scary movies

      Что ж, к несчастью идиотов, Николас не из впечатлительных. Стоило им перемахнуть через забор, как он тут же остановился на месте, наблюдая за тем, как его так называемая команда несется, сверкая пятками, к дороге из леса, все дальше и дальше. Они даже не оборачиваются, все бегут, запинаются за корни высоких старых деревьев, пытаясь спасти свою никчемную жизнь. А выработка адреналина в крови Вана заканчивается так же быстро, как и началась, и теперь ему просто скучно. Пустота накрывает его куполом, и он глупо медленно моргает и смотрит вдаль даже тогда, когда две фигуры и вовсе пропадают из виду. Его чуть шатает, почти заносит на колючую проволоку, а значит, пора выдвигаться домой.       Шагая медленно, он с каждым шагом все сильнее ощущает, как это раздражающее чувство заполняет каждую клетку его тела. Такие моменты Исян привык сравнивать с накоплением жидкости в мозге – как будто вместо чувств, рассуждений и мыслей вся его голова наполнена мутной и плотной жидкостью, что не позволяет ему слышать, видеть и анализировать. Иногда его заносит на дорогу, машины со своими яркими фарами проносятся дальше в ночную темноту, сигналят истерически не потому, что убить человека боятся, а потому, что переживают за свою задницу перед законом. Нет ничего хуже ощущения, что даже если тебя прямо сейчас задавит машина, то весь город лишь сделает глубокий выдох со словами: «Так ему и надо».       Николас Ван – местный мудак. Он за свои двадцать два года не сделал никому ни единого хорошего дела, зато шутки ради бил чьих-то детей, в щепки разносил соседские заборы и плевал людям в лица просто чтобы посмотреть, как те будут вытирать его слюну с лица, а потом несомненно начнут орать. Если он был на подъеме, то вписывался в драку и шел до того момента, пока чье-то лицо не превратится в кровавое месиво, в котором можно будет возиться, как в фарше, чувствуя под пальцами человеческое мясо. Если он был в таком состоянии, как сейчас, то позволял людям себя бить – падал с первого удара, обиженка садилась сверху или сгибалась в три погибели, лупила его, а он лежал и ждал, когда удастся потерять сознание. Иногда удавалось, иногда нет. Больно не было – он же сразу сказал, что не чувствует ничего.       Вот и сейчас. Если бы ему повстречался какой-нибудь маньяк, должно быть, он бы просто потерял интерес к грязи, что шатко стоит напротив него. Он бы попробовал изнасиловать его или убить, а Николас бы стонал притворно и просил убийцу вогнать нож прямо ему в горло и провернуть, чтобы уж наверняка. Если бы сейчас его задавила машина, то он бы лишь понадеялся, чтобы врачи обратили внимание на его татуировку между ключицами, где черными крупными буквами написано «Не реанимировать». Ван Исян не хочет, чтобы его жизнь поддерживали эти твари в белых халатах, как и не видит ценности в том, чтобы сопротивляться смерти вовсе. И все же, он почему-то бежал из заброшенной больницы, потому что был совсем в другом состоянии.       Черт его знает как, но в конце концов Николас доходит до дома. Минует и сад, и сраные белые полы, за которыми мать летала в Италию лично, лишь бы найти тот самый мрамор, и все это в ночной темноте кажется еще большим притворством, чем обычно. Он оказывается в своей комнате машинально, сам того не понимая. Жидкость в голове копится, разрастается, делает все пустым и бессмысленным. Медленно, но вожделенно он хватается за электронную сигарету на кровати, затягивается, но не чувствует ни вкуса, ни эффекта. Берется за телефон, открывает короткие видео, смотрит один и тот же ролик минуту, две, может быть больше. Все никакое, все не имеет смысла, все никак, все бессодержательное, ничего нет, совсем ничего.       Прикрывая веки, он, кажется, засыпает, но всего лишь кажется, ведь он и до этого не слышал звуков, не видел изображений, не было ничего вокруг.       Проходит несколько минут. Черт его знает сколько, он снова берется за телефон, а там все продолжает играть это видео, по кругу наворачивает, все никак не остановится. Не хочется даже пытаться, не хочется и пробовать, но он как-то на автомате включает VPN для анонимного соединения и переходит в свой блог. Лайки, обсуждения, комментарии, сотни мерзких личностей за аватарками по ту сторону экрана. Они незнакомые, чужие, такие же пустые, не представляют из себя ничего. И Николаса это вдруг начинает злить. Все эти люди пишут о том, как Ван не исследовал подвал, не был на чердаке, не запечатлел ту пентаграмму. Все эти люди называют его вандалом, обвиняют в порче объектов, стараются залезть под кожу, да поглубже. Хочется, чтобы они бесились еще больше, а что может раздражать людей сильнее, чем чужая победа?       Он был в той больнице первым. Он оставил там свой знак. Его нога первой из сталкеров переступила порог этого массивного здания, забытого Богом. Более того, они унесли ноги и даже остались живы, и Вана подпитывает одна мысль о том, как десятки последователей пойдут туда же без знания того, что здание уже занято, и, вероятно, не смогут убежать.

