. Он не задал никаких вопросов, просто с улыбкой похлопал по щеке Наоми.

24 Февраля 2019 (день рождения Наоми)

Воздух в гостиной особняка был тёплым, пропитанным запахом пиццы и домашней выпечки. Для Наоми это был особенный день — не пышный бал, а именно то, что он просил: узкий круг. Из друзей присутствовали только вездесущий Алекс, который выглядел наряженным и нервным, и два однокласника-кадета, тихие и дисциплинированные ребята, державшиеся вместе. Алекс, как заведённый, крутился вокруг именинника, пытаясь привлечь внимание комплиментами, шутками, которые часто были колкими в адрес отсутствующих, и рассказами о совместных тренировках, где они, конечно, были "неразлучны". Наоми вежливо, но холодно, принимал поздравления. Он улыбался, но глаза его оставались отстранёнными. Когда Алекс попытался положить руку ему на плечо, Наоми просто аккуратно отстранился под предлогом взять стакан сока. Когда тот начал рассказывать что-то снова про "нашу будущую спортивную славу", Наоми перебил его, обратившись к одному из кадетов с вопросом о новых нормативах. Потом случилось то, что для Алекса стало настоящим нокаутом. Наоми, отойдя к столу с закусками, обернулся и спросил, глядя куда-то в пространство, будто просто вспоминая: — Кстати, Алекс, а тот мальчик… с соревнований. Белобрысый, кудрявый. Ты не знаешь, кто это? Он из другой команды, что ли? Голос был простым, любопытствующим. Но вопрос ударил Алекса, как бревном по голове. Его лицо исказилось от такой прямой, невинной измены. Он замер, покраснел, потом пробормотал что-то невнятное про "какого-то бродяжку" и "не стоит обращать внимания". На этом его попытки быть центром вселенной Наоми окончательно захлебнулись. Он забился в угол, отравленный ревностью и обидой. Именно в этот момент вернулся домой Кагэхару. Его появление всегда меняло атмосферу. Он вошел, скинул плащ, и его взгляд сразу нашел именинника. Поздравив коротким кивком, он протянул Наоми большую, строгую коробку. — С днем рождения. Держи. Внутри лежал новенький, мощный игровой ноутбук, последняя на тот момент модель. Наоми ахнул, его глаза загорелись настоящим, живым огнём. Кагэхару, присев рядом, стал методично перечислять характеристики: процессор, видеокарта, объем оперативной памяти, время автономной работы. Его голос был ровным, деловым. Это был не подарок отца сыну — это был отчет снабженца о выданном оборудовании. Но Наоми слушал, раскрыв рот, впитывая каждую цифру. Для него это был ключ к другим мирам — к играм, к знаниям, к чему-то, что было целиком его. Эйс и Кадзуха, устроившись на широком диване в стороне, с пиццей в руках, наблюдали за этим спектаклем. Эйс тихо фыркнул. — Смотри, наш техноманьяк счастлив. Папаша попал в точку. — Лучше, чем очередная энциклопедия или спортивный инвентарь, — согласился Кадзуха, откусывая кусок пепперони. Между ними снова была эта странная, комфортная тишина соучастников, наблюдающих за семейным цирком с безопасной дистанции. Затем появилась их мама. Она несла торт — не магазинный шедевр, а домашний, слегка неровный, украшенный голубой глазурью и одиннадцатью свечами. Лицо её было уставшим, но мягким. Она поставила торт перед Наоми, погладила его по мокрым от волнения волосам. — С днём рождения, солнышко, — сказала она тихо, и в её голосе была та самая, безоговорочная материнская нежность, которой так не хватало в холодных подарках отца. Потом она протянула ему небольшой свёрток, завёрнутый в простую, но красивую бумагу. Внутри лежал шарф. Не фирменный, не дорогой. Связанный вручную, из мягкой шерсти цвета морской волны, с неровными, но сделанными с любовью косами узора. Работа была кропотливой, видно, что на неё ушли вечера. Наоми взял шарф. Он улыбнулся, сказал "спасибо, мама", обнял её. Было видно, что он тронут. Но его глаза, ещё секунду назад горевшие при виде ноутбука, теперь светились более сдержанным, тёплым, но… менее ярким