scary movies

Есть несколько причин, по которым Николас уверен, что сегодня великий день для исторических свершений. Первая проста и банальна – ему хватило сил, чтобы проснуться раньше девяти часов вечера. Он отколупал себя от кровати где-то в половину седьмого, что само по себе является результатом удивительным, принимая во внимание его абсолютно убитый режим существования. Вторая причина вытекает из предыдущей: раз ему удалось встать раньше, значит он в кои-то веки соберется как надо, а не понадеется на Маки и Лару. У него есть время, чтобы сбросать в портфель бутылку воды, несколько крепких канатов, беспроводные зарядники для техники в количестве аж двух штук, и – что вообще повергнет ребят в шок – даже самому оттопырить из домашней аптечки бинты, таблетки от всего подряд, пластыри и антисептические средства. Третья причина все еще вытекает из первой – можно даже привести себя в порядок: помыть и растормошить пальцами черные волосы, достать из шкафа новые штаны и толстовку, которые мать привезла ему из очередного заграничного путешествия (должно быть, они стоили бешеных денег, но Николасу, честно, все равно), даже немного подкрасить глаза черным карандашом. К слову, если кажется, что красить глаза – это по-пидорски, то у него есть ответ. Во-первых, когда кажется – крестятся. Во-вторых, он и правда любит члены, ну и что с того? Выходите один на один, кому он помешал, хорошая драка по крайней мере раскрасит ему будни.       Так, ну что там, причины великого дня? Сама локация. Яркие эмоции Ван испытывает редко, и удивить его чем-то сложно, в большинстве своем он чувствует, что ему все равно, но именно сегодня сердце его бьется чуть сильнее привычного. Он много думает о том, сколько внимания привлечет к своему блогу, когда опубликует материал о месте, о котором никто до этого не писал на форуме. Да всем этим узколобым идиотам просто крышу снесет, когда он опишет эту чертову больницу изнутри – каждый ее закуток, каждый этаж, а особенно интересен подвал. Есть ли там застоявшиеся воды? Есть ли наблюдение? Он опишет все. А самое главное, что он в потрясающем расположении духа и физической форме, чтобы разнести там все: сбить перила, исчеркать краской стены, выбить каждое окно. Оставить свой след в месте, которое до этого слишком медленно разрушалось лишь временем. Николас найдет самую видную стену и огромными буквами выведет свой сигнатурный знак, что будет значить о том, что именно он нашел это место первым, а все остальные – лишь последователи.       Он наспех проверяет рюкзак еще раз, хватает с комода маску и покидает пределы комнаты в тот же момент, как телефон вибрирует от уведомления, и приходится обратить внимание на их общий чат:       Радж, 22:17:       Вышла, буду к одиннадцати       Маки, 22:17:       Тоже к 11. Нико?       

Николас, 22:25

К 23:30 оптимистично

      Радж, 22:25:       Боже, как же ты заебал       

Николас, 22:34

Начальство не опаздывает, оно задерживается

      Отвечать в чате и дальше ему нисколько не интересно. Он выходит из дома, минует этот надоевший одним своим видом двор и оборачивается на мгновение, чтобы проводить взглядом материнскую фигуру, что снова смотрит на уходящего сына из окна. Посмотрит и перестанет, никто не заставляет ее нервничать.       Ван Исян – паразит, и он знает об этом. Должно быть, его отец, что убил всю свою жизнь на работу при исполнительной власти, хотел для единственного сына совсем не такой судьбы. Должно быть, его мать, что помешана на искусстве эпохи... Какой там эпохи? Где голых толстых баб рисуют, вот той эпохи. Но, в сущности, это их проблема, чего они там хотели и для кого. Николасу двадцать два года, и он живет так, как посчитает нужным, и если воспитательные методы родителей не дали им тех плодов, которые они задумывали, то это, вероятно, проблема самих методов. Не сработала ваша математика, уж извините, и нечего сейчас смотреть на него так, будто он мирское зло делает.       