scary movies

Николас ненавидит людей самым искренним образом. Его раздражают слишком добрые, покладистые и бесполезные персоны. Его бесят властные, характерные и жестокие. Его выводят из себя молчаливые. Заставляют все внутри переворачиваться болтливые, те, у кого рот не закрывается. Зубы скрипят и от лидеров, и от ведомых. Женщины, мужчины, дети, взрослые, толстые, худые, чернокожие, белые, гетеро, гомо – он равностепенно ненавидит каждого; и когда его начинает раздражать конкретная личность, в своей голове он рисует мучительную смерть этого человека – как его бы расчленили на живую, сняли бы кожу, принялись бы кромсать конечности, всюду были бы кровь, боль, крики, все было бы именно так, как сволочь того заслуживает.       Со сквоттером он поступил бы так: затянул бы на его шее тугую веревку в манере петли, конец оставил коротким и закрепил прямо на трубе в этом подвале. Во влажности и безлюдности тело его начало бы вонять довольно скоро, а жидкость капала бы на этот бетонный пол, создавая под ним зловонную лужу.       Николас повторяет себе, что действует лишь из банального интереса: в любой момент он может развернуться, уйти и не возвращаться на этот объект никогда, но сейчас он крепко прижимает к себе официальные документы и продолжает идти за парнем, что крутит пистолет между пальцами и ведет незваного гостя по неизвестному маршруту. Ван давно заметил, что они ходят кругами – бесцельно поворачивают, продолжают идти прямо, снова поворачивают, снова идут и ни слова не говорят друг другу, а мертвенную тишину прерывает лишь звук шагов и изредка капающий с потолка конденсат.       — Ты любишь читать? — Голос его звучит как гром среди ясного неба, разрывая молчание, а затем парень и вовсе садится на пол, спиной прижимаясь к мерзкой холодной стене.       — Терпеть не могу, — рявкает Николас, продолжая рассматривать сидящего сверху вниз.       — Тогда что у тебя в бумажечках? — Он кивает на документы, и в больших глазах его виден блеск заинтересованности. — Рисунки? Может быть ты художник? Хотя не-е-е, ты не похож на художника, я же видел твои граффити, они совсем некрасивые. А еще не отмываются. И мне не нравится ни красный, ни зеленый. То есть зеленый нравится, но не химозный, а природный и вообще...       — И вообще, ты преступник, — резко прерывает Николас, указывает на документы и бросает взгляд на пистолет в руках сквоттера. — И здесь ты просто скрываешься от правосудия.       На лице Ыйджу проскальзывает яркая, радушная улыбка. Он чуть наклоняет голову и продолжает лупить своими большими глазами на белую бумагу без текста, словно стараясь просверлить дыру в листах. Николас вспоминает парня в дорогой кашемировой водолазке с чуть вьющимися блестящими волосами с фотографии. Прямо сейчас перед ним сидит лишь жалкая пародия с изображения: грязные волосы прилипли ко лбу, лицо, будто пропорошенное пылью, серьезно исхудало. Но серьезнее прочих поменялся взгляд – вместо осознанного спокойного взора в камеру, у него в радужке будто встроенный флюоресцент, отчего при малейшем попадании света его черные глаза переливаются и сверкают.       Ван машинально делает шаг назад, когда парень перед ним скоро отбрасывает от себя пистолет, заставляя пластиковый корпус проскользнуть по бетонному полу и остаться там небрежно лежать, а после взмывает руки вверх:       — Ну же, товарищ-майор! Я не знал, уверяю вас! Неужели мне действительно придется понести ответственность за события пятнадцатилетней давности? Я готов возместить ту кражу конфет с местного рынка!       — Не о конфетах речь, больной придурок.       Сквоттер картинно сильно раскрывает глаза и вздергивает брови вверх; рисуется, прикрывает рот рукой в своей одиночной театральной постановке.       — А о чем же тогда?       Николас молчит, глубоко выдыхает, собирается даже уйти, чувствуя, как этот придурок сжирает без остатка все его жизненные силы: собирает эмоции в кучу, пережевывает, выплевывает нагло.       — То есть, я никогда не нарушал законы, — продолжает Ыйджу. — Я всего лишь странник, которому нравится находиться вдали от человечества. Конечно, иногда бывает скучно, и тогда я изредка беру людей в плен, объявляю за них огромный выкуп, потом пускаю сводку в местные новости, а когда полиция берется за расследование, то стираю пленникам память и отпускаю восвояси, ведь я добрый человек. Но это только лишь игра. Кстати, хочешь быть пленником?       — Нет.       — Ну да, тебя никто и не будет искать. Кому же ты нужен?       — Зато ты очень нужен полиции, Бён Ыйджу, — цедит через зубы Николас, стараясь высмотреть в глазах парня напротив реакцию на собственное имя, но то ли и без того радостное его лицо не меняется в своем виде, то ли Ван в очередной раз отличается удивительным отсутствуем понимания человеческих эмоций.       — Это не мое имя, — усмехается тот. — Меня зовут Граф Монте-Кристо. Или Адольф Гитлер. Но мое самое любимое – Уинстон Черчилль. Ты можешь выбрать такое имя, которое понравится тебе больше всего, потому что кто-то еще называет меня Альберт Эйнштейн, или Пабло Пикассо, или Джон Леннон.       — Или Бён Ыйджу.       — Так меня еще никто не называл. Но, конечно, если ты хочешь...       И он начинает заново. Начинает говорить, как важно имя в современном мире, как оно способно и утопить, и поднять, и застопорить на месте. Николас не слушает, он лишь делает еще один шаг назад и принимается рыться в сворованных документах. Ван воспринимает это жалкое подобие общения как настоящий спор, в котором должен быть только один победитель, только один хозяин, и Исян знает, что победа определенно за ним, а капитал выигрыша исчисляется суммой с мифическим количеством нулей. Ему не требуются деньги, Николас и сам не чувствует нужды, но он знает наверняка, что нет ничего полезнее, чем завести себе очередную дойную корову, финансовые возможности которой можно использовать бесконечно с помощью шантажа. Он находит тот самый листок с цветной фотографией, достает его из общей кипы и выставляет перед собой, резко выплевывая:       — Это, блять, кто?       — Господи! — восклицает сквоттер, раскрывая рот в изумлении. — Я не видел его столько лет! Мой дорогой, мой любимый, мой незаменимый человек, который ушел слишком рано...       Ван Исян презирает театр, не смотрит фильмов и не находит радости в постановках. Гиперболизированные эмоции – такие, какими их не может почувствовать он сам, – предсказуемые сюжеты, плоская игра актеров. Все это создает ощущение наброска вместо полной картины. Как будто люди пытаются сделать копию реальной жизни, но вместо этого получается лишь переработанный, грязный, неправдоподобный продукт. Сейчас прямо перед ним – актер. Совсем еще начинающий, зеленый, может быть и талантливый, но несколько нерасторопный и существенно уступающий по части техники. Николас Ван – режиссер; он не допустит, чтобы эта пустая картина разочаровала зрителя.       Он и сам не до конца понимает, как опускает руку на голову сквоттера, крепко цепляется за его волосы, тянет сначала на себя, а затем, придав дополнительной скорости для удара, принимается долбить его головой об стену снова, снова и снова. Под пальцами начинает ощущаться кровь, а Ван, кажется, вместе с чужой головой сбивает и собственные пальцы об бетонные стены подвала. Он думает, что не сможет остановиться и убьет парня прямо сейчас, пока тот наконец не добавляет дополнительного упора шеей, упираясь ногой в колени Николаса.       — Ауч? — только и говорит Ыйджу, пока Ван под своими пальцами все сильнее ощущает липкую консистенцию чужой и своей крови. — Это совсем немного, совсем чуть-чуть, можно сказать капельку больно. Но не столько больно, сколько обидно. Я тебе не нравлюсь?       