светом. Подарок от матери был про любовь. Подарок от отца — про возможности. И в свои одиннадцать лет Наоми, кажется, уже умел разделять эту разницу. (Он будет носить этот шарф, не снимая, все последующие годы. В кадетском корпусе, потом в скауткорпусе, в скитаниях и опасностях. Он запачкается кровью и пылью дорог, но он никогда его не выбросит, будет беречь как зеницу ока. Потому что это будет единственное, что останется от того тёплого вечера, за день до того, как мир перевернётся. (Простите...)) Торт разрезали, свечи задули. Алекс, немного отойдя от шока, снова попытался вклиниться, предлагая тост "за лучшего друга". Наоми просто поднял бокал с соком в общем направлении стола и отхлебнул. Вечер тихо угасал. Кагэхару удалился в кабинет, Мэй убрала со стола. Кадеты ушли, Алекс, наконец, уволокся, обиженно хлопнув дверью. В опустевшей гостиной остались трое братьев. Наоми, уже обмотавший новый шарф вокруг шеи, жадно изучал инструкцию к ноутбуку. Эйс и Кадзуха сидели на диване, доедая последние куски пиццы. — Весело было? — спросил Эйс, кивая в сторону ушедшего Алекса. — Как в цирке, — устало ответил Наоми, не отрываясь от экрана. — Только клоун один и неудачный. — А шарфик ничего, — заметил Кадзуха. Наоми на секунду оторвался, дотронулся до шерсти у щеки, и его лицо смягчилось. — Да… тёплый. Он снова уткнулся в ноутбук. Эйс и Кадзуха переглянулись. В этом жесте — прикосновении к шарфу — была вся невысказанная нежность их брата, которую он прятал за прагматизмом. Они видели это. И, кажется, чувствовали себя не по разные стороны баррикад, а по одну — как старшие, наблюдающие за младшим. Это был последний спокойный вечер. Последний, где подарком мог быть просто связанный с любовью шарф. Они не знали этого. Они просто сидели в тишине, трое братьев, разделённые прошлым, ненадолго соединённые настоящим, и абсолютно слепые к будущему, которое уже стучало в дверь ледяными пальцами.

25 февраля 2019

Вечер того дня был обманчиво мирным. В гостиной, утопая в мягком свете торшера, мама сидела на диване, а на её коленях, свернувшись калачиком, дремал Наоми. Шарф, подаренный накануне, был небрежно обмотан вокруг его шеи. В воздухе витал запах чая и покоя. Кадзуха и Эйс, уставшие, потянулись спать. Не сговариваясь, Кадзуха пошёл проводить Эйса до его комнаты — новый, хрупкий ритуал, рождённый за несколько дней перемирия. В полумраке коридора на втором этаже что-то блеснуло у ноги Эйса. Он наклонился и поднял монетку. Не обычную. Она была тяжёлой, тёмной, с почти стёршимся чеканом, изображавшим какой-то странный, закрученный символ. Древняя. Чужая. — Смотри, — протянул он Кадзухе. Тот взглянул, нахмурился. — Странная. Выбрось. Но Эйс, уже увлечённый своей находкой, сжал её в кулаке. — Позже. Спасибо, что проводил. Они разошлись. Дверь в комнату Эйса тихо закрылась. Он бросил монету на прикроватную тумбочку, повалился на кровать, уставший и, как ему казалось, счастливый от этой новой, странной нормы с братом. Тишина длилась недолго. Сначала до него донесся странный звук из гостиной. Не крик. Не стон. Это был низкий, влажный, хлюпающий звук, будто что-то огромное и сильное с невероятной жестокостью рвало плоть. Звук был приглушённым, но оттого ещё более жутким. Эйс замер, сердце заколотилось где-то в горле. Он прислушался. Звук повторился. И ещё. Быстро, методично. И тогда, через полминуты этого кошмара, дом разорвал крик. Не крик ужаса. Крик абсолютного, животного отчаяния, боли и неверия. Это был голос Кадзухи. Эйс сорвался с кровати. Он вылетел в коридор в одних трусах, на ходу натягивая футболку. В коридоре у гостиной он наткнулся на Наоми, его лицо было белым как мел, шарф съехал на плечо. Сам он был с ног до головы в крови. Навстречу, тяжёлыми, гулкими шагами, бежал из кабинета Кагэхару. Они ворвались в гостиную. Картина, открывшаяся им, навсегда врезалась в сетчатку. Мама. Ее тело было расчленено и