Николас, 06:25

Радж, материал скинь

Радж, 06:25 Так его нет

Николас, 06:26

В каком смысле нет?

Радж, 06:27 Камера висела у тебя на шее, ты же и зацепился за перилла, когда за нами несся сквоттер Радж, 06:27 У меня был выбор – или камера, или ты Радж, 06:27 Как видишь, я выбрала тебя

Николас, 06:30

Такой хуйней тебя никто не просил заниматься, дура блять.

      Он отбрасывает телефон в сторону и чувствует, как злость внутри него начинает закипать, как будто физически может ощущать, что температура крови увеличивается, от нее поднимается пар и давит на кнопку в его мозге, и как только кровь превратится в кипяток, остановить разрушение будет уже невозможно.       Все было зря. То есть, он изучил столько информации об этой чертовой больнице, собрал этих троих кретинов, выделил время, разнес там все к чертовой матери и теперь даже не имеет этому никакого подтверждения. Теперь каждый, кто окажется там, может именовать себя первым, ведь в интернете прав тот, кто сделал пост быстрее. А все из-за какого-то урода с палкой наперевес, что решил, что он вправе решать, кто настоящий хозяин места.       Как всегда начало безобидное – он с силой сжимает одеяло под собой, что совсем не приносит результата. Колотит сначала подушку, кричит бессвязный бред, пока в голове навязчивой пластинкой крутится Неудачник, неудачник, неудачник, и под этот аккомпанемент он делает первый удар по стене. Здесь уже множество вмятин от кулаков, эта точно не будет первой, да и не собирается он хранить ничего в этом доме. Плевать на этот дом, гори он нахуй! Старые коросты на костяшках пальцев снова начинают кровоточить, а Николасу все сильнее хочется снять кожу со своего лица голыми руками, потому он царапает, оттягивает, давит на глаза. Лишь бы заставить себя почувствовать боль, лишь бы физически показать самому себе, какой он убогий. Он дерет волосы, замыкает пальцы на своей шее, держит до того момента, пока воздух весь из легких не уходит, а затем всегда включается пресловутый инстинкт самосохранения. Чертов пережиток, который никогда не дает ему довести дело до конца. Ему все равно, умрет ли он сейчас или потом, хочется лишь заставить чувствовать себя боль по максимуму, и с этой задачей он никак не может справиться. Всегда недостаточно, всегда пустота.