Идти до места встречи долго, но это радует, поэтому он снова утыкается в телефон, чтобы очередной раз подключить VPN для анонимного выхода в сеть и открыть собственный блог. Ему доставляет отдельное удовольствие листать свои же посты и смотреть, как цифры лайков и обсуждений увеличиваются. Все эти люди, что думают, что знают хотя бы что-то про урбекс, отсиживают задницы на диванах, а Николас берет и делает. Берет и лезет в самые опасные места. Берет и исследует то, чем обычно пугают в городских легендах. Берет и наводит везде свои порядки. Комментаторы могут сколько угодно нести этот бред про нечеткие фотографии и недостаточную натуралистичность кадра, а Вану будет все равно.       — Руки вверх, сука! — А ночной темноте голос Маки звучит слишком громко, правда Николаса этой шляпой не напугать, и он лишь разворачивается и жмет пальцем под ребра младшего, заставляя его тут же схватиться за болевую точку. — Да за что? — тут же воет он.       — За убогий юмор, — отвечает Ван.       Он буднично рассматривает Маки, чтобы убедиться, что тот хотя бы сколько-нибудь готов. Вообще-то его зовут Рики. Вообще-то ему какие-то жалкие девятнадцать лет. Вообще-то он позор собственной семьи. Зато он постоянно берет с собой столько вещей, будто на очередном объекте им предстоит жить неделю, и хоть Николас и знает, что таскать за собой слишком тяжелый рюкзак может быть непросто, но не ему же этим заниматься, правильно? За спиной Маки этот потрепанный жизнью черный портфель, где как обычно можно найти и поесть, и выпить, и залечиться, и что угодно. У Рики бешеный взгляд и убитые светлые волосы с сероватым подтоном, и он совсем не выглядит как человек, с которым Николас стал бы общаться, но их объединяет увеличение вандализмом, урбексом и вандалистским урбексом. Какое совпадение.       — Сегодня не налегке? — Маки хватается за ручку портфеля Николаса и тянет вверх, отчего Вана в ту же секунду пробивает на агрессию, но сегодня слишком хороший день, чтобы начать с таких вещей драку.       — Праздник у тебя, я даже воду с собой взял.       — А мне-то что с того? — Хирота вздымает брови вверх.       — Я подумал о тебе, это уже должна быть честь, урод. — И все-таки агрессия начинает накрывать Вана, а значит нужно добраться до места как можно быстрее и начать процесс, пока Маки не получил по лицу. — Радж где?       — Подойдет уже к месту, — говорит тот, а сам начинает пинать по дороге камень, как будто ему силы деть некуда, тупой ребенок. — Шмотки новые? На объект в новой одежде? Серьезно?       — Закройся и иди, — и на этом диалог вправду заканчивается.       Николас чувствует, как с каждым шагом его ломка становится все сильнее. И нет, он не наркоман в привычном понимании – всевозможные вещества ему неинтересны как минимум со стороны того, что это первое и самое главное правило у родителей: делай что хочешь, но не подсядь на наркоту, иначе лишишься всякой поддержки. Остаться без денежных вложений не хочется, ведь иначе придется работать, а сама идея прислуживания кому-то бесит до страшного.       Влечение у Вана совсем другое – разрушения как таковые. Прямо сейчас он чувствует, как агрессия наполняет его с головой, как кровь закипает, а кулаки сжимаются произвольно, заставляя отросшими ногтями впиваться в уже измученную кожу на ладонях. Он знает наверняка, что если не выместить все это на объекте, то пострадают люди. Речь не об эмпатии, а о том, что людей вроде как бить нельзя. По крайней мере ни за что. К примеру, случайных прохожих. Даже если очень хочется. «Очень хотелось» – это, к сожалению, совсем не аргумент в ментовке. Несмотря на то, что отец все равно отмажет своего любимого и единственного сына от правосудия, Николасу не очень хотелось час-другой сидеть с легавыми. Раздражали они. Их тоже бить нельзя, кстати.       