грубо разбросано по всей комнате, и даже по потолку. Это была… композиция из ужаса. Казалось, что её изнутри разорвало чудовищной силой. Всё было в крови. Много крови. И в центре этой багровой лужи стоял на коленях Кадзуха. Он был бледен, его руки и одежда были залиты кровью, глаза пусты и безумны. Он что-то беззвучно шептал, смотря на отца. — Отец… — голос Кадзухи сорвался в хрип. — Там… было что-то… огромное… тень с желтыми глазами… оно… оно её… Он задыхался, пытаясь выговорить невыразимое. Эйс, чувствуя, как его собственное сознание отказывается принимать увиденное, сделал шаг вперёд. Он должен был сказать. Сказать, что слышал. Эти звуки. Эти ужасные, рвущие звуки до крика. — Я… я тоже… — начал он, но не успел. Лицо Кагэхару, увидевшее тело жены, сначала побелело от шока, а потом исказилось не гневом, а чем-то более страшным — ледяной, расчётливой яростью и… страхом. Не страхом за сына. Страхом перед чем-то. Его взгляд упал на Кадзуху, на его окровавленные руки, на его бредовые слова о тени. И тогда Кагэхару взорвался. Он не закричал. Он зарычал. Одним движением он сбил с ног Кадзуху, который даже не сопротивлялся. Потом — тяжелая, оглушающая пощечина. Звук был похож на выстрел. Потом удар кулаком в живот, от которого Кадзуха сложился пополам, захлебнувшись воздухом и кровью. — МОЛЧАЛ БЫ, УБЛЮДОК! — рёв отца заполнил всю комнату, заглушив тихие всхлипы Наоми. — ТЫ! ЭТО ТЫ СДЕЛАЛ! ТЫ ЕЁ УБИЛ! СВОИМИ ЧЕРТОВЫМИ БРЕДНЯМИ, СВОИМИ ЭТИМИ ВИДЕНИЯМИ! ТЫ СОШЁЛ С УМА И УБИЛ ЕЁ! Каждый удар, каждое слово были направлены не на наказание, а на конструирование версии. Кагэхару не спрашивал. Он утверждал. Он создавал реальность на лету: сумасшедший сын, одержимый видениями, в припадке убил мать. В его глазах не было сомнения. Была паника, замаскированная под ярость, и железная решимость заткнуть одну, конкретную пасть. Эйс стоял как вкопанный. Его собственный язык прилип к нёбу. Он видел, как отец, его непоколебимый, сильный отец, лжёт. Лжёт нагло и жестоко. И он понимал, почему. Потому что правда — про тень, про звуки разрывающей плоти — была страшнее. Страшнее для отца. И отец выбирал ужас для Кадзухи, чтобы защитить… что? Семью? Себя? Свой упорядоченный мир? В тот же день, пока тело матери увозили, а в доме стоял запах крови, приехали люди в белых халатах и полиция. Кадзуху, полубессознательного, с подбитым глазом и сломанным ребром, увезли. Не в участок. В частную психиатрическую клинику. Версия Кагэхару была железной: трагический несчастный случай по вине невменяемого. Поздно вечером, когда в доме воцарилась гробовая тишина, Эйс нашёл в себе силы постучать в дверь кабинета отца. Кагэхару сидел в темноте, перед ним стоял пустой стакан. Он даже не обернулся. — Отец… — голос Эйса дрогнул. — Я… я слышал звуки. До крика. Это был не… не Кадзуха. Кагэхару медленно повернул голову. В тусклом свете из окна его лицо было похоже на каменную маску. В его глазах не было ничего. Ни горя, ни раскаяния. Только бесконечная, ледяная усталость и предупреждение. — Ты ничего не слышал, Эйстин, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово впивалось в кожу как коготь. — Ты спал. Как и Наоми. Понял? Если ты хоть раз, кому угодно, скажешь иное… — он сделал паузу, давая словам нависнуть в воздухе смертельной угрозой, — …тебя ждёт та же участь. Та же палата. Тот же ярлык. Молчи. Ради себя. Ради Наоми. Молчи. Эйс кивнул. Он не сказал больше ни слова. Он вышел, закрыл дверь и прислонился к стене в тёмном коридоре, чувствуя, как по щекам катятся тихие, горькие слёзы. Он молчал. Он будет молчать годами. Он предал брата во второй раз. Не из страха перед хулиганами, а из страха перед собственным отцом и перед той невыразимой правдой, которую тот так отчаянно пытался похоронить. А древняя монетка, которую он поднял в коридоре за несколько часов до кошмара, всё так же лежала на его тумбочке, немой свидетель начала конца.