***

      Решение было принято еще утром, но лишь после пробуждения, когда злость и обида клокочет в нем как надоедливая песня, указывая, что он должен это сделать, Николас решает однозначно, что ему нужно вернуться и забрать камеру. Плевать на дебила, который решил, что он там за главного, наплевать на все, там его материал, и он доведет дело до конца. Он бросает взгляд на вчерашние повреждения, что нанес сам себе – свежие коросты на руках, следы пальцев на шее, красные линии от ногтей на лице. Насрать. Его движения особенно неровные, особенно кривые, это раздражает только сильнее.       Для любого сталкера первое и самое главное правило – это никогда не ходить в одиночку. Николас этим правилом пренебрегает и регулярно, но чувства вины не испытывает никакого. Если он уже знает объект, значит и компания ему не нужна. Если ему нужен материал-доказательство, что он ступил на это место первым, значит и компания ему не нужна. Исян старается не думать о неизвестном в черной маске, в конце концов, если он постарается Вана убить, ему все равно. Если он решит взять его в плен, то долго не выдержит – никто не выдерживал. И перед тем, как выйти из комнаты вторую ночь подряд, он касается кончиками пальцев места, где черной краской вытатуировано «Не реанимировать».       С самого детства Исяну было сложно говорить о своих эмоциях. Когда у других детей спрашивали: «Как твои дела?», они обычно отвечали про радость, скуку или грусть. Николасу же казалось, что все его эмоции выкручены на максимум и работают словно по методу пиков – в один момент он на самом дне, эмоции притуплены, нет сил и желаний, а в другое время он готов действовать против системы, бежать слишком быстро, кричать и биться. Иногда бывает такое, что два этих чувства перемешиваются между собой, и тогда может случиться что угодно. Как будто детонатор внутри него находится на паузе, и он в любой момент может начать обратный отсчет к взрыву, либо испепелить самого себя. Сейчас кажется именно так. Он идет медленно, бесконечно проверят социальные сети, все вокруг серое и не примечательное, но как будто огонь внутри заставляет руки подрагивать, а голову бесконечно генерировать страшные мысли. В каждом прохожем, в каждой проезжающей машине ему видится будущий смертник – этой женщине бы выкололи глаза, тому ребенку перерезали бы глотку, на мужчину бы вылили кислоту. Он трясет головой в надежде избавиться от подробных картин, что рисует его сознание, но такое никогда не помогало и не поможет в этот раз, а потому легче становится, лишь когда Ван оказывается в безлюдном, удаленном от остальной части города лесу.       Николас рисует в своей голове картину и собственной смерти. Если удача не улыбнется ему, то неизвестный в черной маске подкараулит его в одном из черных коридоров, приложит своим бревном по голове, а затем расчленит тело и повесит в качестве трофея, и он будет болтаться на веревке под стеклянным потолком пятого этажа, пока трупная жидкость будет капать на первый этаж холла, создавая вонючую лужу. И все это кажется простым, понятным, очевидным. Если же незнакомцу будет все равно, то он заберет камеру и вернется домой, чтобы доказать всему коммьюнити сталкеров, что он посетил это место первым. В любом случае, он в выигрыше.       Это массивное пятиэтажное здание сегодня не пробуждает в нем никаких эмоций. Поросшее лесной зеленью, холодное и забытое, оно уже не выглядит таким интригующим, таким интересным. Теперь оно исследовано, теперь там оставлена подпись Николаса, а, начиная с публикации статьи, сюда будет регулярно наведываться толпа последователей, что трусят посетить объект без чьей-то наводки. И какое же удивление их ждет, когда они увидят здесь человека.       Он заходит уверенно, переступает порог и с улыбкой на лице обращает внимание на погром, что они навели здесь – инвалидное кресло так и лежит перевернутое и погнутое, бумаги пропитались влагой забытого места, зеленые граффити красуются на парадной стене. Теперь эта больница выглядит в точности так же, как и миллионы других заброшек, ничем не примечательная и грязная.       