scary movies

      Закон – это очень интересный социальный конструкт, который удивительно оказывается писан всем, да не всем. В одной и той же ситуации кто-то может оказаться под прицелом правосудия и понести суровое наказание в виде многолетнего лишения свободы, а кто-то в лучшем случае единожды переступит порог участка, а по выходу окажется абсолютно чист, словно ничего и не было. Способность выворачивать эти самые законы как будто с годами проникает все глубже под кожу тем, кто, кажется, должен делать все, чтобы защищать население и блюсти за чистотой исполнения письменных предписаний. Потому что есть «свои», а есть «чужие». Есть те, кто волен творить, а есть те, кому может выйти боком оказаться не в том месте и не в то время.       Николас всегда был на правой стороне баррикады: там, где закон не властен; там, где любое его действие станет лишь небольшой неприятностью и эмоциональным выговором от отца. Признаться честно, он никогда не пытался посчитать количество статей, которые копились будто гора мусора, что он переступил в своей жизни. Определенно воровство, нанесение тяжких телесных, угрозы, побои, мошенничество, даже вандализм – все это так или иначе должно было хоть раз подвести его к трибуне в зале суда. Но этого не происходило, да и не произошло бы и сейчас, если бы не одно но, что написано крупными, жирными, широкими буквами.       В любом обществе есть иерархия, и как бы сильно люди не утверждали, что они друг другу равны, Николас в это не верил. То есть, конечно – мешки мяса, обтянутые кожей, может быть и равны, ведь черви в гробу будут с одинаковой скоростью есть и богатых, и бедных, и худых, и толстых, и темнокожих, и белых. После смерти все и правда равны. Но до того, как сознание еще подает признаки жизни, каждого человека можно поставить на определенную ступень, что определит его положение в обществе. И до тех пор, пока ты на вершине, любая крысиная возня на нижних этажах не более чем пустой звук.       Но на этот раз все иначе, ведь вместо крыс с нижних ярусов за ним пришли с самой верхушки. Так высоко, что Ван Исян сам себе кажется незначительным, мелким, ужасно не имеющим размера по сравнению с этой высотой.       Нужно быть полным идиотом, чтобы правда думать, что людьми и правда заправляют государственные служащие. Мэры города подчиняются государственной думе, государственная дума несет ответственность перед президентом, тот, в свою очередь, кажется, должен отчитываться перед правителями других стран и бла-бла-бла. Красивая сказка, нечего сказать, жаль только, что не рабочая. Было бы слишком просто и правда дать все бразды власти простым мужичкам в строгих костюмах – удивительно, почему же тогда простые граждане просто не разорвали их в клочья от своих горестей, ведь все знают, когда они собираются, в каком месте и как именно выглядят? Когда эта истина становится понятна, тогда человек и приходит к тому, что, вероятно, обществом руководит кто-то еще выше; кто-то, кто находится в тени и курирует оркестр совсем иначе. Вот тогда на арену выходят мошенники, преступники, картели, а на самом верху – мафия, составляющая львиную долю из тех, кто по-настоящему диктует веху развития общества. Против них действительно не пойти.       Метафорически говоря, к нему подошли со спины, аккуратно положили руку на плечо и шепнули на ухо: «уйди с дороги» – именно так можно охарактеризовать то, что откуда ни возьмись у убитого завода на окраине маленького городка появились владельцы, а переступить его порог оказалось нарушением неприкосновенности частной территории, так еще с угрозами и нанесением ущерба собственности. Поражает разве что, что к материалам дела не приложили ни фотографий, ни документов, ни лично куска шубки Лафортезы – вот тогда картина и правда сошлась в единое целое. А так получается, что дело есть, зачинщик пришел в полицейский участок на своих двоих, и ждет его непомерный штраф и обязательные работы. Еще выгребных ям в своей жизни Николас не вычищал, ей-Богу. Подумать только, какие злопамятные бывают женщины; стоило посмотреть на нее и показать язвительный жест, как ты уже виновник всех мировых грехов.       