scary movies

      Где-то в глубоком детстве Исян чувствовал непроходящее липкое ощущение наблюдения: как будто куда бы он не пошел, черная жидкость пробиралась в сами стены помещения и своим мрачным взглядом подглядывала за каждым его действием. Он взмахнул рукой – взгляд направлен туда; топнул ногой – чернота уже там; закричал – она не просто видит, она слышит каждое его слово. От бесконечного нахождения словно бы в тюремной камере он пытался скрыться по-разному: забить свою голову чем-то другим, как будто смотреть в ответ, убежать в неизвестном направлении. Но как бы он не старался, субстанция была на шаг вперед, сопровождала и продолжала свое наблюдение прежде чем поселиться в его голове и начать отравлять все изнутри. Все еще время от времени это чувство как на ладони под медицинской лампой выводило его на злость и непреодолимое желание разбить все, где торчат эти чертовы глаза, но, в большинстве своем, Ван научился с этим жить.       Ровно до того момента, пока внутренние ощущения не переплелись с ситуацией фактической. Когда наблюдение идет не только со стороны мерзости в его голове, но и прямо здесь, сейчас, именно в этом месте. Николас накрепко впивается ногтями в собственные шрамированые руки и постоянно ищет в кармане нож, который у него любезно отняли эти головорезы. Сильнее прочего ему хочется перерезать глотку либо себе, либо на худой конец кому-то из преследующих его троих громил. Ван ненавидит их самым честным образом, презирает так сильно, что едва сдерживается, чтобы не броситься на первого попавшегося дуболома с голыми руками, впиться ногтями в его рожу и выдавить глаза к чертовой матери. Мысли путаются, в голове только нефильтрованная ярость и бесконечное желание навредить им, лишь бы отстали, лишь бы смылись, лишь бы сдохли.       Животная ненависть побеждает всякое самосознание Исяна себя как человека, он ощущает себя зверем, которого против воли посадили на цепь и на шею одели ошейник с шипами, контролирующий каждое его движение. От этого зрение как бы покрывается виньеткой – края размываются, а по центру картинка слишком яркая, зернистая, искаженная. Они не держат его физически: если так подумать, порывы Вана не скованы в привычном понимании, но стоит ему сделать шаг в сторону, как грубый низкий мужской голос окликает его и утаскивает в противоположном направлении, а он, как последняя дрессированная шавка, послушно идет туда, куда сказано. Николас не знает имен этих мужчин, да и, за исключением коротких команд, ни один из троих не разговаривает с ним вовсе. Все трое выглядят как однояйцевые близнецы – высокие, с широкими плечами, массивными руками, в черных водолазках и кожаных куртках, с короткой стрижкой и выдающейся квадратной челюстью. Абсолютно непримечательные, похожие на миллионы других мужчин в мире, ничто в них не кричит, что они работают на мафию – мужчины, всего-то мужчины.       Как бы сильно Николас не крыл каждого из них у себя в голове последними словами, намеренно подчеркивающими их тупость, на самом деле Ван понимает, что находится в откровенной западне – перед ним не рабочая сила, не те, кого можно обвести вокруг пальца, а опытные убийцы и ищейки. Раз за разом пытаясь ухватиться за последние нотки здравого смысла, что еще не поработила едкая ужасная злость, сталкер старается высмотреть слабые места подосланных Софией к нему следоков, но перед ним только глухая стена. Они умнее, они сильнее, они обчистили его так, будто это ничего не стоило, и курируют каждое движение того, кто привык действовать только на основании своих желаний. На мозги прилично капают заметно участившиеся сообщения с неизвестных номеров с его текущей геолокацией – стоит им только оказаться в новом помещении, как техника напоминает о себе. Время от времени поступают и звонки, где механической голос диктует географические координаты его текущего нахождения, и трезвонит телефон ровно до того момента, пока Николас не отвечает. Сейчас он кто угодно, но только не хозяин своей жизни, и одна эта мысль лишь сильнее побуждает к тому, чтобы снять с себя кожу заживо.       