Николас складывает руки рупором и кричит в воздух:       — Я пришел забрать то, что принадлежит мне! — Он пинает железное кресло еще раз, чтобы то проскребло по плиточному полу, и бубнит уже себе под нос: — Ты, сука, не мог не услышать.       На мгновение он застывает на месте и прислушивается. Тишина. Лишь по прозрачному потолку капает мелкий дождь, создавая такую редкую и едва слышную трель. Ни шорохов присутствия, ни знака, что незнакомец действительно услышал его. Ван усмехается сам себе – его голос невозможно не услышать, особенно если он того хочет. Он еще раз проверяет фонарик на работу, а в телефоне оставляет заметку в чате с самим собой – 00:37, именно в это время он начал работу на объекте. Пустой коридор с кабинетами уже нисколько не манит, не заставляет крушить, не пробуждает ни единой эмоции. Исян лишь вертит головой по сторонам, стараясь найти ту самую лестничную клетку, на которой Лара сорвала камеру с его шеи. Ван скучающе рассматривает эти темные кабинеты, где они с Маки вчера навели свои порядки – сломанные стулья, перевернутые столы, разобранные шкафы и сотни больничных карт, разодранных в клочья. Теперь здесь все самым правильным образом.       Он находит лестницу не с первого раза, поначалу думает, что это и не она вовсе, и удивляется про себя, как им вчера удалось унести отсюда ноги и найти выход. Иногда он останавливается, чтобы оценить, нет ли за ним преследователя, но не слышно ни шагов, ни дыхания, хотя затылком Ван все равно постоянно ощущает – за ним наблюдают. Он поднимается на этаж выше и озаряет площадку светом фонарика. Бинго. На месте перегиба перил, он видит нитки от плотного ремня камеры – это именно то место, где ремень разорвался, когда Лара с силой дернула его вниз, а Николас противоположно потянул вверх, стараясь выпутаться самостоятельно.       Исян сводит брови к переносице. Самого фотоаппарата не видно ни под перилами, ни на ступенях выше или ниже площадки. Он присаживается на корточки, наводит свет фонарика более прицельно, что тут же отражается от поверхности. Поднимая с пола острые осколки, он узнает в них стекло линзы и пластик корпуса – маленькие частицы большой вещи, что так и не находит на месте.       Он резко пригибается и закрывает голову руками, когда на макушку вдруг приземляется нечто твердое и маленькое, отскакивает и с неожиданно громким шумом катится по лестничной площадке. Николас в ту же секунду освещает предмет и видит маленький серый камешек, укатившийся к самому углу крохотной площадки. К моменту, как он поднимает голову, то видит нечто небольшое на длинном ремне на лестничной площадке последнего пятого этажа. Рука, облаченная в черный рукав, держит ту самую камеру Радж над пропастью между лестницами, будто бы готовясь демонстративно отправить дорогостоящий фотоаппарат с бесценным материалом в свободное падение, которое технике точно не пережить.       — Если ты ее скинешь, то я убью тебя! — Николас кричит и пытается наставить свет от фонарика так, чтобы подсветить человека на пятом этаже, но тот слишком умело прячется во тьме. — Кто бы ты ни был.       Негромкий юношеский смех, даже скорее усмешка кажется раскатом грома в общей тишине заброшенной больницы. Незнакомец очевидно мужского пола принимается раскачивать технику на уже порванном ремне, словно маятник, и все внутри Николаса сжимается от того, что камера вот-вот упадет вниз.       — Поднимись и забери! Поднимись и забери! — Голос у сквоттера хриплый, надрывный, но уверенный и громкий, а интонация явно дразнящая, и он повторяет снова: — Поднимись и забери! Поднимись и забери!       