scary movies

Лишь на мгновение Николас отпускает незнакомца и, с силой цепляясь в металлические перила, бросает взгляд в самый низ лестничной клетки – темнота полностью поглощает остатки камеры, и только когда он наводит свет фонарика на предполагаемое место падения фотоаппарата, то рассеиваются слабые переливы остатка линзы и некогда блестящего пластика корпуса.       — Ты чего сделал, уродец?.. — Он спрашивает сначала тихо, потерянно, а затем ловит блеск особенно крупного осколка, и кровь в его жилах закипает особенно ощутимо. — Зачем ты этот сделал?!       К несчастью, сквоттер не успел смыться, а продолжал с интересом рассматривать на мгновение осунувшуюся фигуру гостя, и это сыграло с ним злую шутку – Николасу не потребовалось много времени, чтобы крепко сжать пальцы в засаленных прядях темных волос и мгновенно опустить молодого парня вниз, оперев его грудную клетку на перила.       — Зачем ты сбросил мою камеру, убогий?! — Ван переходит на крик, когда вжимает незнакомца все сильнее в шаткую опору, что еще пару минут назад была готова обвалиться в любую секунду. — Я повторяю вопрос – зачем ты это сделал?!       Ярость пеленой перекрывает Исяну зрение, он думает о том, что теперь он никогда не сможет заявить, что действительно был в этой чертовой больнице первым; у него нет ни доказательств, ни материалов здания, когда оно было девственно чистым от сталкеров, лишь потрепанное неминуемыми временными изменениями. Теперь, как бы старательно он не пытался представить свидетельства, все комментарии будут заполнены крысами, что с пеной у клавиатуры будут искать того, кто действительно посетил это место первым, даже если первым и взаправду был сам Николас.       Коммьюнити сталкеров токсично, каждый из них готов до конца отстаивать, кто именно был первым, и едва пост будет опубликован, как можно не сомневаться в том, что набегут твари, что тут же начнут утверждать, что были там и до этого. Единственное, что способно убедить интернет-троллей – это фотографии пустого, чистого, нетронутого места, а сейчас весь этот материал утерян.       Сознание самостоятельно рисует картину: прямо сейчас перегнивший от влажности металл должен наконец-то сдаться под натиском его силы, конструкция отсыреет и полетит вниз, а вместе с ней – моральный урод, что посмел так распоряжаться его вещами. И Вана раздражает только сильнее, что сквоттер не старается вырваться, не брыкается и не предпринимает никаких попыток избежать нежеланных рук, сжимающих его волосы. Он будто даже отдыхает в абсолютно комфортной для него позиции, позволяя телу обмякнуть на опоре, а затем и вовсе говорит:       — Ну, если ты и правда хочешь знать, зачем я это сделал, то было бы честью поговорить при немного других обстоятельствах. — Речь его звучит так, словно парень буднично рассказывает прогноз погоды на завтра – спокойно, размеренно, с паузами.       — Единственное обстоятельство для тебя сейчас – это полететь вслед за моей камерой. — Николас наклоняется ниже, снова переходит на крик, постепенно набирающий громкость к концу фразы. — У тебя сначала расколется череп, оттуда вытечет бесполезный мозг, а потом ты сдохнешь в агонии за то, что сделал!       — А если я, к примеру, не умру, тебе будет обидно? Или лучше на Вы? Как предпочитаете? Давайте немного побеседуем, что ж Вы так агрессивно сразу?       Незнакомец вдруг косит на него зрачки своих непомерно огромных глаз и даже улыбается уголком рта, от чего глубокие раны на обветренных бледных губах становятся виднее. Он действительно не пытается противостоять, и на минуту Николасу кажется, будто он играет по чужим правилам, словно он ведет себя именно так, как того задумывал сквоттер, и прямо сейчас все идет в точности по намеченному плану. Вана эта гадкая полуулыбка раздражает даже сильнее разбитой камеры – мало того, что этот парень посмел испортить весь его план, его сенсацию, так он еще и не чувствует никакого страха перед дыханием смерти в спину.       Николас сильнее обхватывает его волосы, тянет сначала назад, а затем мощно прикладывает головой об тонкие металлические перила, надеясь, что удар придется по виску, но получается как-то выше, ближе к макушке.       — Я убью тебя и брошу тело ровно на этом месте, мразь! — Он снова отлепляет его голову от поверхности, на которую тут же начинает капать алая кровь, а затем делает повторный удар. — Убью!       