Первый обход на керамзитовом заводе он помнит так, словно это было вчера – на треть разобранное, на треть оставшийся лишь стальной каркас, на треть лишь опустошенное вандалами и течением времени. Николас помнит каждый угол. Пустые бетонные стены создают такой степени эхо, что едва ему стоит шаркнуть ногой, как звук тут же заполняет строение полностью. Он делает несколько попыток испытать знания урбекса и банальную дедукцию у дуболомов – заводит их на догнивающие лестницы, с уверенностью тащит на узкие металлические ригели голого каркаса, заставляет миновать прогнувшиеся низкие потолки, уверяя, что сквоттер может прятаться где угодно. И ни на одном из потенциально опасных этапов не раздается желанный крик и не проливается и капли крови. Они двигаются так, словно собаку съели на этом чертовом урбексе, а Ван выполняет разве что декоративную функцию.       Николас прислушивается к каждому шороху, присматривается к очередному углу, лишь бы высмотреть своего преследователя, игнорируя раздражающую виньетку на глазах. Он останавливается намеренно резко, ускоряется, провожает взглядом каждый упавший с осенних деревьев лист и застывает на месте, едва заслышав звук неизвестного происхождения. И ничего из этого все еще не помогает ему высмотреть хотя бы следы присутствия неизвестного преследователя, что должен быть здесь именно, черт подери, сейчас.       Громилы в конце концов окончательно осваиваются. Они своей небольшой кучкой собираются на короткие переговоры, шепчут что-то низкими голосами и указывают на разные стороны пустого промышленного здания. Николас наблюдает за ними со стороны, и чтобы не прыгнуть с высоты третьего этажа к чертовой матери прямо сейчас, его сознание помогает ему рисованием картинок чужой смерти: один из дуболомов мог бы быть надетым на тонкие металлические штыри, что торчат здесь из каждой вертикальной связи опорных балок; другой мог бы оказаться убит одним ударом об бетон – под ним образовалась бы лужа алой крови, глаза бы закатились, а сломанная челюсть неестественно выдвинулась бы в сторону противоположную удару; последний может быть скинут с высоты этого же третьего этажа на асфальтированную поверхность прямо под ними, он бы умер моментально от жесткого приземления.       — Было принято решение, — отстраненно говорит один из них, когда импровизированное собрание, очевидно, заканчивается.       — О том, что здесь нет, блять, никакого додика, которого вы так ищите? — Николас язвит, на лицах дуболомов не трогает и мускул.       — Нужно разделиться на три разных направления и ускориться в поисках, которые должны быть завершены в течение ближайших двадцати минут, — отчеканивает тот, что стоит по центру; он выполняет, кажется, роль командира в этой небольшой компашке.       — Ага, на три, а я съебываюсь отсюда, — Ван парирует с улыбкой. — Надеюсь, этот бомж, из-за которого вы так усираетесь, намотает ваши кишки вам же на шеи.       — По решению ты идешь со мной в южную часть объекта, — чеканит первый говоривший. — В случае отказа последствия тебе известны.       Сталкер чувствует, как кровь внутри него закипает до критических значений и идет пузырями. Его слова ничего не значат, если он не пойдет туда, куда решили они – его оттащат насильно, а если откажется и так, то его ждет нечто куда хуже чем смерть. В кармане снова вибрирует телефон, Ван тянется к девайсу и опять видит этот блядский набор цифр, что недвусмысленно намекает, что он стоит на одном месте слишком долго и ее это не устраивает.       — «Последствия тебе известны». Вас как будто на одном заводе по запугиваниям делают. На каком-то типа этого – керамзитовый, пустой и гнилой. Кретины.       Руки сжимаются в кулаки снова и снова, хотя сильнее хотелось бы впиться пальцами в их шеи. Дуболомы расходятся по углам, Николас слышит их удаляющиеся шаги, а так же поспевающего за ним головореза, что боится упустить Вана из зоны досягаемости, а потому семенит особенно быстро. Придурок сам подписал себе смертный приговор, и сталкеру откровенно все равно, выстрелят ли ему в висок или подвергнут пыткам, если он наконец сделает то, чего так сильно желает. Южная часть здания целиком представляет из себя пустые пролеты, оголенные стальные связи и балки, что от каждого шага скрипят так, будто норовят провалиться. Любому человеку там прятаться незачем, и нет в этом ни грамма логики, но они все равно идут, и Николас едва сдерживается, чтобы не броситься на дуболома прямо сейчас, едва его друзья скрылись в других частях постройки.       