Июнь 2020 года

Тишина в особняке после смерти матери была особая — не пустая, а густая, как кисель, пропитанная невысказанными вопросами и ледяным страхом. Кагэхару не стал горевать открыто. Он стал действовать. Горе было роскошью, которую он не мог себе позволить, когда один сын сидел в психушке по его же вине, а двое других видели слишком много. Наоми, ещё ребёнок, с ним было проще — его поглотила учёба и кадетский корпус, он инстинктивно отстранился от кошмара, уйдя в дисциплину и распорядок. Тем более он явно ничего не видел. Да и рано или поздно Кагэхару все равно придется все ему рассказать, учитывая его происхождение и смысл жизни. Но Эйс… Эйс был проблемой. Он знал. Он видел. Он молчал, но в его глазах, когда он смотрел на отца, читалась не детская покорность, а холодный, взрослый анализ. Он был куском неразорвавшейся гранаты, оставшимся в доме. Его нужно было обезвредить. Контролировать. Переплавить во что-то полезное и безопасное. Поэтому однажды вечером Кагэхару вызвал Эйса в кабинет. — Собирай вещи, — сказал он без предисловий, не глядя на сына, перебирая какие-то бумаги. — Завтра утром тебя заберут. — Куда? — спросил Эйс. Голос был ровным. Он уже ничего не ждал от отца, кроме плохого. — На учёбу. Специальную. Ты будешь учиться у Фернира Лоуренса. Имя прозвучало как приговор. Фернир Лоуренс. Окружной прокурор Белобога. Человек с репутацией ледяного, безжалостного стратега и мастера "грязной работы". Его боялись даже в Совете Старейшин. Говорили, у него есть "частная школа" для особо одарённых — или особо проблемных — детей из нужных семей. Школа, где не учили литературе или математике. Там учили слежке, взлому, диверсиям, вербовке, психологическому давлению. Краткий курс молодого шпиона и палача. Эйс не спросил "зачем". Он понял. Отец не просто отправлял его учиться. Он отдавал его в руки мастера, чтобы тот выковал из него идеальный инструмент. Инструмент, который никогда не усомнится, не задаст лишних вопросов и будет безоговорочно предан… системе. Или, по крайней мере, научится так хорошо скрывать свои сомнения, что они никогда не выйдут наружу. Эйс был рад лишь одному — отец так и не узнал, что мама уже давно рассказала ему, Наоми и Кадзухе про нечисть, про мир за стенами и про самых жутких тварей в мире — демонов. Эйс не забыл и того обещания, что дал Наоми когда-то. Они должны увидеть мир за стенами империи. Вместе. На следующий день за ним приехала чёрная, немая машина. Его отвезли на окраину города, в неприметное, похожее на заброшенное, заводское здание с глухим забором и колючей проволокой. Внутри пахло пылью, металлом и холодным потом. Его встретил сам Лоуренс — высокий мужчина сотсветлымм волосами и зелёными глазами. — Каэдэхара-младший, — произнёс он, оценивающе оглядев Эйса. — Ваш отец просил сделать из вас полезный элемент. Надеюсь, вы не разочаруете. Вашим напарником будет мой сын, Ланда. Вы будете делать всё вместе. Ланда появился как будто из тени. Парень его возраста, но с виду — полная противоположность. Худой, как жердь, с острыми чертами лица, прямыми светлыми волосами и вечным выражением скучающего превосходства на лице. Он был одет не в камуфляж, как другие курсанты, а в дорогую, но скромную одежду. Он окинул Эйса одним быстрым, насмешливым взглядом. — О, ещё один папин солдатик, — протянул он, и в голосе звучала ядовитая сладость. — Надеюсь, ты не будешь ныть, когда придётся ползать в грязи или взламывать замки в три часа ночи. Эйс промолчал. Он привык к хулиганам. Этот был просто более изощрённым. Но очень быстро Эйс понял, что Ланда — не просто вредный мальчишка. Он был гением. Блестящим, непредсказуемым, с феноменальной памятью, интуицией и абсолютным отсутствием моральных ограничений. Он мог взломать сложнейшую систему за минуты, мог подделать любой документ, мог вывести из себя кого угодно парой фраз. И он был смертельно скучающим. Все вокруг казались ему тупыми и медлительными. И вот что было странно: эту скуку Ланда стал развеивать, цепляясь к Эйсу. Но не так, как к другим. Он не просто дразнил его. Он проверял. Подсовывал ему нерешаемые на первый взгляд задачи и наблюдал, как Эйс, используя холодную логику и невероятную выдержку, найдет решение. Саботировал их общие задания, чтобы посмотреть, как Эйс будет выкручиваться. Дразнил его прошлым, намекая на Кадзуху и "семейные трагедии", явно зная больше, чем следовало. И сквозь эту стену насмешек и провокаций начала пробиваться… симпатия. Извращённая, колючая, но симпатия. Ланда, похоже, видел в Эйсе того, кто не ломался под его давлением. Кто мог