Лара Радж. Кажется, у нее какая-то другая длинная и трудновыговариваемая фамилия, но ее запоминанием Николас себя не обременял, потому что не мог представить ситуации, в которой ему вдруг понадобится это знать. На нее ему в большей степени было все равно. Лара крутой фотограф, умеет делать отличные кадры, а еще проблемы с законом у нее в крови как минимум потому, что ее непутевых родителей знает каждая собака. Так и получается, что Ван знает, какой срок мотает ее отец, а как ее фамилия – понятия не имеет. Не суть.       Так мало того, что у нее фамилия стремная, так она еще и сама по себе странная. Вот прямо сейчас, к примеру, когда Николас смотрит на то, как девушка приближается к ним, он представить не может, как человеку могло прийти в голову отправиться на объект в коротких шортах и со своими распущенными красными волосами. Возможно, она дура. Зато фотограф хороший.       — Удивительно, что сегодня никто не опоздал! — Едва поравнявшись с парнями, она расплывается в улыбке, будто и правда рада их видеть.       — Я же сказал, что вовремя буду, — отвечает Николас, а сам все смотрит на ее оголенный живот. Дура, какая же набитая дура.       — Ты вот как раз и написал, что опоздаешь, — напоминает девушка. — А ты к словам-то, блять, не цепляйся и радуйся, что не опоздал.       Они выполняют привычный ритуал, для которого не требуется даже приказа. Николас выуживает из кармана фонарик, а затем все трое открывают рюкзаки и проверяют их содержимое: баллончики с краской, камера, зарядки, вода, аптечка, веревки, ножи, перцовка. Ножи в ту же секунду распихиваются по карманам, а Лара бросается настраивать свою камеру. Маки проверяет координаты локации еще раз, ориентируется за секунду и указывает путь, по которому им предстоит идти, а затем вся компания углубляется в лес.       — Если что, — начинает Радж, — я вам двадцать раз сказала, что если такую огромную махину так никто и не исследовал, значит, она либо охраняемая, либо чья-то.       — Значит, батя Нико нас отмажет, — буднично отвечает Маки.       — Самое худшее, что может случиться – ну, ты сдохнешь. Ну и насколько это страшно вообще? — Николас говорит как-то уж слишком скучающе, от чего девушка фыркает и дергает головой в раздражении так, будто шокер к ней подставили. Странная она. И бесит.       Подступающая злость заставляет Вана ускорить шаг, чтобы эта бесконечная чаща наконец-то закончилась. Он летит вперед, а Лара и Маки время от времени кричат ему в спину, что нужно сохранить силы, и этим самым раззадоривают только сильнее. Николас утыкается ногтями в собственную руку, когда ловит себя на мысли, что вот-вот развернется и ударит Маки в лицо. Ему необходимо начать, ему нужно сделать хотя бы что-то, чтобы унять нарастающую злобу.       Деревья действительно становятся реже и словно из ниоткуда вырастает угол высокого серого здания из массивных бетонных панелей. Эта масштабная постройка заставила Николаса неплохо попотеть, чтобы найти достаточно информации о ее истории, и все же он запомнил все до мельчайших подробностей. Детская городская больница была открыта в 1932 году, имела пять этажей и общую площадь более четырех тысяч квадратных метров. Изначально функционирующая как госпиталь, с течением времени переквалифицировалась в исследовательский центр онкологии с собственной лабораторией, стационаром и даже хосписом. Дети умирали от страшной болезни пачками, а главврач лишь продолжал отстраивать себе одну дачу за другой, как будто планировал забрать всю эту недвижимость в гроб. Больница была закрыта только в 1992 году и предана забвению с тех пор, оказавшись закованной в лесной чаще и брошенной на растерзание времени.       Обнесенная шатким забором из колючей проволоки, она так и стоит, нетронутая, и каково же было удивление Николаса, когда он узнал, что вся эта махина так и не оказалась облюбована местными и приезжими сталкерами. Сколько бы он не искал, он не нашел ни единого упоминания об этом месте от конкурентов, а значит, у него есть все шансы переступить порог этого места первым. Недолго думая, он и собрал эту вылазку из двух самых проверенных людей в полной уверенности, что сегодня день для того, чтобы вершить историю и собирать рейтинги, и самый великий риск, который может их ждать – это охрана объекта, на которую, если честно, абсолютно все равно.       