Бетонные перекрытия пропадают под ногами всего в нескольких метрах, а дальше – узкий ригель, соединяющий две части здания. Николас слышит звук дождевых капель, видит и отблески от воды на стали, и внутри него нет ни адреналина, ни страха – только лишь желание лишить жизни мудака, что выгуливает его как собачонку на поводке. Пора начать театр одного актера со смертельным исходом.       Он ускоряется быстро, выбрасывает руку вперед и приговаривает:       — А там не ваш друг? Не? Не он?       Дуболом ведется, тоже переходит на бег и высматривает абсолютную пустоту, на которую указывает Николас, прежде чем остановиться за несколько сантиметров до обрыва. Прямо перед ними – пустота, высота приличная и старый асфальт, который просто не оставит шанса этому кретину. Едва успевая затормозить, сталкер хватается за голову мужчины и одним движением тащит его вперед и вниз, добавляя дополнительного ускорения. Тот трепещется, тормозит с громким скрипом массивной обуви и ведется туда. Но торжество не длится долго, и вместо хлопка тела об бетон Николас чувствует крепкий захват на собственном запястье, а затем резкая боль пробирает всю его руку и спину. В мгновение сталкер оказывается вывернут лицом к пропасти прежде чем встретиться лицом с жесткой поверхностью перекрытия. Звучит хруст собственной руки, жжение отдается по всему лицу и телу, и Ван машинально вскрикивает, хоть на подсознательном уровне надеется, что сейчас громила толкнет его книзу, и тогда все закончится.       Зрение то пропадает, то появляется, будто кто-то бесконечно жмет на переключатель – темнота, высота, темнота, пропасть, темнота, человеческая фигура в черном капюшоне, темнота, лицо в белой маске, глаза вытянутые по горизонтали, зрачки маленькие и юркие, темнота, Николас определенно не знает этого юношу, темнота, фигура скрывается на первом этаже, снова темнота.       — Я не толкнул тебя вперед только потому, что у меня есть команда не убивать тебя во что бы то ни стало, — цедит через зубы дуболом.       — А лучше бы, блять, ты умел не слушать, что тебе сказала телка в шубке, — отвечает Николас и вместе с сумасшедшей болью слышит хруст собственного черепа, прежде чем свет выключается окончательно.       

***

      Такой издевательский звук, который будто пытается дыру в голове пробить – кап, кап, кап. Частый, без пауз и остановок – кап, кап, кап. Высокий, тонкий – кап-кап-кап. Кожу обдает дуновением ветра, а лицо сдабривает дождевая вода. Он все еще жив, и это, скорее, к сожалению. Николас вытягивает руки вперед, опирается на ладони, пытается привстать и моргает часто, будто пытается заставить собственный мозг снова восстановить связку между глазами и обработкой увиденного. Кругом бетонные стены и пустота, а скрежет собственными ногтями по полу создает эхо. Голова трещит страшно, а локализуется боль где-то с правой стороны, и едва коснувшись кожи, скрытой под волосами, Николас видит на пальцах кровь. Рукав кофты рваный, под дырой просматривается серая грязь и кровь. Он садится и пытается заставить себя прислушаться – тишина, только дождь продолжается. Дуболомы ушли, кинули его тут и не добили. Николас тянется к телефону, пытается определить, сколько времени он пробыл в отключке, оказываются утешительные несколько часов, в которые он, кажется, никуда и не торопился. Взгляд первым делом выцепляет очередное сообщение с незнакомыми цифрами:       Неизвестный номер, 01:40:       Я учту ошибки, допущенные в отношении тебя. Жди дальнейших распоряжений.       «Распоряжений», черт возьми. Ван сплевывает на бетон смесь из крови и слюны, языком нащупав несколько пошатывающихся зубов с правой стороны челюсти. Придурочная так и не поняла, что ни о какой добросовестной помощи и речи быть не может, а Ван при каждой возможности попытается лишить ее одной из пешек и будет продолжать, пока у нее не останется людей вовсе, либо пока терпение не подойдет к концу, и она не прикажет спустить курок. Пальцы перебирают по экрану не так быстро, как хотелось бы, и все же он отвечает:       

Николас, 01:42:

Отсоси.