ответить холодной язвительностью на его язвительность. Кто, несмотря на видимую покорность судьбе, носил внутри стальной стержень — тот самый, который не позволил ему сломаться окончательно после предательства отца и потери брата и матери. Однажды поздно вечером, после изматывающего упражнения по проникновению на охраняемый объект, они сидели на крыше учебного корпуса, разбирая ошибки. Ланда, не глядя на него, сказал: — Твой старик боится тебя. Знаешь об этом? Эйс не ответил. — Он не боится, что ты накосячишь. Он боится, что ты однажды поймёшь. И тогда ему придётся поступать с тобой, как с твоим братом-психом. Только в твоём случае, думаю, будет не психушка. — Ланда бросил камешек в темноту. — Он прислал тебя сюда, чтобы мы тебя сломали и собрали заново. Безопасного и удобного. — А ты что собираешься делать? — впервые напрямую спросил Эйс. Ланда повернул к нему голову, и в его глазах, обычно пустых, мелькнул искрящийся, опасный огонёк. — А мне скучно собирать пазлы по инструкции. Интереснее сломать станок, который их штампует. Ты, кажется, подходящий для этого винтик. Немного погнутый, но прочный. И Эйс понял, что попал не просто в школу шпионов. Он попал в паутину, где его отец был одним пауком, Фернир Лоуренс — другим, а этот странный, ядовитый мальчишка — третьим, чьи мотивы были непонятнее всего. Но в этой паутине, рядом с Ландой, он впервые за полгода почувствовал не страх и не одиночество, а странное, напряжённое ожидание. Возможно, здесь, среди взломанных замков и отравленных уроков, он найдёт не контроль, а оружие. И, может быть, даже союзника. Колючего, ненадёжного, но своего. Однако под их отношений изменился после случая, произошедшего месяцем позже. Это было после особенно изнурительного "практикума" — симуляции проникновения на охраняемую виллу с "живой" обороной, где в роли охранников выступали выпускники прошлых лет. Эйс, пытаясь отвлечь на себя двух преследователей, чтобы дать Ланде уйти с "добычей", угодил в заросли колючей проволочной изгороди, замаскированной под декоративный куст. Он вырвался, но цена была высока — бесчисленные, рваные царапины покрыли его руки, ноги, бока, некоторые глубокие, сочившиеся кровью. Врач школы, циничный мужчина в белом халате, обработал самые опасные, наложил несколько швов и отпустил с парой обезболивающих, буркнув: "Будешь знать, как лезть куда не следует". Никто больше не проявил интереса. Здесь раны были такой же обыденностью, как грязные сапоги. Когда Эйс, превозмогая боль и головокружение, добрался до их общей маленькой спальни, его уже ждал Ланда. Тот сидел на своей кровати, якобы чистя замок от пистолета, но его пальцы были неподвижны. Увидев Эйса, бледного, в засохшей и свежей крови, он бросил деталь на стол и встал. На его обычно насмешливом лице не было ни ухмылки, ни скуки. Было что-то другое — мгновенная, безмолвная паника, быстро подавленная, но успевшая промелькнуть в глазах. — Идиот, — прошипел Ланда, но в его голосе не было злости. Была сдавленная ярость — не на Эйса, а на ситуацию, на боль, на всё это. — На кой чёрт ты вообще полез в ту колючку? Я бы и сам ушёл. — Задание было парным, — просто сказал Эйс, опускаясь на свою койку с глухим стоном. — Один не уходит, пока другой в опасности. Ты же сам говорил. Ланда не ответил. Он вышел и через несколько минут вернулся с похищенной из медпункта аптечкой покрупнее, с антисептиками, бинтами и мазями. Без лишних слов, резко, но не грубо, он заставил Эйса снять рваную куртку и рубашку. — Не смотри, — пробормотал Эйс, когда Ланда начал обрабатывать глубокую царапину на боку. — Страшно выглядит. — Заткнись нахуй, — отрезал Ланда, но его движения, когда он наносил антисептик, были неожиданно мягкими, точными, он старался причинить как можно меньше боли. Он работал молча, сосредоточенно, его брови были сдвинуты. В тусклом свете лампы его черты казались менее острыми, более уязвимыми. Он обрабатывал рану за раной, его пальцы иногда слегка дрожали. И в этой тишине, под шёпот перевязочного материала и шипение антисептика, он начал говорить. Тихо, почти не для Эйса, а для самого себя, выговаривая то, что годами копилось внутри. — Мой отец… он не просто строгий, — начал Ланда, не поднимая глаз. — Он… архитектор. Он строит реальность вокруг людей, как ему удобно. И если ты — часть этой реальности, ты должен быть идеальным кирпичиком. Без трещин. Без эмоций. Без… страха. — Он сделал паузу, провёл бинтом вокруг предплечья Эйса. — А я боюсь. Иногда. Его. Этого места. Себя самого… того, во что он меня превращает. Эйс молчал, давая ему говорить. Он