Он резко дергает его волосы наверх, заставляя того изогнуться в спине, и сталкивается с глазами сквоттера. По виску его мерно стекает тонкая алая струя, а волосы постепенно сливаются в один комок из грязи и крови, но взгляд остается игривым. Он с вызовом наблюдает за гостем:       — Камера соберется в первозданное состояние, если я умру? Тогда убей.       Николаса моментально прошибает острое чувство отвращения, сравнимое с тем, что испытывает человек, когда неожиданно касается чего-то мерзкого. Он вдруг отбрасывает сквоттера от себя так, что тот теряет равновесие и падает плашмя на бетонный пол лестничной клетки. Несмотря на яркий холодный свет фонарика, парень напротив лишь прижимает к себе колени, касается окровавленной части головы и даже просит:       — Посвети-ка левее. — Николас просьбу не выполняет, но тот все равно сетует. — И правда разбил. Ну и ну. Часто ты людей бьешь, да? Чувствуется рука мастера. — Он укладывает руки на колени, а голову водружает сверху. — Расскажи о себе, путник. Чаю, может быть?       То, что сидит перед ним прямо сейчас, Исян не может назвать человеком. Как будто это лишь персонаж, который не должен существовать в реальной жизни – грязный и холодный, он весь выглядит будто засаленным и влажным, и без того слипшиеся волосы все больше приобретают красный оттенок от разбитой головы, простая темная одежда, пропитанная пылью и еловыми иголками, мешком висит на худом теле, а во главе всего внешнего вида – огромные, будто кукольные глаза, что с живым интересом провожают каждое чужое движение, несмотря на то, что сквоттеру, кажется, в пору валяться без сознания от сильного удара.       — Ты – конченная тварь, — выплевывает Ван, проходится по чужой крови на металле, и размазывает ее между пальцами. — Живи в своем говне, в этой грязи у тебя все равно начнется заражение крови, и ты сдохнешь в страданиях.       Тратить свое время на это нечто Вану не хочется, он лишь мечтает смотаться как можно скорее, напиться до беспамятства в одиночестве дома, а затем придумать очередное место, которое он сможет посетить и сделать с этого действительно интересный пост. Ему нравится думать, что когда он бросит этого урода здесь, он все равно рано или поздно двинет кони – во влажности рана на голове начнет гнить, а значит, он в любом случае умрет в раннем возрасте совершенно один, и это будет ему уроком.       Он даже начинает спуск и успевает преодолеть несколько ступеней вниз, желая как можно скорее свалить отсюда, как вдруг слышит тот же голос за своей спиной:       — Разве тебе неинтересно, почему я сбросил твою камеру? Ты, кажется, задал вопрос, а я не люблю оставлять вопросы без ответа. — Незнакомец вдруг встает и сейчас снова цепляется руками за перила, по-птичьи склоняя голову.       — Нет, неинтересно, — отрезает Николас, оказываясь уже на промежуточной площадке между пятым и четвертым этажами.       — Ну, вообще-то история довольно интересная, и мне нравится ей делиться. Неужели ты каждый день видишь людей, которых ищет Пентагон?       — Заливай больше, — фыркает Ван, но почему-то останавливается, и в темноте высокая и тонкая фигура и вовсе кажется одним сплошным темным пятном с только лишь сверкающими глазами на щекастом лице. — Ты бомж, кстати.       — А ты сын канцелярской крысы, я же тебе ничего не говорю. — Он копирует интонацию, передразнивает, и Исян сразу же сжимает кулаки, ногтями впиваясь в кожу.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что меня ищет русская разведка, и я знаю много тайн прошлого, настоящего и будущего.       — Ты – псих.       — А у тебя проблемы с агрессией. А еще Земля круглая, а твоя подружка, которую ты называл Радж, но на самом деле это ее незвучная кличка, вечно заваливает горизонт на фотографиях. Какие еще очевидные факты ты хочешь обсудить?       Николас точно знает, что его фонарик, купленный за неплохую сумму денег в магазине, специализирующемся на походах и охоте, имеет очень высокую яркость. Каждый раз, как он хотел поиздеваться над Маки, он направлял свет ровно ему в лицо – тот начинал корчиться, в панике укрываясь от луча. Но как бы сильно Ван не захватывал грязное лицо незнакомца в поле освещения, тот даже виду не подавал – смотрел на холодный свет ровно и спокойно. А еще без конца продолжал говорить.       — Не буду лукавить, мне здесь очень скучно. — Он вдруг делает интонацию намеренно игривой, почти детской и принимается крутиться на одном месте, убирая руки за спину. — То есть, ко мне почти не заходят гости, поэтому мне понравилось ходить за вами, я даже почувствовал себя полтергейстом самым настоящим, когда напугал твою подружку простыми камешками. Как думаешь вообще, я живой? Сколько мне лет?       — Я не знаю и мне абсолютно насрать, — словами озвучивает Ван, а сам пытается навести фонарик ему за спину, как бы убеждаясь в его фактическом существовании. По крайней мере он отбрасывает тень и имеет объем.       — М-да, не поиграешь с тобой… — бубнит себе под нос тот. — Как думаешь, как меня зовут? Буми, Джу, Джу-тян – это неправильные варианты. Угадай правильный!       — Мне все равно на то, как тебя зовут.       — Разве тебе не обидно, что я знаю, что тебя зовут Николас, а как зовут меня, ты не знаешь?       — Нет, — холодно проговаривает Ван. — К тому же, это не мое имя.       — То есть это просто отдельное наименование, которое ты используешь в интернете, чтобы за персоной скрыть настоящего себя и свои детские травмы? Клише.       Когда человек, которого точно зовут не Буми, не Джу и не Джу-тян, принимается так раскручиваться на одном месте из стороны в сторону, от чего кровь с его головы добегает аж до уголка рта, очерчивая собой скуловую кость, он выглядит как идеальная мишень. Николас осматривается по сторонам и замечает в углу площадки несколько маленьких камешков, набирает их в руку и принимается с равнодушным лицом палить по импровизированной цели – промахивается первый раз, а затем попадает по левой части корпуса, ближе к ребрам, и когда он делает третью попытку, нацеленную точно в грудь, парень вдруг быстро отскакивает правее, парируя:       — Мимо! Два из трех мимо!       — Ну и ладно, — лишь бурчит Ван.       В конце концов, стоять на месте ему наскучивает, и Николас принимается спускаться ниже. Оказываясь на четвертом этаже, он слышит, как выше тоже начинают раздаваться легкие, словно подпрыгивающие шаги, сохраняющие дистанцию и вместе с тем стремительно догоняющие.       — Поговори со мной еще, — просит парень.       — Нет.       — Что тебе интересно обо мне?       — Ничего.       — Как думаешь, как давно я здесь живу? — спрашивает вдруг он.       Визуальный образ встает перед глазами сам по себе – будто бы запыленное серое лицо, худое тело и грязная одежда. Сквоттеры не часто попадаются на объектах и считаются скорее исключением, чем правилом; чаще всего они меняют место проживания тогда, когда их начинают кошмарить сталкеры или полиция, перебегая с одной площадки на другую. Никогда не угадаешь, как долго такой бездомный задерживается на одном месте – от пары дней до нескольких десятилетий.       — На самом деле год, — незнакомец отвечает сам.       — Год? — Ван сомневается, чуть склоняет голову, но не разворачивается, оказываясь уже на третьем этаже.       — Два, если быть точнее.       Николас хмурится и, кажется, окончательно убеждается, что этот молодой парень на самом деле просто сумасшедший, а словами говорит только:       — Ты только что сказал, что год.       — Значит, я где-то соврал, либо соврал и там, и там, либо оба высказывания являются правдой. Ты хочешь поговорить о том, что такое «истинность»?       — Нет.       — А жаль. — На короткий промежуток наступает тишина, и Ван чуть ускоряется, но затем все равно слышит в спину непрошенный голос: — Почему у тебя такая стрижка? Короткие волосы по бокам и длинные на затылке.       — Тебя ебать не должно, — выплевывает Николас, а сам пальцы запускает в волосы и приглаживает черные пряди с задней части головы.       — Мне было бы занимательно понять твое понятие прекрасного, если таковое вообще есть.       В полемику Исян решает не вступать, только лишь активнее перебирает ногами, пытаясь как можно скорее покинуть эту трехклятую заброшенную больницу, которая оказалась не пустой, а облюбованной сумасшедшим большеглазым парнем, что увязался за ним хвостиком. Вану нисколько не хочется объяснять, что никакого понятия «прекрасного» у него нет, и если его вдруг перекроет прямо сейчас, то от сквоттера не останется и мокрого места, и Николас фактически делает ему подарок, что старается уйти сам. Он мог бы разнести этому психу голову об стену, мог бы спустить с лестницы, мог бы заколоть ножом и бросить истекать кровью, но тот отделался лишь парочкой легких ударов о металл и сейчас так бодро следует за ним, будто это лишь небольшие секундные неудобства. До сегодняшнего дня Николасу не приходилось сомневаться ни в яркости света своего фонарика, ни в собственной силе, и его удивительно слабо бесит это.       