Когда забор оказывается позади, а все трое ступают на запретную территорию с высокой травой почти по колено, они осматриваются вокруг – и ни души, ни следа присутствия человека. Вблизи здание кажется особенно огромным, и Николас прилично закидывает голову вверх, чтобы осмотреть глухую стену с потрескавшейся от времени краской, объятой витиеватой зеленью от крыши до высоты третьего этажа.       Маки вдруг складывает руки рупором около рта и голосит во всю:       — Если здесь кто-то есть, то выходи сейчас, иначе мы тебя прирежем! — Он демонстративно выуживает из кармана клинок, и блеск его лезвия от лунного света кажется слишком ярким в общей лесной темноте.       — Хозяин пришел! — Николас не сдерживается, тоже подает голос, а затем проверяет оба фонарика на исправную работу и почти бегом направляется к главному входу, пока Лара делает пару кадров некогда действующей больницы.       Игра начинается прямо сейчас.       Как только он переступает порог здания, то останавливается первый и последний раз. Глаз моментально пробегается по огромному помещению, что до этого служил холлом – здесь нет понятия «этаж», и верхушки деревьев можно рассмотреть через стеклянный потолок самого последнего пятого этажа. Все здесь словно застыло во времени: по левую руку виднеются стойки приема, с правой стороны длинный коридор со множеством дверей, а прямо напротив двери лифтовая шахта, служившая вертикальным подъемом для пациентов и персонала. Николас уже привык к заброшенным местам, где уже побывали люди – люди выбивают окна, наводят шорох, обкрадывают место подчистую, оставляя после себя беспорядок и горы мусора. Нетронутая больница как будто оказалась в бедственном положении, а всех посетителей словно бы выгнали во двор на пару минут – здесь пусто, пыльно, промозгло и холодно, но уж точно не беспорядочно. По самому центру холла стоит инвалидное кресло так, будто бы владелец покинул его лишь пару минут назад, и именно кресло с колесами становится первым, куда Ван вымещает все то, что копилось, клокотало и ждало своего выхода наружу.       К сожалению общества, те самые люди, кто приводит забытые Богом места к состоянию свалки – это именно они, и пора начинать. Николас без раздумий пинает кресло с ноги, и то с грохотом падает на плиточный пол. Застарелому керамическому материалу в такой сырости много не нужно, и от удара стальным каркасом плитка тут же трескается, трещины эти переходят одна в другую. И с того момента он не останавливается. Он запрыгивает на длинную стойку приема, обращая внимания на отсыревшие листы, что когда-то, вероятно, были карточками пациентов, распинывает их в сторону, хватает несколько в руки и разрывает в клочья, отправляя остатки бумаги и дальше покоиться на столе. Под самой стойкой в выдвижных шкафах все еще можно некоторые канцелярские принадлежности, но сами шкафчики тоже ждет незавидная участь – Ван выдергивает их с корнем, от чего старый механизм разваливается в руках и шурупы со звоном раскатываются по полу. Он обращает внимание на то, как Маки принимается расписывать стены холла, что до этого были девственно чисты от граффити. Хирота пишет все, что придет ему в голову – похабщина, собственная роспись в количестве двадцати штук, глупые рисунки. И для всего этого он использует самый яркий неоново-зеленый цвет.       Находиться в массивном холле осточертевает, и Николаса подначивает одна только мысль о том, сколько всего может находиться в этих забытых временем кабинетах. Он бросает взгляд на длинный коридор в правой части здания, наводит свет фонарика в вечную темноту, и ему кажется, будто у этого коридора нет никакого конца, словно по нему можно идти вечно. Ван подрывается с места быстро, плечом задевает Лару, что делала свои кадры лифтовой шахты, и призывает ее направиться именно туда. Девушка долго не думает, одним жестом подзывает к себе Маки, и все трое погружаются в забытую темноту больничных коридоров, где раньше люди ожидали своего страшного диагноза.       