видел, как маска цинизма на Ланде трескается, обнажая испуганного, уставшего мальчика внутри. — Я иногда думаю… о том, чтобы просто сбежать. Куда-нибудь далеко. Где тихо. Где можно просто… жить. Не выживать. Не играть в эти игры. Может быть, с мамой… но её уже нет. Или… — он замолчал, его пальцы замерли на завязках бинта. Потом он поднял глаза и посмотрел прямо на Эйса. Взгляд был прямым, обнажённым, без привычной защиты. — Или с кем-то, кто понимает. Кто тоже видел дно. Кто не сломался. Воздух в комнате стал густым. Ланда закончил перевязку, но не отошёл. Он сидел на краю койки, так близко, что Эйс чувствовал его тепло. — Ты для меня не просто «папин солдатик» или напарник по несчастью, — продолжил Ланда, его голос стал ещё тише, но от этого каждое слово звучало громче. — Ты… ты якорь. Единственное, что не даёт мне окончательно превратиться в него. Когда ты полез в ту колючку… я испугался не за провал задания. Я испугался, что ты не вылезешь. Что я останусь здесь один. С ним. Он глубоко вдохнул, будто набираясь смелости для последнего прыжка. — И я… чёрт возьми, Эйстин… я люблю тебя. Не как брата. Не как друга. Просто… люблю. Вот так. И пошел ты нахуй! И прежде чем Эйс успел что-то осмыслить, понять, проанализировать — Ланда наклонился вперёд. Быстро, почти нерешительно, он прикоснулся губами к его губам. Поцелуй был коротким, тёплым, дрожащим. В нём не было страсти или нажима — только оголённое чувство, высказанное самым прямым, самым рискованным способом. Ланда отстранился, его лицо пылало, глаза блестели от влаги, которую он отчаянно пытался сдержать. Он ждал. Ждал отталкивания, насмешки, удара. Но Эйс не оттолкнул. Он не засмеялся. Он сидел, глядя на Ланду, чувствуя на губах отзвук этого поцелуя, а в груди — странное, тёплое смятение. Это был не рассудочный выбор. Он видел в Ланде не вредного мальчишку, а такого же заложника, такого же сломленного и такого же отчаянно ищущего точку опоры. Он медленно поднял руку — ту, что была менее изранена, — и положил её поверх руки Ланды, всё ещё сжимавшей бинт. — Я… я не знаю, что такое "любовь", — честно сказал Эйс, его голос был хриплым. — После всего… я не уверен, что во мне осталось что-то способное на это. Но… то, что я чувствую к тебе… это единственное, что не вызывает у меня желания бежать или драться. Единственное, что… не кажется фальшью. Он замолчал, подбирая слова. — Так что… да. Я готов. Попробовать. С тобой. Нам уже нечего терять... Ланда выдохнул — долгий, сдавленный звук, будто сбросил тяжёлый груз. Он не улыбнулся. Он просто опустил голову, прижав лоб к плечу Эйса, осторожно, чтобы не задеть раны. Его плечи слегка дрожали. В той тесной, пропахшей лекарствами и порохом комнате, в самой гуще машины по производству убийц и шпионов, родилось что-то хрупкое и запретное. Не романтика в привычном смысле. Скорее, пакт о взаимном спасении. Двое мальчишек, сломленных своими отцами, нашли друг в друге не любовь с первого взгляда, а признак того, что они ещё не полностью мертвы внутри.

Декабрь 2020 года

Холод декабрьского вечера въедался в кости, но Кадзуха его не чувствовал. Он чувствовал только неистовую, животную потребность бежать. От белых стен, от запаха лекарств, от призраков, которые теперь жили не только в его видениях, но и в каждом уголке его искалеченной памяти. Яэ Мико вырвала его из психушки огнём скандалов и чьих-то грязных секретов, но едва она отвернулась, чтобы поговорить с администратором, он рванул прочь. Дверь, коридор, ещё дверь, на улицу — в мир, который за год стал чужим, острым и враждебным. Он бежал, не разбирая дороги. Из фешенебельного района — в менее опрятные, потом в совсем убогие. Фасады домов почернели от копоти и безнадёги, под ногами хрустел битый кирпич и стекло. Это были гетто Белобога, задворки имперского великолепия. Воздух гудел от криков, пьяных песен и запаха дешёвой выпивки. Кадзуха, в тонкой больничной робе, дрожал от холода и паники. Он свернул в лабиринт грязных дворов-колодцев, где висело жалкое бельё и светил одинокий, разбитый фонарь. Сколько он уже бежит? И тут его схватили. Из-за ржавого мусорного бака вынырнула тень. Крепкие, грязные руки обхватили его сзади, одна легла на рот, другая — на грудь, прижимая к осклизлой стене. Запах перегара, пота и чего-то гнилого ударил в нос. — Тихо, красавчик, тихо… — прошипел хриплый голос прямо в ухо. — Вижу, новенький… Заблудился? Я покажу дорогу… самую весёлую… Кадзуха дергался, но силы были на нуле. Почти год изоляции, лекарств, травмы — его тело не слушалось. Паника, та самая, знакомая с детства, сковывала