Бросая взгляд на длинный темный коридор первого этажа, Ван замечает еще одну лестницу, что очевидно ведет в подвал, и именно на тех ступенях он замечает камеру с материалом, а точнее куски и осколки того, что от нее осталось. Собрать технику невозможно, как и вычленить оттуда подтверждение первопроходства Николаса на этом объекте, и он не задумываясь хватается за самый большой осколок, сжимает его в руке и бросает в сторону сквоттера, а тот, будто ожидая именно этого, легко минует летящий в него предмет.       — Зато теперь я могу быть уверен, что ты не покажешь мой дом в интернете.       — Это не твой дом. Это мой объект, куда я пришел первым, — парирует Николас, поднимаясь выше и выходя в длинный коридор с множеством кабинетов на первом этаже.       — Тебе не кажется абсурдным, что ты называешь что-то своим, в то время как ведешь себя здесь как гость? — Он касается лица, убирая с кожи алую жидкость, и Ван улыбается от одной мысли, как медленно незнакомец будет истекать кровью.       — Тебе не кажется абсурдным, что ты все еще живой, мразь?       — Кто тебе сказал, что я – живой? Ты ведь так и не ответил на вопрос, сколько мне лет, а мне вообще-то целых сто семьдесят пять недавно исполнилось.       — Врешь? — с ухмылкой в голосе выдает Ван.       — Признаться честно, да. На самом деле мне всего лишь семнадцать.       — Снова врешь.       В памяти Николаса хорошо отпечаталось его лицо – круглое, от природы с большими щеками, прямым носом и тонкими губами. Даже с серым тоном кожи и сильными синяками под глазами от недостатка света, оно не выглядит возрастным, но и точно не подростковым. На его лице еще нет серьезных морщин, но уже отсутствует некая детскость в чертах. Ван знает наверняка – что бы ни сказал безымянный человек, он лжет.       Быстро минуя коридор, он оказывается в холле. Здесь снова узнается и инвалидное кресло, и ярко-зеленое граффити Маки, и разорванные бумаги. Сколько бы раз Николас сюда не возвращался, сколько бы не пытался запечатлеть этот хаос, никто и никогда не поверит, что он действительно покорил это место первым, а виновником такого провала является тварь, что продолжает по пятам следовать за ним, по пути собирая уцелевшие бумаги, ровной стопкой складывая их себе в руки, приговаривая под нос:       — Столько лет все лежало по папкам, зачем нужно было наводить бардак?       — Так даже лучше выглядит, разве нет? — Теперь пришло время крыть той же картой для Николаса, и он разворачивается на сквоттера с хитрым оскалом. — Это тебе на память, чтобы знал, что гость здесь – ты. Человек без имени, блять.       — У меня есть имя, — говорит тот, находя под стойкой регистрации одну из отсыревших картонных папок под документы. — Просто ты его не угадал.       — И не подумаю.       Теперь Николас определенно готов уйти. Он бросает взгляд на дождливый лес за пределами больницы и еще раз осматривает бездомного, что испортил ему весь четко выверенный план. Худой, с кровью на голове, большеглазый и убогий. С этими папками и бумагами, прижатыми к груди, он выглядит особенно несуразно в разваливающемся здании, что того и гляди карточным домиком сложится под неумолимым давлением времени. А Николас уходит – домой, в свою комнату, ближе к городу, где каждый знает именно его имя. Несмотря на все, победителем все равно останется Ван Исян. Он язвительно салютует двумя пальцами от виска и с нарочито широкой улыбкой произносит:       — Счастливо оставаться, — и делает шаг за порог, ступая на скользкие мраморные ступени.       Сквоттер плечами припадает к отсыревшему деревянному косяку, прячет кисти рук в длинные рукава черной кофты и улыбается так, будто провожает старого друга.       — До скорых встреч, Николас.       — Закрой уже свой рот, — лишь цедит Ван, трусцой убегая в лес по мокрой высокой траве.       А человек без имени все продолжает наблюдать за ним, пока наконец не разворачивается и не скрывается в заброшенной больнице окончательно.