Необычно тут другое, правда, возможно, Исян просто торопит события. Заявление, что он нагло стянул со стола собственного отца, напоминает скорее замечание в дневник, оставленное учителем для родителей, нежели серьезное предупреждение. Он не дурак и знает, что если бы он и правда перешел дорогу мафии, то его бы убрали еще до того, как его нога переступила порог участка. Правда, возможно, это лишь милая надпись на память, а на самом деле ему сделают контрольный в голову в любой из приятных вечеров из окна одной из заброшенных квартир в этом городе. Может быть это случится завтра, может быть сегодня, а может и прямо сейчас – кто знает, когда от него захочется избавиться как от свидетеля?       Душу греет кое-что другое. Пока София разбрасывается официальными документами и прочесывает второсортные объекты, Николас действительно знает, где именно находится тот, кого она ищет. Более того, может дать координаты, внешнее описание – на случай, если она запамятовала – и детали каждого жалкого подобия общения. И если она и правда избавится от него, то, вероятно, поиски затянутся, а могла бы просто поговорить с тем, кого не считает даже за грязь под своими длинными ногтями.       К вечеру дождь снова разыгрался особенно серьезно – льет как из ведра, и Николас стремительно превращается в непонятную массу из груды прилипающей к телу одежды, гнезда мокрых черных волосы на голове и туалетной бумажки вместо заявления в кармане. Он мог бы десять раз наплевать на этот лес, развернуться и направиться к дому; мог бы смиренно ждать собственной зачистки; откровенно говоря, много чего мог бы. Но теперь ему точно нужны ответы – в конце концов, если умирать, то лучше понимать, от чьих рук и почему именно. Самостоятельный поиск позволил ему разве что усомниться в собственной адекватности, попытка задать нужные вопросы третьим лицам лишь раззадорила интерес и сломала чужие кости, а значит, остался последний вариант того, как можно получить ответы. Точнее, последний человек, с которым разговаривать не так уж и просто.       Если бы Николас верил в чертовщину, магию и все в этом духе, то подумал бы, что эта проклятая заброшенная больница тянет его к себе каким-то потусторонними, неведомыми ему силами. Несмотря на то, что опорная нога предательски соскальзывает с металлического каркаса забора, игнорируя пронизывающий холод и завывающий ветер, он снова и снова оказывается близь этого здания и рассматривает его с теми же чувствами, что и впервые. Монументальная постройка, подвергнутая коррозии времени. Должно быть, если Лафортеза со своими приспешниками решит сюда нагрянуть, то ей станет все понятно еще на самом подходе к зданию – по разбросанным палкам, по примятой траве, по следам массивных ботинок на грязи, – но как скоро она догадается, что объект ее интереса находится именно здесь, остается лишь догадываться.       Огибая здание и вновь оказываясь в холле, Николас переступает порог намеренно шумно, прикладывая особенно много силы к каждому шагу, а затем складывает руки около рта и кричит:       — Выходи, бомжара! Я к тебе с новостями! — Он замолкает так же резко и прислушивается лишь пару секунд к тому, как его же слова эхом разносятся по некогда заброшенной больнице, застревая в стенах и пустых помещениях. Продолжает он уже тише: — Ну конечно, так ты и ответил с первого раза, мистер-загадка.       Имея за плечами неприличный опыт и огромное количество исследованных объектов, Николас в принципе никогда не чувствовал страха ни перед темными коридорами, ни перед силой времени. Несомненно, был начеку, держал ситуацию под контролем, но уж точно пульс его не учащался от боязни, а паники он не знал вовсе – вероятно потому, что не так уж и сильно ценил жизнь. Вот и сейчас, не имея точного направления и не зная, где именно ему удастся встретить сквоттера, он продолжает медленно шаркать по полу, минуя поворот за поворотом. Его грязная обувь оставляет следы, с одежды сбегают капли, а созданный еще во время первого посещения хаос напоминает о себе в открытых кабинетных дверях.       