Николас с пинка открывает самую первую дверь, и разочаровывается, когда не видит ничего особенного. Стол, стул, полупустые шкафы и полки – все это летит в одну кучу. Ван сгребает руками все, что есть в этом кабинете, наводит хаос там, где до этого десятилетиями не ступала нога человека. Он слышит, как Маки подзывает его из другого кабинета, тут же направляется туда и видит перед собой бесчисленное множество колб, вакуумных пробирок, где даже все еще виднеются остатки биологического материала, анализаторы, ланцеты, неадекватное количество перчаток. Рики без задней мысли натягивает на обе руки пожелтевшие от времени резиновые медицинские перчатки, и тянется навести шорох на голове Вана. Тот уворачивается моментально и бросает Маки в лицо несколько стеклянных колб, что затем падают на пол и разбиваются вдребезги. Место, где до этого брали анализы для принятия дальнейшего вердикта, превращается в игровую площадку.       Стоит им вылететь в коридор, как Николас тут же машинально наводит фонарик на темную женскую фигуру, что стоит неподвижно за несколько шагов до выхода в холл, выглядывая что-то.       — Радж! Идем! — Ван кричит, и слова его эхом разливаются по всему пустому зданию.       — Подожди, — шипит на него Лара, а затем жестом призывает подойти поближе.       Ван сводит брови к переносице, но шагает уверенно, предостерегая через зубы:       — Если это тупая шутка, то я привяжу тебя к стулу и оставлю догнивать в одном из этих кабинетом, и никто не будет тебя искать.       — Вы чего там застыли? — Из кабинета показывается голова Маки, и он тут же идет по направлению к компании, но вид у него бешеный и радостный.       — Камень, — лишь говорит Радж, указывая на камень размером с яблоко, что покоится около брошенной инвалидной коляски. — Когда мы заходили, его тут не было. Я шла за вами, и его кто-то скинул с верхнего этажа.       Она кажется взволнованной. Собирая свои длинные красные волосы в хвост, Лара продолжает сверлить взглядом своих темных глаз горную породу, что вполне себе мирно лежит среди трещин в плитке. Николасу удается еще раз рассмотреть холл, что теперь выглядит самым что ни на есть верным образом: листы разбросаны, граффити на стенах сверкают неоновой краской от фонариков, везде хаос и разгром. Теперь это место не во власти времени, теперь здание принадлежит только им.       — Бу-у-у-у, — лишь тянет Ван, укладывая руки на оголенные плечи девушки. — Значит, ты все-таки умрешь здесь сегодня.       — Погнали посмотрим! — кричит Маки, а затем бегом вновь удаляется вдаль по коридору. — Где-то там должна быть лестница, у меня нюх!       — Догоняй, Радж, — бросает Николас, а затем тоже срывается с места, и спустя лишь пару секунд слышит за своей спиной и торопливые шаги девушки.       Николас знает одно – если здесь кто-то и есть, значит они унесут ноги. Если они не унесут ноги, то ему будет абсолютно все равно на то, чтобы умереть здесь и сейчас. Он не держится за жизнь, он будто бы испытывает ее на прочность каждую секунду, взяв за кредо то, что терять ему нечего. И сейчас, когда они нагло бегут вверх по лестнице до третьего этажа, он делает шаги нарочито тяжелыми, будто бы ставя точку в самый раз, как будто бы подсказывая: «Если что, я здесь, и ты можешь попытаться поймать меня, если кишка не тонка». Когда они действительно оказываются на третьем этаже, Ван чувствует, как внутри него разливается приятное спокойствие – когда он бросается на первую попавшуюся дверь, снося ее с петель, когда кидает стул в окно в очередном кабинете, и стекла заполоняют собой комнату, когда громит и бьет все, что когда-то было чьей-то собственностью. Ему станет легче на ближайшие несколько дней, он сможет стерпеть то, что говорят ему родители, что бросают эти чертовы комментаторы в блоге, он сможет смотреть в глаза обществу хотя бы на считанные дни, и если для этого требуется установить свои порядки в месте, что все равно рано или поздно сравняется с землей, то он не видит в этом ничего такого.       — Чего ты ныкаешься?! Выходи сюда! — крик Маки звучит из коридора, и Николас тут же поднимает голову от своей попытки разнести комод и направляется к выходу из кабинета, пока Хирота добавляет. — Ссыкотно тебе? Вот и беги подальше!       — Ты с кем говоришь? — Радж выглядывает из очередного кабинета почти в тот же момент, что и Николас, но задать вопрос успевает первой.       Маки застыл посреди коридора точно так же, как и Лара двумя этажами ниже – за несколько шагов до выхода в холл, он стоит ровно и крепко обхватывает в руке клинок, готовый напасть в любую секунду. Заслышав появление друзей за спиной, он вздрагивает, но виду старается не подать:       — Какой-то придурок в черных шмотках и маске. — Рики устремляет руку к противоположному коридору, что разделяет от них холл близь лифта. — Стоял в том дверном проеме, наблюдал за нами, когда я его крикнул, то тут же метнулся в тот коридор.       — Ух ты! — нарочито громко восклицает Николас и даже медленно и пафосно аплодирует. — Вместе только гриппом болеют, а у вас шизофрения одна двоих, красавцы. — Он хлопает по плечу сначала девушку, а затем парня, направляясь к тому самому холлу.       Волей-неволей, Ван все-таки вспоминает, в каком именно кармане у него лежит нож, в каком кастет, а где – перцовка, и все же он оказывается в пространстве между коридорами. Лифтовая шахта кажется точно такой, будто бы двери должны открыться прямо сейчас, а в холле можно обойтись и без фонарика, он достаточно залит светом из-за стеклянной крыши. На мгновение Николас бросает взгляд в темноту, где, как утверждает Маки, скрылся человек. Никого. Ни шороха, ни знака чужого присутствия, лишь мертвенная тишина и приоткрытые двери в кабинеты.       Николас обращает внимания на огромную стену, на которой все еще висят портреты первых лиц больницы. Главврач, его помощники, врачи и медицинский персонал – их лица смотрят на парня прямо сейчас сквозь слой пыли и выцветшей краски на фотографиях. Ему хочется сравнить эту стену с кладбищем – множества лиц выглядывают на него через призму времени, и, должно быть, каждый из них уже канул в небытие, либо доживает свои последние годы. И именно этот мнимый иконостас кажется Николасу самым что ни на есть подходящим местом, чтобы оставить свой автограф и запечатлеть его фотографией для обложки в блог. Он спускает рюкзак с плеча, выуживает оттуда баллончик с красной краской и принимается выписывать незамысловатые символы собственного имени пользователя с форума. Линии ложатся поверх чужих глаз, ртов и носов, перечеркивают их, а подтеки краски напоминают кровь, что оказывается на лицах незнакомцев в самых неподходящих местах.       — Хозяин пришел! — повторяет он еще раз, заканчивая последние штрихи.       Ван закрывает баллончик крышкой и делает несколько шагов назад, чтобы оценить свое творчество, прежде чем упирается плечом в Лару, наблюдающую за этим процессом со сложенными на груди руками.       — Камеру мне дай, — говорит Николас и пальцами торопливо клацает по технике, заставляя девушку снять фотоаппарат и отдать ему.       — Давай сваливать отсюда. Я достаточно фотографий для тебя сделала, тебе хватит, — она бубнит себе под нос, но в тишине ее нытье все равно слышно отчетливо.       — Достаточно будет тогда, когда я скажу, поняла? — через зубы цедит Ван, стараясь подобрать нужный ракурс.       