Напуганный человек может вести себя по-разному: у кого-то включается реакция «бей-беги», кто-то застывает на месте, кто-то принимается кричать, а кто-то замолкает напрочь. Но у всех них есть общие физиологические признаки – дрожь по телу, расширенные зрачки и бегающий взгляд, прерывистое учащенное дыхание. Люди склонны пугаться обидчиков, а Николас знает наверняка, когда его воспринимают как угрозу. Сквоттер же рассматривает его с интересом, старается запомнить каждую деталь на лице, лучезарно улыбаясь. Приходится сильнее сжать его волосы, активнее погружаясь в кровавое месиво:       — Слушай сюда, убогое создание...       — Я слушаю самым внимательным образом, — все с той же улыбкой перебивает тот.       — Я убью тебя, если ты продолжишь прерывать меня своими тупыми вставками, — выплевывает Ван, чувствуя, как сильно напряжена его рука, готовая в любой момент выполнить приказ хозяина.       — Прямо убьешь-убьешь или понарошку? Если понарошку, то я могу убедительно прикинуться мертвым. Давай поиграем? Давай? — И глаза его сияют: переливаются из ночного черного в янтарно-коричневый.       — Я знаю, что тебя зовут Ыйджу, а еще я знаю, что тебя ищет не только полиция, а еще и некая София Лафортеза, у которой ты украл огромную, просто абсолютно охуевшую сумму денег. А самое страшное для тебя то, что эта самая София готова перевернуть весь город, если менты не достанут тебя из-под земли. И вот я здесь, нашел тебя и могу в любой момент получить вознаграждение за то, что натравлю на тебя органы. Но там суммы получаются куда меньше, сечешь? Поэтому я предлагаю тебе выгодное предложение: ты спонсируешь меня копейками от твоих миллионов, возвращаешь долг за камеру и не выставленный мной пост, а я молчу в тряпочку о том, где именно ты бомжуешь.       — Это очень интересное предложение, — начинает он, а затем наносит точный удар в колено такой силы, что тело Вана моментально пронзает боль, такая, что он с трудом остается на ногах. Сквоттер выкручивается, настигает собственный отброшенный пистолет и продолжает, словно человек напротив него не бесконечно растирает последствия толчка, стараясь унять болевой синдром: — Но мне оно не кажется таким уж правильным, что ли. Ты не продал мне эту идею, давай скажем так.       Он вдруг замолкает неожиданно резко, прерываясь посреди вдоха, чтобы продолжить свой поток из слов. Сквоттер выпрямляется в рост, очевидно прислушивается к чему-то, и Николас и сам старается услышать какие бы то ни было изменения, но все, что ему удается услышать – это конденсат и дыхание двух человек.       — Какой сегодня хороший день! — вдруг говорит Ыйджу, снова натягивая на лицо радушную улыбку и даже хлопая в ладоши. — Дом живой, когда он полон, особенно когда это гости. Ты же называл себя хозяином, да? Тогда я твой лакей, и мы вместе идем встречать, кто же там к нам пришел.       Он разворачивается спиной, и Ван замечает, как по шее его прямо за ворот черной толстовки струится кровь. Николас остается неподвижен, и, видимо, отсутствие шагов за собой смущает сквоттера, потому тот разворачивается:       — Кстати, если ты не пойдешь со мной, то я тебя просто закрою в этом подвале, и тогда у меня появится цепной пес, к которому я буду ходить по праздникам. Ты умеешь гавкать?       — Ты просто конченный ублюдок.       — Гавкают звуком «гав», а не то, что ты сейчас сказал, но мне кажется, что ты способный и научишься довольно быстро. Давай, семени своими короткими ножками, хозяин, пока за тобой не закрылась железная дверь.       Исян старается сохранять расстояние – несколько метров, лестничный пролет, несколько шагов. Теоретически достаточное, чтобы уйти так быстро, как только появится ближайшая дверь. Раз уговор не удался, значит выход прост и понятен, и Ыйджу окажется за решеткой за все то, что действительно сделал, как бы не утверждал об обратном. Ван не верит в правосудие, но верит в наказание – по крайней мере, он уверен точно, что в тюрьме с такими балаболами не церемонятся, а сразу учат жить в тишине и молчании.       