Ван никогда не возвращался на объект дважды. Такого досуга просто не было для него. Чего ради, если изначальные чистота и нетронутость уже нарушены, фотографии сделаны, а пост опубликован в блоге? Только вот в эту больницу он возвращается регулярно – опять поднимается по лестнице, снова цепляется взглядом за крохотный осколок объектива камеры Радж, еще раз оказывается напротив граффити. И, что еще хуже, раз за разом зовет того, от кого так старательно пытался удрать, будто бы ему больше всех надо.       Сколько времени потребуется мафии, чтобы понять, что это не очередная бестолковая заброшка, что так и просится на снос, а место жительства нужного человека? Николас всматривается в каждый угол и старается мысленно прикинуть, можно ли догадаться о наличии сквоттера здесь интуитивно? Оставил ли он что-то, по чему можно однозначно сказать? Обычно такие люди заводят себе целый угол с вещами и матрасами, то и дело мусорят, так или иначе проявляют признаки жизни, но сколько бы дверей не открыл Ван, он видит лишь приличный слой пыли на столах и стеллажах, нетронутый антураж кабинетов и плесень по углам. Должно быть, Ыйджу не такой уж придурок и нашел себе такое место, которое непросто отрыть, но справится ли с этой задачей целая толпа головорезов, отдрессированных послушные псы? И почему не может справиться тот, кто чувствует себя единым целым с покинутыми постройками?       Когда бесконечные коридоры и типовые кабинеты начинают наскучивать, Николас на мгновение отвлекается на уведомления на телефоне, и застывает посреди темного пространства. Несколько ослепленный синеватым светом и погруженный в буквы на экране, он не сразу замечает, как его касается что-то маленькое, и машинально бросает взгляд на незнакомый предмет. Подсветив себе фонариком, он видит камешек размером с небольшое яблоко с угловатыми краями и быстро понимает, что тот точно не мог прикатиться сам. Ван делает несколько уверенных шагов вперед, пока не видит, как из одного из кабинетов снова вылетает камешек, а затем из того же кабинета звучит едва уловимый скрип мебели. Николас узнает почерк и нисколько не сомневается, что сквоттер его слышал, и стоит ему переступить порог, как звучит знакомый голос:       — Доктор, мне очень плохо! У меня болит сердце, голова и даже душа! Помогите мне, доктор!       Произнося слова нарочито театрально, Ыйджу распластался на спине на больничной кушетке, руки он держит по швам, а ноги плотно прижимает друг к другу. Взгляд его остается направлен в потолок, будто Николаса здесь и вовсе нет.       — Доктор, скажите, сколько еще мне осталось жить?       — Две минуты, если не ответишь на мои вопросы, убогий, — отрезает Николас, принимаясь мерять шагами кабинет.       Вполне вероятно, что именно эта часть здания использовалась для первичных осмотров будущих пациентов: об этом говорит полное отсутствие полок и стеллажей, наличие грязной раковины и мутного смесителя, сравнительно небольшой стол с тремя стульями друг напротив друга и эта пресловутая кушетка, на которой придуривается актер погорелого театра. Несмотря на ливень за окном, слабые лучи света так или иначе проникают в кабинет через большое окно, а от того в глазах сквоттера будто черти пляшут – радужка глаз у него по-настоящему огромная и темная, будто отражающая все лучи сразу.       — Ух ты, это волнительно, — вдруг произносит Ыйджу. — Ты ко мне за советом? Спроси у меня что-нибудь про шаолиньских монахов только, а то мне некуда деть эти знания – никто не хочет говорить со мной о шаолиньских монахах и страстях, которые у них творятся.       Не придумать темы, на которую Вану было бы больше плевать, чем религия, монахи и какой-то чертов Шаолинь. Сквоттер принимает сидячее положение, кушетка снова скрипит под ним, и на черной его одежде собирается пыль. Из-за недурного роста ноги его серьезно согнуты в коленях, а упор руками в кожаную обивку позволяет рассмотреть выпирающие из-за худобы ключицы, сломать которые пополам не составит ни малейшего труда. Николас молча выуживает из кармана промокший листок с заявлением и бросает его в руки парня, а сам занимает место на одном из стульев, наблюдая за тем, как сквоттер обхватывает бумагу и читает содержание дела так внимательно, будто бы, банальной логикой, ему видно текст в темноте кабинета.       — Тебя на самом деле Исян зовут... — первым делом говорит тот. — Прелесть, наверное родители думали, что у них вырастет кто-то нормальный.       — А тебя Ыйджу зовут, — выпаливает Ван.       — Ну, нет, мое настоящее имя Уильям Шекспир, но тебе не понять. Все, молчи, я читаю! — Он замолкает, и в тишине комнаты слышно только лишь дыхание двоих человек, пока парень не бубнит себе под нос снова: — Чего вообще ты бросился на этот завод на окраине города? Там ведь делать нечего, он весь убитый настолько, будто там поколениями топили людей в бочках. Никакого у тебя эстетического вкуса, конечно, это очень жаль. Меньше чем в сотне километров есть приличный заброшенный театр, в половине крыльев здания не работает сигнализация, да только про это никто не знает, и все думают, что он охраняемый, я бы лучше туда поехал.       — И почему не поедешь?       Ыйджу долго не отвечает – минут пять, по меньшей мере, все продолжает бегать глазами по бумаге как-то вразброс: то в шапку заявления окунется, то на фабулу снова возвращается, а того и вовсе ближе к подписи, пока вопрос продолжает висеть в воздухе.       — Так вот, возвращаясь к твоему интересу. — Он сворачивает листок в две части, уставляется на гостя. — Когда тебя и твоих друзей нет, меня обычно держат на привязи в подвале, а когда ты заходишь и начинаешь орать: «Выходи!», то меня с цепи спускают. Если посмотреть, то у меня на шее даже есть следы от ошейника.       Когда он оттягивает кофту, демонстрируя смуглую кожу, Николас смотрит с недоверием, и брови его ползут вверх, когда никаких следов там, само собой, не обнаруживается.       — Заливай, дальше заливай, — только и кивает Ван.       — Вот потому что мне никто не верит, меня никто и не вызволил все еще, это очень досадно. Общество прогнило, теперь в нем нет и грамма доверия, люди только и думают, что о себе...       — Заканчивай уже этот театр... — резко перебивает Николас.       — А ну-ка! — Ыйджу выставляет палец вверх, словно учитель, ругающий ученика. — Молчать, Ван Исян, тебе с таким именем лучше вообще рта не открывать, а то обсмеют. Ты хочешь получить мой драгоценный совет о том, как лучше тебе орудовать лопатой на обязательных работах или что такое вантуз?       — Кто, блять, такая София Лафортеза?       — Девушка, моя сестра, первоклассный ездок на сноуборде – только двое из этих высказываний является правдой.       Николасу кажется, что он разговаривает с непробиваемой стеной или искусственным интеллектом, что запрограммирован на то, чтобы водить его за нос. Он сжимает в руках собственную мокрую одежду, отчего на пол начинает стекать дождевая вода. Взгляд глаза в глаза Ыйджу выносит стоически, кажется даже не моргает, и выражение его все такое же насмешливое, издевательское. Устраивая руку на подлокотнике, сталкер упирается рукой в висок; сквоттер делает то же самое. Чувствуя, как на него накатывает волна агрессии, Ван глубоко выдыхает; Бён делает это же. Николас забрасывает ногу на ногу; Ыйджу повторяет и это.       — Слушай, сука, сюда, — начинает Исян.       — Слушаю суку, туда, — дразнится Ыйджу.       — Я видел ее как раз на заводе. — Он сильно стискивает ткань на штанах, старается говорить медленнее, знает же, что даже если расшибет ему голову, то тот лишь ухмыльнется. — Она искала тебя, и она уже в этом городе, уже прочесывает каждый угол. Как думаешь, как долго ты сможешь прятаться?       — И как же ты ей перешел дорогу? — Губы собеседника трогает легкая улыбка, он наклоняет голову.       — Послал нахуй, еще вопросы? — рявкает Николас. — Я хочу понять, кто она такая и почему я не могу найти на нее информацию.       — А на меня ты много нашел?       — Ни-че-го. — Ван делит слово по слогам, упирается взглядом снова, будто надеясь, что на этот раз сквоттер сдастся первым. — Тебя как будто и вовсе не существует, и я не понимаю, как это, черт возьми, возможно.       — Ну, такое бывает, если очень сильно захотеть жить. — Ыйджу пожимает плечами. — Тем более, я же тебе уже говорил, что меня на самом-то деле зовут Рамзес Третий? По такому имени поищи, тридцатого февраля день рождения. — Ван снова нервно выпускает ртом воздух, тот продолжает. — Ты можешь попробовать сделать то же самое, для этого тебе нужно всего лишь подключить Wi-Fi и выйти в сеть Интернет.       Он вдруг поднимается со своего места, Николас следует за ним взглядом: высокая и тонкая фигура движется по кабинету абсолютно беззвучно, шаги его кажутся почти невесомыми, а по едва уловимым движениям плеч можно подтвердить, что человек напротив по крайней мере действительно живой. Медленно шагая, он оказывается за спиной сталкера и начинает говорить снова:       — Так получилось, что ты нарвался на мафию – это грустно, я понимаю, но такое может случиться с кем угодно. Но чтобы попасть в эпицентр конфликта противоборствующих кланов – это и правда надо было умудриться. Ты, Ван Исян, действительно справился и с этим, потрясающий результат. Кстати, теперь, когда я знаю твое настоящее имя, звучит круто, да? — Интонация его становится чуть насмешливой, а Николас чувствует на своей шее чужие тонкие пальцы и ждет, когда сквоттер резко дернет и сломает ему шею, но тот лишь продолжает: — И если бы она хотела тебя зачистить, то не тратила бы столько сил. Она в курсе, что ты знаешь места, ознакомлена с твоими умениями. Представляешь, дочка настоящей мафии поискала про тебя в Интернете? Мне кажется, ты можешь этим гордиться, больше тебе уж и нечем. Только она еще не поняла, что ты знаешь, где меня искать, а я не могу отсюда уйти.       — Поэтому ты сейчас выстрелишь мне в затылок или сломаешь шею? — Николас почти шепчет, когда чувствует, как его кадык дергается под пальцами сквоттера.       — Нет, зачем мне это? Кто я такой, чтобы принимать решение за тебя? Если хочешь, можешь пойти к ней и рассказать все как на духу, она выслушает и убьет тебя. Если нет, то она попытается тебя завербовать, а когда ты выполнишь свою задачу, то убьет тебя. Если не получится завербовать, она убьет тебя. Ты уже не жилец, Ван Исян. И я тоже.       — И к чертовой матери эту жизнь, — только и цедит Николас, обхватывая своими руками запястье Ыйджу, от чего тот усиливает хватку на его шее, но все еще позволяет дышать, хотя мог давно покончить с этим.       — Может быть тогда парный суицид? У меня есть патроны, — как бы невзначай говорит Бён, а в голове слышится улыбка. — Ладно, не хочу пока, мне интересно, что будет с тобой. Любопытно, какую тактику она выберет и как сильно на нее поведешься ты – пойдешь ли по ее плану или заставишь немного подумать.       Когда он снова замолкает на несколько секунд и отпускает руки с шеи, то кажется, что в какой-то момент испаряется вовсе, будто если Николас сейчас обернется, то за его спиной не будет никого и все это окажется лишь галлюцинацией. Неожиданно он ощущает на голове давление и лишь через мгновение понимает, что сквоттер устроил челюсть на нем, а от того его слова отзываются вибрацией в черепе:       — Ван Исян, я предлагаю сделку без выигрыша. И ты, и я – мы уже мертвы, но напоследок я хотел бы, чтобы она помучалась, чтобы действительно приложила все свои усилия, чтобы хотя бы раз в жизни что-то досталось ей не так легко. Я расскажу тебе все прямо сейчас, а в обмен рассчитываю на четкое следование моим приказам. Напоминаю, тебе в любом случае умирать, так может быть повеселимся?       Исян никогда не был командным игроком, будто бы не знал вовсе, что такое «команда», предпочитая или вести идиотов за собой, или действовать в одиночку. Дыхание смерти не пугает его нисколько, зато больше всего на свете хочется прочувствовать чужую злость. Человеческий гнев разрушителен, мафия опасна сама по себе, а что насчет гнева мафии – что вообще это такое? Рано или поздно он все равно убил бы себя, разве что теперь есть шанс сделать это чуть более креативно.       — Я согласен, — отвечает Исян.       — Тогда слушай внимательно, — с улыбкой произносит Ыйджу, и в интонации его определенно есть что-то дьявольское.