Шаг во тьму

Сознание возвращалось к Кадзухе медленно, будто он выныривал из глубочайшего океана на поверхность. Голова гудела, перед глазами плыли разноцветные круги, но первое, что он осознал — это тишина. Не та зловещая, живая тишина карманного измерения, а настоящая, земная, наполненная далёким гулом огня и запахом разрушения. Он открыл глаза. И замер. Мир вокруг изменился до неузнаваемости. Там, где минуту назад была дворцовая площадь Белобога с её парадной лестницей и монументальными зданиями, теперь простиралась ровная, выжженная пустошь. В радиусе как минимум ста метров всё было разрушено, разбито, изрезано. Мраморные плиты превратились в щебень, колонны рухнули, обломки зданий торчали из земли, как надгробья. Глубокие борозды, похожие на следы гигантских когтей, пересекали землю во всех направлениях. В воздухе висела пыль и запах озона — следы чудовищной, нечеловеческой силы. Кадзуха с трудом приподнялся на локтях. Каждая мышца болела, будто его прокрутили через мясорубку. Рядом, в нескольких метрах, он увидел Куникудзуши. Тот лежал на спине, раскинув руки, его грудь тяжело вздымалась. Лицо было бледным, в крови и саже, одежда изорвана, но... он дышал. Живой. Ещё живой. — Дзуши... — прохрипел Кадзуха, пытаясь подползти ближе. В голове раздался знакомый ледяной шум — голос Эйса, искажённый, уставший, но живой. "Ты вернулся... Слава богам... Я уже начал думать, что потерял тебя навсегда." — Что... что здесь произошло? — мысленно спросил Кадзуха, оглядываясь. "Перед тем как провалиться в стазис, Люцифер успел выпустить последнюю атаку. Чистую, неконтролируемую энергию. Всё, что ты видишь — это её результат." Кадзуха перевёл взгляд на центр разрушений. Люцифер стоял там. Неподвижный, как статуя. Его ангельские крылья, всё ещё расправленные, застыли в неестественной позе, словно их заморозили в момент взмаха. Радужные глаза, полные безумия и силы, теперь смотрели в пустоту без всякого выражения. Он не дышал, не двигался, не излучал ни угрозы, ни жизни. Он просто... был. Памятник самому себе, застывший в вечности. — Стазис, — прошептал Кадзуха, понимая. — Сработало. "Да. Мы не знаем, навсегда ли. Но сейчас... сейчас он не опасен. Ты сделал это, брат. Ты победил его там, где никто не мог победить." Кадзуха наконец добрался до Куникудзуши. Он опустился рядом, приложил пальцы к его шее, проверяя пульс. Тот был слабым, но ровным. — Дзуши, — позвал он тихо. — Дзуши, слышишь меня? Веки дрогнули. Куникудзуши приоткрыл глаза — мутные, расфокусированные, но живые. — Кадзу...ха? — прохрипел он. — Ты... вернулся... Я думал... эта тварь тебя... — Я вернулся, — Кадзуха сжал его руку, чувствуя, как к горлу подступают слёзы облегчения. — Всё хорошо. Мы справились. Куникудзуши слабо улыбнулся, скорее гримаса, чем улыбка, но в ней читалось столько облегчения, что у Кадзухи защемило сердце. — А этот... — он попытался кивнуть в сторону Люцифера, но только застонал от боли. — В стазисе. Больше не опасен. Где-то вдалеке послышались крики — выжившие, охотники, дозорные, те, кто уцелел в этой бойне, начинали выходить из укрытий, осознавать, что ад закончился. Солнце, настоящее, живое солнце, наконец, начало подниматься над горизонтом. Кадзуха поднял голову к небу и закрыл глаза. Тьма отступала. Рассвет наступал по-настоящему. Солнце поднималось над Белобогом медленно, как будто тоже боялось того, что увидит. Но оно поднималось. Его первые лучи скользнули по изуродованной площади, по обломкам зданий, по застывшей фигуре Люцифера. И случилось то, чего никто не ожидал, но чего все так ждали. Крылья — огромные, багрово-красные, сотканные из жидкого рубина и боли — вдруг замерцали. По ним побежали трещины, тонкие, как паутина, и с тихим, почти музыкальным звоном они рассыпались в прах. Миллионы алых искр взметнулись в