Из лестничной клетки они перемещаются в темные коридоры, и без света фонарика идти становится особенно сложно. По одному лишь звуку понятно, что Ыйджу снимает огнестрел с предохранителя и опускает его по корпусу вниз, готовясь в любой момент выстрелить. Его плечи чуть напряжены, и время от времени он сужает глаза, будто реагируя на звук, пока Николас все еще не слышит ни шевеления, ни шагов кого бы то ни было еще.       — Как думаешь, кто же это пришел? — шепчет сквоттер. — Кто-то из твоих друзей типа того неотесанного быдла или красноволосой дамы, заваливающей горизонт? Или, может быть, ты сразу же решил нарушить свой же договор, и там целый полк полиции? В таком случае мне придется пристрелить их всех, лишь бы патронов хватило, а потом ты будешь помогать мне отмывать кровь на этих изысканных стенах.       — Какие нахуй изысканные стены?       — Ну, тут зависит от того, под каким углом посмотреть, — тот пожимает плечами. — По крайней мере алый здесь точно ни к месту будет.       Трель. Звук, похожий на пение птицы, отражающийся от стен массивного здания, кажется инородным, будто неправильным. Высокий, мелодичный и очень тонкий, но достаточно громкий, чтобы достичь узкого коридора и оказаться достаточно узнаваемым. Ван слышит, как Ыйджу, идущий впереди него, шумно выдыхает, ускоряется в шаге и шепчет себе под нос:       — Не ко времени.       Оставшийся отрезок коридора они минуют куда быстрее, особенно когда оружие оказывается возвращено на предохранитель. Николас не уверен, что человек вовсе способен издавать звуки столь похожие на птиц, но со временем, когда выход к холлу и правда становится слишком близок, он улавливает ухом нарочито шаркающие и тяжелые шаги; становится очевидно, что человек там старался заявить о своем появлении, при этом не подавая голоса.       По сравнению с коридорам без окон и искусственного света, холл кажется залитым светом, несмотря на поздний вечер. Через прозрачный купол проступают рассеянный от глухих облаков солнечный свет, и Николас чуть не теряет самообладание, чтобы прожать напряженные глаза, когда замечает мужскую фигуру, медленно измеряющую шагами холл. Худой и высокий незнакомец кажется очень юным с резкими угловатыми чертами лица и прямым носом. Его светлые волосы частично скрыты темно-синим капюшоном, за плечами большой походный рюкзак, а в обоих руках пятилитровые бутылки воды. Николас всматривается в его лицо сильнее, но кажется он совсем незнакомым, будто Ван ни разу не видел его в городе.       Когда они пересекаются взглядами, незнакомец застывает на месте и переводит испуганный взгляд то на Николаса, то на сквоттера, что выглядит абсолютно спокойным и даже засовывает руки в карманы штанов, пока безымянный парень все больше округляет свои маленькие глаза, словно готовый бежать в любую секунду. Вот он определенно напуган, чего не сказать об Ыйджу.       — Можешь не переживать по пустяку, хотя ты обычно это любишь. — тихо, почти шепотом начинает сквоттер. — Он – моя жена выходного дня: приходит время от времени и требует денег, базируясь на каких-то бумажках. Его зовут Николас. Николас, это Тэсан. Тэсан, это Николас. Можете познакомиться, но только он не разговаривает.       Тэсан – как его представил тот человек, которому нельзя верить ни в едином слове, – продолжает стоять на одном месте, и если бы не вздымающиеся от неровного дыхания плечи, Ван бы подумал, что он лишь восковая фигура. Он смотрит внимательно, не отрываясь и не моргая, сильнее обхватывает канистры с водой и лишь через время снова переводит взгляд на Ыйджу, что принимается ходить вокруг него кругами, по-хозяйски открывая рюкзак и принимаясь рыться в множестве шуршащих и ярких упаковках еды.       Картина не имеет сюжета, а если и имеет, то он третьесортный. Сценарист – просто стажер. Режиссер – пустышка. Герои никудышные.       