      Проходит еще несколько минут, прежде чем он отлепляет свое тело с пола, тратит еще время, чтобы восстановить способность ходить, а голова все трещит и раскалывается, и к звонко падающим каплям на стальной каркас добавляется еще и звук уведомления, в очередной раз демонстрирующий его геолокацию. Он сжимает телефон в руке, едва сдерживается, чтобы не запустить его в стену, но что толку? Она найдет варианты, чтобы показать свою власть над ним. И, если так подумать, что принесет, если он убьет одного, двух, трех из ее рабочих рук? Она найдет новых. И какой смысл, что он будет таскать ее расходники по сомнительным заброшенным объектам, бесцельно выигрывая время для сквоттера, чтобы он... Чтобы что?       Покидая пределы керамзитового завода, Николас приходит к очевидной мысли, которая огнем жжется внутри, снова разогревая сумасшедшую злость в теле: Что бы он не сделал, он поступает в соответствии с чужим планом. Будь то план Софии или сценарий Ыйджу, он находится в самом эпицентре чьей-то вражды, к которой не имеет никакого блядского отношения. Если он приведет Софию в ту самую больницу, он сделает именно то, чего она от него ждет. Если он продолжит водить за нос этих громил, он сделает точно то, что скомандовал Ыйджу. Если он сдастся и перестанет действовать вовсе, то это тоже будет вариант, который рассматривал каждый из них. Как бы он ни поступил, мафия уже предвидела это и подготовила план по отступлению.       Ночь в этот день особенно темная – стоит только выйти с трассы в лес, минуя осветленные уличными фонарями участки, как ориентироваться приходится буквально наощупь. Сознание все еще мутит, а мысли уносятся в сторону неизвестного в маске и капюшоне. Николас запомнил его глаза и даже мог бы нарисовать по памяти, но это знание ему не дает ни черта, разве что теперь он уверен, что это тот же парень, что наблюдал за переговорами на старом дубе, что следует попятам за Ваном, что внимательно прислушивался к разговорам громил. Теперь сталкеру не нужно больше доказательств, чтобы с уверенностью сказать, что это не приспешник Софии, но и не сторона Ыйджу, но кто же это тогда и что ему нужно, у Николаса все еще нет ответов. Неизвестность эта выводит его сильнее всех остальных обстоятельств.        Эту проклятую дорогу до больницы Ван выучил столь хорошо, что дошел бы до самого корпуса даже во сне, не то что с разбитой головой и туманом в разуме. Он останавливается заблаговременно и тщательно исследует одежду на наличие маячков, микрофонов и иной техники, которую на него могли бы нацепить – не находит ничего, одновременно удовлетворенно выдыхает и думает, не упустил ли чего-то, – после этого бросает телефон под ближайший куст и мгновение смотрит за тем, как экран снова загорается от уведомления. Пошла к черту, думает про себя. Найди меня в этом лесу, раз так хочется. И тогда продолжает путь.       Когда меж деревьев вырастает высокое причудливое здание больницы, Николас отмечает про себя, что в такой темноте оно выглядит еще более зловещим, чем раньше. Ван замечает разбитое им окно, кажется, даже может рассмотреть яркое граффити на стене, прежде чем минует угол и направляется в обход. По коридорам гудит ветер, а в самом лесу так много шумов, что кажется, будто того и гляди вместо очередного шелеста листьев пробьются гул автомобильного двигателя и хлопание шин по грязи. Сталкер помнит некую черную дверь, которую ему нужно найти, а потому переходит почти на бег. В голове все еще зудит, что действует по предписанию, точно так, как ему сказано, он предсказуем, жалок, ненавистен самому себе. Но глаз наконец замечает гуталиново-черную железную дверь с резной ручкой. Ван тянет ее на себя, та не поддается – приоткрывается самую малость, но дальше не идет. Он прикладывает еще силы, действует нахрапом, но понимает, что та забаррикадирована изнутри. Нервно выдыхает, прежде чем прокричать:       — Алло, убогий, открывай свои засовы!       Никакого ответа. Николас снова тянет дверь на себя, старается прислушаться и высмотреть что-то в темноте длинного и узкого коридора, но не слышно ни слов, ни шагов, ни каких-либо признаков жизни сквоттера. Голову все кружит, червями в мозгах копается нескончаемое отвращение к себе, приговаривающее, какой он убогий. Еще пару раз Николас кричит ругательства, пытается потянуть дверь на себя, но в конце концов слабеет и садится на мокрую и грязную траву. С правой стороны головы кровь превратилась в коросты, а ветер совсем не щадит оголенную кожу под дырами одежды. Ван роняет тяжелую голову на руки и бездумно ударяет кулаком чертову закрытую дверь. Должно быть, он должен встать, обойти здание вновь и зайти через общий вход, снова потратить больше получаса, чтобы найти сквоттера, к которому несется как псинка к хозяину.       Переключить, повторить, повторить, повторить.       