воздух, закружились в солнечных лучах и медленно опали на землю, смешиваясь с пылью и пеплом. Радужные глаза Люцифера потухли. Краски в них смешались, поблекли и исчезли, уступив место чистому, прозрачному зелёному. Цвету глаз Ксавье. Настоящему, человеческому цвету. Люцифер — или уже не Люцифер, а Ксавье, истинный владелец этого тела, — пошатнулся. На мгновение показалось, что он упадёт, не выдержав тяжести собственного веса после стольких лет плена. Но он устоял. Сделал глубокий, судорожный вдох — первый настоящий, свободный вдох за три года. А потом расплакался. Не от горя — от счастья. От невероятного, невозможного, почти забытого ощущения свободы. Воздух, такой обычный, пахнущий гарью и смертью, казался ему самым сладким в мире. Солнце, такое яркое, слепило глаза, но он не закрывался — жадно впитывал каждое мгновение этой новой, настоящей жизни. Кадзуха смотрел на него, чувствуя, как у самого щиплет в глазах. Ксавье. Его друг детства. Наконец-то вернувшийся. Наконец-то живой. Ксавье вытер слёзы, глубоко вздохнул ещё раз и, справившись с эмоциями, подошёл к Кадзухе и Куникудзуши. Он протянул руки, помогая им подняться. Куникудзуши зашипел от боли, но встал, опираясь на плечо Кадзухи с одной стороны и Ксавье с другой. — Спасибо, — тихо сказал Ксавье, глядя на Кадзуху. — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал. Что вы все сделали. — Представляю, — так же тихо ответил Кадзуха. — Я видел, через что ты прошёл. Добро пожаловать домой, друг. Ксавье улыбнулся. Светло, почти по-детски, несмотря на всю усталость и боль. — Пойдём. Надо найти остальных. Они пошли по разрушенной площади, перешагивая через обломки, обходя глубокие трещины. И первое, что они увидели — Варка. Магистр всё ещё стоял. Его гигантское тело, израненное, истекающее кровью, почему-то не упало даже после последней фатальной атаки Люцифера. Его глаза были открыты и смотрели в небо. Но в них не было жизни. Только спокойствие и гордость. Он умер, но не позволил себе упасть. Даже смерть не смогла сломить его волю. Кадзуха остановился, глядя на него. В горле встал ком. Варка, великий воин, добродушный великан, наставник, опора — он ушёл. Но ушёл как жил — несгибаемым. — Дядя Варка... — тихо сказал Ксавье. Куникудзуши молчал, но его пальцы, сжимающие плечо Кадзухи, дрожали. Они пошли дальше. И в десяти метрах от Варки, на груде обломков, увидели их. Натаниэль и Кай лежали в обнимку. Кай обнимал Натаниэля, прижимая его к себе, закрывая своим телом, верхняя половина его лица была изрезана в мясо, по всему телу были тяжёлые раны. Натаниэль уткнулся лицом ему в грудь, его руки, а вернее то, что от них осталось, обвивали талию Кая. Очевидно, Кай закрыл его от последней атаки Люцифера. Но это не помогло. Они были похожи на спящих влюблённых, уставших после долгого дня и уснувших прямо там, где их застала ночь. Но они не спали. Они были мертвы. Оба. Кадзуха подошёл ближе, опустился на колени рядом с ними. Его сердце разрывалось на части. Натаниэль, рыжий, вечно больной, но такой сильный духом. Кай, тихий, преданный, готовый на всё ради своей любви. Они ушли вместе. Как жили. И тогда Кадзуха заметил. На их лицах застыли улыбки. Не гримасы боли, не маски ужаса — настоящие, тихие, умиротворённые улыбки. Они улыбались. Куникудзуши отвернулся, не в силах смотреть. По его щекам потекли слёзы. Он потерял последнего члена своей семьи. Кадзуха протянул руку и осторожно коснулся волос Натаниэля. Потом закрыл глаза и прошептал: — Спите спокойно, друзья. Вы сделали всё, что могли. Мы закончили это. Ради вас. Солнце поднималось всё выше, освещая изуродованную землю, застывшего Люцифера, стоящего Варку, улыбающихся мёртвых влюблённых и троих живых, которые смотрели на всё это и понимали: цена победы была чудовищна. Но они заплатили её. До конца.