Именно такой вывод хочется сделать в момент, когда Ван продолжает наблюдать за тем, как сквоттер с окровавленной головой и грязными руками все продолжает доставать бесконечные пачки снэков, комментируя, что именно он будет есть, а что нет, пока навьюченный по самые уши, предположительно, Тэсан не упускает из виду Николаса, будто тот набросится на них, стоит только потерять контроль. Исян зацепляется за зеленые листья деревьев снаружи, за глубокий лес и высокую траву. Он запомнил их достаточно хорошо, и теперь, когда видит, как незнакомый парень приносит в заброшенную больницу еду и воду, он знает наверняка, что сквоттер живет здесь на постоянной основе, а значит, раз уж он так любит гостей, ему пора готовиться принять целую компанию, что с радостью заломит ему руки за спиной, сковает в наручники и бросит отдыхать на заднее сидение полицейской машины.       — Прошу прощения за эту минуту слабости, — уже не такой хриплый голос Ыйджу вытаскивает Вана из собственных мыслей в тот момент, когда он был уже готов уходить. — Я давно не принимал сразу несколько гостей, поэтому немного забыл о тебе. Ты можешь идти, только отдай-ка мне свои бумаги, я растоплю ими костер, но сначала прочитаю как самую высокую литературу.       — Пару десятков тысяч на мой счет, тогда они твои, — моментально отвечает Николас.       Сквоттер дует щеки и прикладывает палец к губам, снова принимаясь доказывать, что он просто ужасный актер, всем своим видом показывая, как активно он думает. Длится эта сцена до того долго, что Ван осматривает пол и находит почти у себя под ногами небольшой камешек, поднимает его и бросает в сторону дуэта, попадая в ребро психа.       — Он еще и кидается! — взвизгивает тот. — Нет, так не пойдет. Понимаешь ли, у меня нет денег! Я потратил все до копейки, а сейчас живу в бедности и только мой старый друг Тэсан помогает мне не умереть с голоду в этом гнилом месте. Я жалкий человек, очень-очень не реализовавшийся в жизни...       — Такую сумму невозможно потратить, — перебивает Ван.       — Зависит от того, как тратить, — разводит руками в сторону он. — Так или иначе, меня, конечно, обижает, что ты мне не веришь, но, должно быть, тебя просто немного не в том направлении склоняет то, что напечатано на этих белых листах. Такое бывает, Тэсан тоже иногда путается, это случается. — Он молчит несколько секунд, выдерживает театральную паузу и лишь потом продолжает: — Хм, ну, раз тебе так уж все равно на свою жизнь, то каково будет тебе, если я пущу свинца в голову, к примеру ему, если ты не отдашь мне эти документы?       Николасу все равно. Все равно и в момент, когда к виску ни в чем, вероятно, не виновного парня приставляется дуло. Все равно и в момент, когда тот упирается в него своими светло-карими глазами, в которых читается молчаливая мольба. Все равно и в момент, когда больной на голову сквоттер снимает огнестрел с предохранителя в очередной раз, очевидно намереваясь выстрелить. Даже если так, Николасу все равно, что чьи-то мозги размажутся по стене, которые, кажется, потеряют свою изящность, если окрасятся в алый.       Эмоции заканчиваются, взгляд становится пустым, а в сознании будто снова растет безжизненный вакуум, утверждающий и развивающий мысль, что никому нет дела до чужих преступлений. Нет дела полиции, нет дела преступникам, нет дело и Николасу. Он берет документы в две руки и делает первый разрыв – сначала просто пополам. Рвет материалы дела, рвет фотографию, рвет и важный текст, теперь уже на четверти. Затем комкает остатки листов между собой и продолжает уже так, как придется, пока в ладонях не остаются лишь ошметки бумаги.       — Можешь склеить скотчем, — говорит Николас, выпуская бесполезный мусор из рук, в очередной раз засоряя чужие полы. Полы заброшенного здания, в котором прячется преступник и его подельник. — Там много всего интересного о тебе, собери по частям, Ыйджу.       Он уходит. Рассчитывает услышать за своей спиной выстрел, возможно чей-то последний вскрик. Думает и о свинцовой очереди в спину самого себя. Но не происходит ничего – только лишь ноги погружаются в зеленую траву, а на лицо капает холодная мерзкая морось.