горло. Он видел измождённое, похотливое лицо мужчины, видел, как тот одной рукой уже тянется к его пояснице… Кадзуха закрыл глаза. Ещё одна травма. Ещё один слой грязи на его сломанной жизни. Он приготовился к боли, к унижению… Раздался странный, тупой звук. Хлюп. Как будто кто-то с силой воткнул нож в спелый арбуз. Хватка ослабла. Тяжёлое тело сползло по нему на землю. Кадзуха открыл глаза. Насильник лежал у его ног, затылок неестественно влажный и тёмный. Из него торчала рукоять небольшого, узкого ножа. И рядом стоял, вытирая о брюки окровавленную ладонь, тот самый мальчик. Белобрысый, кудрявый и с большими карими глазами. Нико. Только не застенчивый и замирающий от вида Наоми, как тогда на трибуне. Теперь его лицо было бледным, но сосредоточенным, в глазах — холодная, недетская решимость. Он смотрел на Кадзуху, и в его взгляде мелькнуло узнавание. — Ты… — прошептал Кадзуха, не веря. Нико кивнул, коротко, и шагнул к нему, осторожно, как к раненому зверю. — Ты… Каэдэхара. Старший брат Наоми. Прежде чем Кадзуха успел что-то ответить, из тени арки вышел ещё один человек. Высокий, стройный, в длинном элегантном плаще, с пышными волосами. Его лицо скрывала серебряная театральная маска, закрывающая верхнюю половину — лоб, глаза, переносицу. На голове — шляпа с широкими полями, отбрасывающая тень на нижнюю часть лица, где виднелись насмешливый, тонкий рот и острый подбородок, покрытые ровной короткой щетиной. Он двигался бесшумно, с грацией хищника и артистизмом фокусника. — Чистая работа, Николас, — произнёс мужчина. Голос был низким, бархатным, с лёгкой, почти музыкальной хрипотцой. — Быстро, тихо, эффективно. Мусор вынесен. Я горжусь. Нико выпрямился, кивнув в сторону маски. — Рид, он хотел… этот урод… — голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Он уже хватал его. — И ты нейтрализовал угрозу, — закончил Рид. Кадзуха о нем слышал Легендарный вор Рид Миллер, призрак, о котором шептались в подворотнях и дворцах. — Не спрашивая разрешения. Инициатива — это хорошо. Но в следующий раз убедись, что за твоей жертвой не следят. — Он повернул голову в сторону темноты, будто проверяя периметр. Потом его взгляд вернулся к Кадзухе, который стоял, прижавшись к стене, всё ещё в шоке. Рид Миллер медленно снял шляпу, сделал небольшой, ироничный поклон. — А с тобой, юный джентльмен, у меня тоже связаны интересы. Моя старая… скажем так, подруга по ремеслу, госпожа Яэ Мико, только что обратилась ко мне с весьма взволнованной просьбой. Отыскать одного сбежавшего мальчика, который, по её словам, обладает необычными талантами и попал в беду не по своей вине. — Он сделал паузу, его рот растянулся в улыбке. — И вот, представляешь, мы с Николасом вышли на прогулку, и что же мы находим? Ту самую пропажу, уже в процессе спасения от местной… нечисти. Поэтому, — он снова повернулся к Нико, и в его голосе появились нотки искренней, почти отеческой гордости, — я хвалю тебя вдвойне, мой мальчик. Ты не только защитил невинного, но и помог старому вору выполнить просьбу дамы. Сегодня твой звёздный час. Нико покраснел, опустив глаза. Но плечи его расправились. Рид Миллер подошёл к Кадзухе ближе, изучая. Он не касался его. — Тебе нужна помощь, Каэдэхара Кадзуха. Не та, что предлагают в белых палатах. И, судя по всему, — он кивнул на тело у своих ног, — не та, что предлагают здесь. Моя машина рядом. Я отвезу тебя к Мико. Или в любое другое место, которое ты выберешь. При условии, что ты больше не будешь убегать в такие… негостеприимные кварталы. Кадзуха смотрел то на загадочного вора в маске, то на молчаливого Нико, то на тело на земле. Его мир, и без того расколотый, теперь окончательно потерял всякие очертания. Но в этой абсурдной ситуации — вор, уличный мальчишка, убитый насильник — было больше честности и реальной помощи, чем во всём прошлом году лжи и притворства. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. — Отлично, — сказал Рид, снова надевая шляпу. — Николас, прибери за собой. Чистота — залог не только здоровья, но и долгой карьеры. А мы с нашим новым знакомым пройдём к машине. Похоже, госпоже Мико придётся заплатить за информацию не только деньгами, но и интересной историей. И, ведя за собой шатающегося Кадзуху, Рид Миллер растворился в ночи, оставив Нико наедине с тёмным двориком и его мрачной работой. Эта встреча стала для Кадзухи не просто спасением. Это было первое звено в новой цепи — цепи, которая свяжет его с подпольным миром, с охотниками, с ворами и с тем самым мальчиком, чья судьба уже была незримо переплетена с судьбой его младшего брата.