***

На другом конце разрушенного Белобога, в тени полуразрушенной колоннады, стояли двое. Кагэхару и Яэ Мико. Они не смотрели друг на друга — их взгляды были устремлены вдаль, туда, где над площадью поднималось солнце, развеивая остатки тьмы. — Чувствуешь? — тихо спросила Яэ. Её голос, обычно игривый и насмешливый, сейчас звучал непривычно серьёзно. — Да, — коротко ответил Кагэхару. — Он ушёл. Навсегда. Они оба знали, что это значит. Люцифер был источником, корнем, причиной их существования как демонических сущностей. Пусть они были не полностью демонами, пусть в них оставалось много человеческого, но связь с Падшим была неразрывна. И теперь, когда он исчез, когда его сознание растворилось в стазисе, а затем и вовсе погасло... нить оборвалась. И они начали рассыпаться. Первой это заметила Яэ. Края её кимоно, всегда такие идеальные, вдруг истончились, стали прозрачными, превращаясь в лёгкую дымку. Её изящные руки мерцали на солнце, будто сотканные из света и пыльцы. Кагэхару держался дольше. Его лицо, всегда непроницаемое, сейчас выражало странное спокойствие. Он смотрел, как его собственные ладони начинают терять плотность, как сквозь них просвечивает камень стены, у которой он стоял. И в этот момент из-за обломков вышел Наоми. Он остановился в пяти шагах, не в силах подойти ближе. Его лицо сейчас было застывшей маской. Он смотрел на отца. На человека, который причинил ему столько боли. Который продал его сестру, заставил страдать Эйса и Кадзуху. Который разрушил их семью задолго до того, как она успела стать семьёй. Но который всё равно был его отцом. Кагэхару поднял голову и встретился с ним взглядом. И впервые за всю свою жизнь, возможно, впервые с того момента, как родился Наоми, в его глазах не было холодного расчёта. Только тихая, почти нежная грусть. — Наоми, — произнёс он. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость — настоящая, человеческая усталость. — Зря ты пришел... Наоми не ответил. Он просто стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как тысячи эмоций разрывают его изнутри. Кагэхару слабо улыбнулся. Улыбка вышла кривой, неуклюжей — он явно не привык улыбаться. — Ты всегда был самым силен духом. Ты нёс груз ответственности молча. Никогда не жаловался. Никогда не просил помощи. — Он покачал головой. — Я не был тебе отцом. Я знаю. Я даже не пытался им быть. Но если ты сможешь когда-нибудь простить меня... хотя бы за то, что я дал тебе жизнь... будь счастлив, Наоми. Найди своё счастье. Ты заслуживаешь его больше, чем кто-либо. Наоми вздрогнул. Эти слова, простые и искренние, прозвучали для него как гром среди ясного неба. — И ещё, — добавил Кагэхару, и его улыбка стала чуть теплее. — Ты очень похож на маму. Она бы гордилась тобой. У Наоми перехватило дыхание. Перед глазами всё поплыло. Он хотел что-то сказать, крикнуть, броситься вперёд, но ноги словно приросли к земле. Кагэхару повернулся к Яэ. Та стояла рядом, её фигура уже наполовину растворилась в воздухе, но она держалась, ждала. — Яэ, — сказал он. — У меня есть последняя просьба. Перенеси меня на кладбище. К ней. Я хочу увидеть её. В последний раз. Яэ кивнула, не говоря ни слова. Она взяла его за руку — или то, что ещё оставалось от его руки, — и в следующее мгновение они исчезли, растворившись в солнечном свете. Наоми остался один. Он упал на колени посреди обломков и зарыдал. Впервые за долгие-долгие годы. По отцу, которого