С правой стороны раздается звон металла по бетонному полу, что становится громче с каждой секундой, и прежде чем Николас успевает повернуть голову, его ноги касается что-то холодное, и он тут же притягивает ее к себе, отвлекаясь от фотографии. Близь него покоится баллончик с зеленой краской, которым творил Маки на первом этаже. Ван тут же хватается за металл, сжимая его в руке, готовый кинуть в любую секунду. Он снова начинает закипать, а потому кричит:       — Ты, сын шлюхи, блять! Еще раз твоя игрушка... — он не успевает договорить, когда сталкивается взглядом с широко распахнутыми глазами Маки, что все еще стоит близь левого коридора, припадая к дверному косяку. Хирота прикусывает губу, а Ван и сам чувствует, как его сердце начинает биться сильнее.       — Убирайтесь! — орет Маки, а сам в ту же секунду подрывается с места, убегая все глубже в левый коридор.       В урбексе есть одно золотое правило: «Если кто-то сказал бежать, то бежать нужно без лишних вопросов» – и каким бы человеком не был Николас, этим правилом он не пренебрегал. Он в секунду хватает с пола свой открытый рюкзак и стартует с места, успевая лишь на мгновение повернуться назад, и адреналин тут же выбрасывается в его кровь в неадекватных масштабах. В левом коридоре он замечает высокую и тонкую фигуру в черном одеянии с маской на голове – у человека широкие плечи и длинные ноги, а в руке он сжимает такую же широкую и длинную палку. Ван ощущает, как сердце его начинает биться сильнее, а мозг говорит действовать, пока некто не сорвался с места. И стоит Исяну лишь развернуться, как некто тут же бросается в его сторону.       Теперь становится совсем не до шуток. Заброшенная больница предстает в совершенно других красках – мрачная, темная, нисколько не приветливая, вся забытая временем со скользкими полами и бесконечными коридорами. Выжимая скорость до максимума, они невозможно долго петляют по коридорам, не беспокоясь ни о чем, кроме собственной жизни. Поворот, поворот, еще один поворот – они будто ходят по кругу. Ван точно знает, что где-то здесь должна быть лестница, но где именно вспомнить не может. Они несутся, стараются оторваться, но тяжелые спешные шаги за спиной не оставляют и шанса на раздумье. Когда Маки наконец находит лестницу, по которой они поднимались на третий этаж, незнакомец ускоряется. Волоча за собой тяжелую палку, некто действует уверенно: фигура быстрыми выверенными шагами спускается все ниже по ступеням прямо за непрошенными гостями, и Николас чувствует, как пульс начинает звучать в ушах. Они все летят вниз, когда сверху лестничной клетки настоящий хозяин этого места вдруг бросает что-то маленькое, что все равно заставляет Вана податься правее, отпрыгивая от падающего предмета, после чего в его голову тут же направляется это самое бревно с намерением ударить. В попытке увернуться от удара, Николас снова резко дает левее, путаясь ремнем камеры в перегнивших деревянных периллах. Своими цепкими длинными пальцами, Лара тут же тянет ремень вниз, позволяя камере сорваться, а Николасу бежать дальше. Он лишь провожает взглядом, как дорогостоящая техника падает на бетонные ступени и остается лежать на месте. Ван провожает взглядом то, что останется в забвении, но сейчас ему главное, чтобы в забвении не оказался он сам.       Они выскакивают в холл моментально – сначала Маки, затем Лара, а завершает Николас. Шаги за спиной все еще слышатся, и Ван чуть было не путается в инвалидном кресле, с которого и начался этот погром, но думать некогда, и он лишь снова цепляется рукой за Радж, что утаскивает парня прочь от заброшенной больницы, когда они переступают порог и вновь оказываются по колено в длинной траве.       Медлить все еще не приходится, им нужно перемахнуть через забор с колючей проволокой и убраться отсюда как можно дальше, но как только они оказываются на безопасном расстоянии, а погоня, кажется, прекращается, Николас позволяет себе снова повернуть голову назад. В дверном проеме первого он снова видит человека в черной одежде – он перекладывает палку в другую руку, поворачивает лицо, скрытое маской, в сторону убегающих, стоит еще лишь секунду, а затем снова скрывается в темноте.       У этого места уже определенно есть хозяин.