Фотоаппарат уже вот-вот будет раскручен на все триста шестьдесят градусов, и Николас чувствует, как внутри него закипает злость и агрессия. Издевательский голос твердит ему время от времени: «Ну же, я жду! Быстрее, что ты как черепаха!», а Ван бежит слишком спешно, что дыхание у него начинает перехватывать на четвертом этаже. Когда до желанного предмета, что должен принадлежать ему, остается лишь один этаж, Николасу наконец-то удается рассмотреть незнакомца подробнее – он высокий и длинноногий, худой почти до болезненного, но плечи широкие, а лицо скорее круглое, все еще скрытое темнотой. Ван ощущает, как сильно сжимает кулаки, впиваясь ногтями в кожу, в любой момент готовый проехаться по чужому лицу, но стоит ему лишь попробовать взглянуть в глаза сквоттера, как тот почти игриво захлопывает веки и прохрипывает громко:       — Чур ты догоняешь!       А затем он срывается с места в темноту коридоров пятого этажа, прижимая камеру к груди. Он бежит быстро, коротко посмеиваясь, словно маленький ребенок во время игры в догонялки. Николас не хочет играть по этим правилам, но он уже слишком близок к цели, чтобы прямо сейчас забрать свое и навсегда забыть неизвестного, что, кажется, собирается делать с ним что угодно, но не убивать.       — Остановись, тварь! — Исян пытается дать команду, но голос совсем не звучит так уж твердо, ему явно не хватает выносливости по сравнению с человеком, что знает эти коридоры куда лучше него.       — Не обзывайся! — Сквоттер вдруг оборачивается и останавливается, когда коридор вот-вот перейдет к открытой площадке близь лифта, и ерошит свои грязные черные волосы свободной от чужой собственности рукой. — А то я скину твою игрушку в шахту лифта.       И когда между ними остается лишь пару шагов, парень снова стартует с места, да так быстро, что преодолевает расстояние до следующего темного коридора лишь за пару секунд. Николасу кажется, что он прямо сейчас разорвет его на клочья, и он делает сильный рывок, когда оказывается в противоположном темном коридоре. Сквоттер лишь оборачивается на него и ярко улыбается, обнажая зубы. Впереди виднеется лестничная клетка, и Исяну остается лишь предполагать, что здание больницы оборудовано двумя лестницами и одним лифтом с разных сторон здания для удобства сообщения между этажами. Когда между ними остается лишь метр расстояния, Николас выбрасывает вперед руку, и ему удается зацепиться за мерзкую влажную ткань черной кофты на теле незнакомца. Он с силой сжимает предмет одежды и тянет на себя, пока незнакомец, в котором оказалось неожиданно много силы, волочит Вана против его воли ровно к лестнице, упираясь спиной в перила пятого этажа. Под ними – восемь бетонных лестничных маршей и четыре площадки.       Сталкиваясь со сквоттером лицом к лицу, Ван хмурится особенно сильно, отмечая то, насколько юным кажется человек, которого он поймал – с прямым носом, тонкими губами и редкими бровями он кажется ровесником, может быть, даже младше. Когда Николас дергает незнакомца на себя, он вдруг начинает улыбаться, и большие его круглые глаза распахиваются еще сильнее с нарочитой эмоцией наивности и будто бы полного отсутствия понимания ситуации.       Николас зажимает в руках горловину толстовки парня напротив, предполагая, что тот может оттолкнуть его от себя и вновь убежать в неизвестном направлении, но тот стоит спокойно, даже убирает руки за спину, с легкой улыбкой рассматривая разъяренного гостя напротив. У сквоттера на лице грязь и серые пятна, а у Исяна – настоящая ярость.       Ван напрягается всем телом и крепче цепляется за незнакомца, когда перила пятого этажа вдруг начинают серьезно дрожать, будто бы готовясь переломиться и упасть вниз, вместе с двумя парнями, что нагло облокотились на шаткую конструкцию.       — Напугал тебя? Очень жаль, не сдержался. — Тот смотрит вниз, и Николас с недоверием переводит взгляд туда, куда указывает взглядом сквоттер, что уперся рукой в металл и теперь самостоятельно раскачивает перила. — Знаешь, что еще мне хочется сделать?       Его рука неожиданно быстро выныривает от груди, и проходит всего лишь секунда, прежде чем незнакомец разжимает пальцы и камера, ради которой Николас снова пришел в заброшенную больницу, моментально летит вниз, через мгновение с сильным шумом разбиваясь на нижнем этаже.       — Не хочу, чтобы меня в интернете показывали. — Сквоттер пожимает плечами и хлопает большими глазами самым наивным образом, пока Исян готов поклясться, что убьет его на месте.