у него никогда не было. По матери, которую он едва помнил. По себе, по своей разбитой, искалеченной, но всё ещё живой душе. Кладбище за городом почти не пострадало. Оно находилось далеко от эпицентра битвы, и лишь лёгкий пепел, принесённый ветром, осел на старых могилах. Яэ Мико и Кагэхару материализовались у самого края, у простой, но ухоженной могилы. На камне было выбито имя: "Мэй Каэдэхара. Любимая жена и мать". Кагэхару опустился на колени перед могилой. Его тело уже почти полностью потеряло плотность, сквозь него просвечивал утренний свет, но он всё ещё держался. Держался, чтобы сделать это. — Здравствуй, Мэй, — тихо сказал он. Голос его звучал не как у безжалостного убийцы, а как у простого человека, пришедшего на свидание к любимой. — Я пришёл. Прости, что так долго. Прости, что не был с тобой. Прости за всё. Он помолчал, глядя на камень. — Наши дети выросли. Они... они замечательные. Кадзуха такой же чуткий, как ты. Эйс — такой же безумно смелый. А Наоми... Наоми носит твоё сердце в своей груди. Ты бы гордилась ими. Я... я тоже горжусь. Хотя никогда не говорил им этого. Он протянул руку, чтобы коснуться камня, но его пальцы уже были прозрачны, почти невесомы. — Я скоро буду с тобой, любовь моя. Подожди немного. Я иду. Яэ Мико стояла рядом, наблюдая. Её собственная форма таяла, но она держалась из последних сил, чтобы составить ему компанию в этот последний миг. Она не говорила ни слова — здесь слова были не нужны. Солнце поднялось выше. Его лучи коснулись фигур двух демонов, стоящих на краю кладбища. И они начали рассыпаться. Медленно, красиво, без боли. Просто превращаясь в свет, в пыльцу, в воспоминание. Последним, что увидел Кагэхару перед тем, как исчезнуть навсегда, было имя жены на камне. И он улыбнулся. Ветер подхватил золотистую пыль, оставшуюся от них, и разнёс над могилой, смешивая с утренней росой и солнечными лучами.

***

Парни брели по руинам, не разбирая дороги. Ноги сами несли их туда, где ещё не ступала их усталость, где можно было хоть на минуту забыть о том, что случилось. Тишина вокруг была оглушительной — не та, зловещая, что давила на психику, а просто тишина пустого, мёртвого города. — Никогда не думал, что скажу это, — нарушил молчание Куникудзуши, хромая и опираясь на плечо Кадзухи, — но я не знаю, что делать дальше. Вся моя жизнь была охотой на нечисть. А теперь... — он обвёл рукой пустоту, — ...её больше нет. Всё исчезло вместе с ним. Кадзуха кивнул. Он чувствовал то же самое. Пустоту не физическую, а душевную. Цель, которая вела его столько лет, испарилась. Демоны, видения, вечная борьба — всё это закончилось. — Нечисти больше не будет, — тихо подтвердил Ксавье, идущий с другой стороны. Его зелёные глаза, всё ещё непривычно яркие после стольких лет заточения, смотрели куда-то вдаль. — Люцифер был источником. Корнем. Без него вся эта поросль завянет и умрёт. Может, пройдут годы, но мир очистится. Вы... вы сделали это. — Мы, — поправил Кадзуха. — Ты тоже. Без тебя ничего бы не вышло. Ксавье слабо улыбнулся. — Спасибо. Но теперь... теперь мне нужно возвращаться. Клан Лоуренс без меня, наверное, развалился. А если и нет, то Ланда точно не станет им заниматься. Он теперь... — Ксавье хмыкнул, — ...