Со спины чувствуется ветер, и Николас готов спорить, что ощущает на коже чужое дыхание, а потому когда тонкие пальцы проходятся по его шее, он едва ли реагирует.       — Пришел с самыми интересными новостями специально для меня? — голос Ыйджу звучит над его головой.       Ван дергается, старается повернуться и хотя бы посмотреть в чертовы глаза сквоттера, но тот сильнее жмет на его плечи сверху и приговаривает:       — Давай так поговорим. — Интонация издевательская. — Представь, что я – психолог, которого у тебя никогда не было, и ты можешь рассказать мне все, что посчитаешь нужным, а я, конечно же, пойму тебя и окажу посильную специалисту помощь. Как прошел твой день?       — Перестань меня трогать, блять, — Николас выплевывает злостно и действует резче, стараясь развернуться.       Руки Бёна уже сильнее сжимают его шею с двух сторон, он не душит, но фиксирует позу сталкера в одном месте, слышится шорох, и парень, кажется, опускается на корточки за спиной гостя.       — Не делай вид, что тебе не нравится – не ври ни себе, ни мне. Ты получил мое письмо, так ведь? Что ты можешь сказать о моих дизайнерских навыках? На самом деле, было приложено довольно много усилий, чтобы подобрать на страницах книг и журналов нужные отрывки и составить послание для тебя. Можно сказать, что я потратил несколько часов для того, чтобы разбавить твои серые будни и подарить момент радости, ты оценил? — Он чуть расслабляет хватку на шее, больше Николас не брыкается. — Я хочу знать поминутно, как прошла твоя встреча с Софией и ее помощничками, которые способны вынести мозг сродни самым настоящим крысам. Не больше, конечно, чем я, но определенные проблемы они точно могут предоставить. — Ыйджу вкапывает руки в правую часть головы Вана и, нисколько не стесняясь, хозяйничает близь раны, пытаясь перенести засыхающую кровь на свои пальцы. — Боевое ранение?       — Иди нахуй ты и твоя София. И перестань копаться у меня в голове.       — Ты думаешь, что если тебе самому страшно залезть и поворошить остатки гнилых мозгов, то страшно всем? — Сквоттер коротко усмехается. — Мне – нисколько. Как тебе неизвестно понятие сострадания и боли, так я не люблю бояться. «Кто ничего не боится — не менее силен, чем тот, кого боятся все» – это сказал Фридрих Шиллер, но тебе такие ораторы неизвестны, поэтому пойдем к более прикладному. Кто сделал тебе бо-бо?       — Убить этих громил оказалось куда сложнее, чем тебя.       — Да? Правда что ли? Ты всего лишь попробовал убить каких-то там первоклассных наемников? Удивительно, что не получилось! — Ыйджу почти смеется, снова возвращает пальцы на шею Вана и перебирает ими, как будто играет на клавишном музыкальном инструменте. — Знаешь, Ван Исян... Очень красивое имя, кстати, какого Николаса ты себе выдумал?.. Так вот, Ван Исян, я не рассчитывал, что ты вернешься даже после первой встречи, а потому так рад тебя увидеть, что с трудом борюсь со своим влечением, но тебе это знать, конечно, не обязательно, хотя – ой! Кажется, уже знаешь. Ты сможешь обмануть их еще один раз, может быть два, а затем тебя наконец-то убьют, как охотники убивают косулю в лесу – в один выстрел с дальнего расстояния. Но неужели ты хочешь так умереть?       — Да.       — М-да, сложно с тобой, конечно. Ты должен был сказать «нет», и тогда я бы тебе ответил, что тебе нужно действовать через их голову, то есть встретиться с Софией лично, чтобы у нее заболели пяточки от бега на каблуках, она бы озверевела и начала бы белугой выть о том, как сильно презирает тебя. Твоя головушка еще способна обрабатывать такие мысли?       — Я ненавижу тебя. Я ненавижу Софию. Я ненавижу всех вас...       — Но-но-но, — перебивает Бён. — Ван Исян, ты ненавидишь себя. И ты не жаждешь смерти, ты хочешь стать свободным от своей же головы, от которой устал так сильно, что больше не можешь терпеть этот кошмар. И хочешь я раскрою тебе секрет? Я знаю, как с этим бороться. Потому что я был на твоем месте. Ответь на простой вопрос, только «да» или «нет», всего лишь одно слово, я уверен, ты справишься с этим. Ван Исян, ты хочешь чтобы я помог тебе?       Пальцы сквоттера сильнее сжимают шею Николаса, так сильно, что там определенно останутся красные следы, и Вану жаль, что у своттера нет ничего острого, чем он мог бы воспользоваться и прямо сейчас вскрыть каждую артерию, чтобы все наконец закончилось. Но, может быть, есть действительно иной вариант? Может быть, есть хотя бы что-нибудь, что помогло бы ему бороться с чернотой, что пожирает его мозг изнутри? Хотя бы что-нибудь, что могло бы ему помочь...       — Да, хочу, — утвердительно отвечает Николас.       Он слышит смешок за своей спиной, руки его переходят с шеи на предплечья, и он наполняет легкие воздухом, будто бы собирается сказать что-то, что останется в голове глубоко потерянного человека до самого последнего дня.