Январь 2022 года

Три года, проведённые с Ридом Миллером, были для Николаса сном. Странным, опасным, но ослепительно ярким. Рид не был просто наставником. Он был магом, открывающим двери в запретные миры. Он учил Нико не просто воровать — он учил его видеть: видеть слабости в системах охраны, страх в глазах жертв, ложь в словах людей. Учил изяществу движений, хладнокровию, искусству перевоплощения. Он водил его по оперным театрам, объясняя, как грация балерины может помочь в побеге, и по самым грязным притонам, показывая, где прячется правда о городе. Он называл его "своим мальчиком", "бриллиантом в грубой оправе", и в его бархатном голосе сквозь привычную иронию пробивалась неподдельная, почти отеческая нежность. Нико цвел. Из замкнутого, запуганного мальчишки он превращался в уверенного, острого молодого человека. Его красота, теперь лишённая детской мягкости, стала оружием — он учился её использовать, чтобы отвлекать, обольщать, исчезать. Рид был его щитом, его законом, его единственной семьёй. Николас верил, что так будет всегда. А потом Рида не стало. Не было прощания, не было объяснений. Однажды утром Нико проснулся в их уютной, странной квартире-убежище, и Рида там не было. Не было его плаща, шляпы, коллекции масок. Только на столе лежала толстая пачка денег, серебряный отмычек и короткая записка тем же изящным почерком: "Продолжай сиять, Николас. Когда-нибудь наши пути снова пересекутся. Р." Всё. Щит растворился в воздухе. Закон перестал действовать. Николас вернулся. Не туда, откуда его забрал Рид, а ещё глубже — в самую гущу того ада, из которого его на время выдернули. Обратно в школу, которую ненавидел. Обратно в "Последний грош" — вонючую пивную для отбросов, где он теперь был не подопечным легендарного вора, а всего лишь барменом, мишенью для пьяных оскорблений и похабных шуток. И обратно в свой "дом", если это сквот, где обитал его отчим, можно было так назвать. Защита исчезла, и хищники это почуяли мгновенно. Отчим, который раньше побаивался незримой тени Рида, теперь отыгрывался за годы "недоступности" с удвоенной жестокостью. Побои, унижения, сексуальное насилие — всё вернулось. А вместе с этим появились и "особые клиенты" — богатые господа из верхнего города, для которых красивое, беззащитное лицо Нико было экзотическим деликатесом. Рид научил его многому, но не научил, как снова стать невидимым, когда тебя уже заметили. Навыки вора были бесполезны против грубой силы и системной беспомощности. Он снова стал вещью. Только теперь он помнил, каково это — быть человеком. И это знание делало каждую ночь ещё более горькой. Он жил как автомат: школа, работа, дом, если это можно было назвать домом, боль, пустота. Единственным светом в этом мраке были смутные воспоминания о мальчишке с соревнований, на которые его притащил Алекс. И о его старшем брате, которого он однажды спас. Но это было из другой жизни, почти сказочной. И вот однажды вечером, когда "Последний грош" гудел от привычного угара, а Нико механически вытирал стойку, дверь открылась, впуская струю холодного воздуха и трёх фигур, резко контрастирующих с убогой обстановкой. Впереди шла Яэ Мико — та самая женщина, что искала Кадзуху год назад. Её фиолетовые глаза спокойно скользнули по залу, будто оценивая уровень угрозы. Рядом с ней был невысокий парень с фиолетовыми волосами и серыми, настороженными глазами. А между ними был он. Кадзуха Каэдэхара. Он выглядел иначе. Не тем испуганным, сломленным мальчиком из ночного двора. В его осанке была новая уверенность, взгляд, хоть и усталый, был острым и ясным. На нём была простая, но качественная одежда, а за поясом угадывался контур ножа. Он выжил. Более того, он нашёл своё место. Их взгляды встретились. Нико замер, тряпка застыла в его руке. В его груди что-то ёкнуло — не надежда, даже не радость. Скорее, щемящее узнавание последнего живого куска той, другой, настоящей жизни. И тогда Нико улыбнулся. Не той вымученной, профессиональной улыбкой, которую он дарил пьяным клиентам. Настоящей, тёплой, немного грустной улыбкой, от которой его карие глаза засветились изнутри. — Кадзуха, — произнёс он, и его голос, обычно глухой или подобострастный, прозвучал мягко и по-человечески. — Добро пожаловать. Чем могу помочь? Это было больше, чем приветствие. Это был мостик, брошенный через пропасть лет, страданий и одиночества. Это был тихий крик: "Ты помнишь? Я — тот мальчик. Тот, что был с Ридом". Кадзуха слегка кивнул в ответ, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность и понимание. Яэ Мико что-то тихо сказала второму парню, а тот изучающе окинул Нико взглядом, будто пытаясь понять, как этот хрупкий, красивый парень связан с его напарником. Через три года судьба снова занесет Куникудзуши в это место, и он даже не вспомнит ни его, ни этого бармена. В этот миг, стоя за стойкой, Нико почувствовал не облегчение от возможного спасения. Он почувствовал горькую ясность. Его старая жизнь, жизнь Рида, призрачным эхом отозвалась в этом зале. И, возможно, эта встреча была не случайностью. Возможно, это был ещё один поворот в игре, правила которой ему когда-то начал объяснять вор в серебряной маске. И на этот раз ставки были выше, а игроки — куда опаснее.