представьте себе, следующий в очереди на престол. Таково было одно из постановлений Совета. В случае смерти Николаса они и Люцифер собирались посадить на трон Ланду. Учитывая, что Нико решил сбежать, Ланду коронуют. — Ланда? — Куникудзуши фыркнул, но тут же поморщился от боли. — Этот заносчивый индюк? На троне? Боги, что за времена настают. — Времена мира, — мягко сказал Кадзуха. — Наверное, это неплохо. Они замолчали, каждый думая о своём. Кадзуха представил, как Ланда, вечно недовольный и язвительный, пытается править империей. Картинка выходила одновременно комичной и почему-то обнадёживающей. — А вы? — спросил Ксавье, глядя на них. — Чем займётесь вы двое? Кадзуха и Куникудзуши переглянулись. В глазах обоих читалось одно и то же: растерянность. — Не знаю, — честно признался Кадзуха. — Я так привык к видениям, к постоянной борьбе, к тому, что нужно кого-то спасать... А теперь... — Теперь можно просто жить? — усмехнулся Куникудзуши, но в его усмешке не было радости. — Я даже не представляю, что это такое — просто жить. Без драки, без риска, без... Он не договорил. Сзади раздался тяжёлый, размеренный шаг, и на их плечи легли две знакомые, тяжёлые, как каменные плиты, ладони. — Бездельничать собрались? — прогремел голос адмирала Кагэмицу, от которого даже мёртвый город, казалось, вздрогнул. — А ну, повернулись! Они обернулись. Кагэмицу стоял перед ними — исполин, чудом уцелевший в этой бойне, его мундир был изорван, лицо покрыто копотью и кровью, но красные глаза горели всё тем же живым, несгибаемым огнём. — Думаете, война закончилась? — спросил он, и в его голосе звучала знакомая, почти отеческая насмешка. — Демонов больше нет, это правда. Но мир, милые мои, никогда не остаётся без работы для таких, как вы. Нечисть можно найти везде. Просто другого рода. Он обвёл рукой горизонт, словно собирался рассказать интересную легенду. — Пираты. Контрабандисты. Торговцы живым товаром. Те, кто наживается на слабости и страхе. Миру нужен порядок на море. А у меня, — он сделал паузу, — как раз освободилась пара вакансий в морском дозоре. Мои любимые ученики, помнится, неплохо проявили себя. Как насчёт того, чтобы поступить на службу? Официально? С окладом, формой и возможностью бить пиратские морды по закону? Кадзуха и Куникудзуши снова переглянулись. На этот раз в их глазах загорелся знакомый огонёк. Не тот, безумный, что в бою, а другой — огонёк цели, направления, смысла. — Пираты, значит, — медленно произнёс Куникудзуши, и в его голосе зазвучали хищные нотки. — Море. Ветры. И возможность гоняться за твоим братцем по всему свету? — Он посмотрел на Кадзуху. — Звучит неплохо. Кадзуха улыбнулся. Впервые за долгое время — светло и искренне. — Звучит как начало новой истории. Ксавье смотрел на них и улыбался. Его друзья нашли свой путь. А он найдёт свой. Впереди было много работы, много боли, много прощаний. Но впервые за долгие годы у всех них было будущее. Настоящее, живое, полное надежд будущее. — Тогда не задерживаю, — сказал Кагэмицу, хлопнув их по спинам так, что они едва устояли на ногах. — Завтра в восемь утра жду вас... да вот прямо здесь!С вещами и документами. А сегодня... сегодня можете отдохнуть. Вы заслужили. Он развернулся и зашагал прочь, оставив их стоять посреди руин, под ярким, живым солнцем, которое наконец-то осветило Белобог по-настоящему. Куникудзуши посмотрел на Кадзуху. — Ну что, охотник? Идём искать приключения на свои задницы? — Идём, — ответил Кадзуха. — Только теперь не на суше, а на море. И они пошли. Медленно, опираясь друг на друга, но вперёд. Туда, где их ждала новая жизнь.