scary movies

- .. ---- .. -. .- - .. ---- .. -. .- - .. ---- .. -. .-

Тишина.

Тишина.

Тишина.

      По разрушенной человеком комнате гуляет ветер: просвистывает через дверные щели, поднимает в воздух упаковки из-под еды и прочий мусор, обдает своим холодом тело. Этот самый человек лежит на полу: руки по швам, ноги выпрямлены, глаза закрыты. Грудь вздымается от последовательности тяжелых протяжных вдохов и выдохов, как напоминание о том, что он все еще жив. Каждая мышца кажется расслабленной – возможно, впервые с самого его рождения, и думается, что тело и вовсе не принадлежит ему. Будто на его спине есть переключатель, который все это время был в положении «Вкл» и теперь впервые оказался выключен. Без фонового шума голова чувствуется иначе – нет ни криков, ни призывов к действию, а все иглы, что впивались во внутренние органы и терроризировали его изнутри, оказались спрятаны. Исян ощущает себя как в вакууме: его поместили в странное помещение, все звуки теряются в плотности материала на стенах.       Если прислушаться, если очень постараться, то на самых задворках сознания можно услышать протяжный писк, повторяющийся на определенной частоте с выверенной периодичностью, чем-то напоминающий кардиомонитор. Там же – где-то далеко-далеко – есть крошечная ярко-красная лампочка, время от времени выбрасывающая лучи света, напоминающая о том, что он все еще тот, кем являлся всегда. Голоса, крики, команды не пропали навсегда, не собрали вещи и не покинули его, они всего лишь затаились из-за чужого воздействия и ждут часа, когда контроль ослабнет. Красные лучи иногда пересекаются между собой, преломляются, создают игру света, напоминающую до боли знакомые глаза: они не закрыты, они наблюдают, они видят, и ждут. Посреди прайда львов, что спешат разорвать его в клочья, для Исяна возвели клетку: он знает, что опасность рядом, но железные прутья прочны, и никакому чудовищу его не прокусить. Разве что тот, кто укрыл его здесь, решит, что наблюдать за безопасностью не так уж и весело.       Что, если некто будет рядом с ним вечность? Что, если сковать их руки наручниками? Что, если принудить его, заставить никуда не уходить и находиться рядом постоянно, чтобы желанная тишина никогда не уступала место крикам в голове Исяна? Если ему удалось единожды, он может повторить еще, еще и еще. А если не станет? Что тогда? Все вернется назад? Черная фигура снова заберет бразды правления, будет диктовать ему, что говорить, что делать и куда идти, – будет раз за разом подталкивать его к пропасти, но никогда не даст упасть вниз. Дразнит, дразнит, дразнит. Крутит, крутит, крутит. Клацает, кричит, командует. Тянет, душит, калечит. Так было всегда, а сейчас – тишина. - .. ---- .. -. .- - .. ---- .. -. .- - .. ---- .. -. .-       Что, если он откажет? Что, если он усмехнется в лицо Исяна, вскинет руки и скроется в темных коридорах заброшенной больницы? Затеряется в поворотах, просочится в стены и останется лишь воспоминанием, которое он отчаянно попытается сохранить среди шума. Сможет ли Ван находить его снова и снова? А что, если нет?       Николас чувствует себя батискафом, опущенным на самую глубину океана с целью изучения тех мест, которые люди не могут осмотреть сами: здесь холодно, темно, высокое давление, и страшные создания то и дело проплывают рядом. Исяну думается, что он больше похож на беззащитную рыбешку где-то посреди водной толщи, которой приходится укрываться от хищников, рыбаков и чудовищ.       А что, если София доберется до него? А что, если он умрет? Если она сделает выстрел на поражение, и тело Ыйджу упадет навзничь, истекая кровью. Шум вернется, черная субстанция поглотит Исяна полностью, и он даже не сможет расправиться с собой сам, останется только задыхаться в липких и цепких лапах, что продолжат сжиматься на его шее, царапая когтями кожу. Сквоттер продолжит жить даже тогда, когда Исян наконец станет свободным. Исяну конец, если умрет Ыйджу.       В первую очередь он открывает глаза – смотрит прямо перед собой, зрение четкое и ясное, взгляд упирается в белый потолок, который, вероятно, является самым непострадавшим местом во всей комнате, исключая парочку следов от ножа. Исян вытягивает руки вперед собой, рассматривает: под ногтями грязь – земля, собственная и чужая кровь; фаланги неровные, выбитые, смотрят в разные стороны, а потому если сжать кулак, то между пальцами получается расстояние; все руки усыпаны шрамами – слепыми попытками достать из-под своей кожи разливающуюся черную жидкость, добраться до которой так и не удалось, как бы глубоко он не резал. Исян приходит к простому осознанию – он понятия не имеет, как выглядит его лицо, да и не хочет этого знать: он помнит себя ребенком, в памяти может найти помутневшие картинки подростка, но нет даже примерного понимания, что происходит с ним сейчас. Выглядит ли он отвратительно? Так ли сильно на его лице видны шрамы и следы истязаний над самим собой? Должно быть так.       Окно открыто. В комнате темнота. Ветер. Промозгло. К тому же, начинается дождь: капли одна за другой падают на внешний отлив, с громким звуком приземляясь на железную поверхность. Исян садится, проходится ладонями по собственным ногам – бедра, икры, даже колени, все-все усыпано шрамами: длинными и тонкими, короткими и глубокими, от тупых ножей и заточенных лезвий. Перед глазами встает образ самого себя в далеком детстве: вечно напуганный, дрожащий, как осиновый лист, маленький ребенок, который не может понять, почему его преследует черный монстр. Блестящими льдинками в детских глазах застряли слезы, а позже превратились в корку льда на глазах уже юноши.       Если из головы можно убрать крики, можно ли избавиться от льда в глазах? Возможно, есть какое-то чудодейственное средство и для этих целей, и тогда идея приковать себя наручниками к сквоттеру кажется все более необходимой. Он смог единожды, и сейчас в голове Исяна ТИШИНА. Значит, Ыйджу способен избавлять его от этого кошмара раз за разом, снова и снова, так долго, как это потребуется, и кто же знает, каким человеком тогда станет Исян?       В собственном сознании образ сквоттера выглядит нереалистично настолько, что Исян путает пальцы в волосах, словно намеренно старается заставить нейроны выдать ему правдивый внешний вид – такой, как он есть на самом деле. Ван в точности помнит ту фотографию из материалов дела: там изображен реальный человек со смуглым тоном кожи, будто бы подсвеченным здоровым блеском изнутри, каштановые волосы чуть вьются, глаза большие, ясные, брови светлые, прямой, словно высеченный из камня, нос, тонкие губы, маленький рот. Он помнит то фото так хорошо, что мог бы даже нарисовать, потому что на ней вполне существовавший когда-то юный молодой человек, один из тех, что бродят по улице, заходят в ближайшее кафе и подолгу смеются о чем-то со своими друзьями, обсуждая незамысловатые темы одна за другой. Тот, кого он помнит сейчас, с трудом напоминает живого человека: длинная фигура с широкими плечами и прямой спиной – он никогда не горбился, нес себя с гордостью, – длинная шея, маленькое лицо, впалые щеки – все-все припорошено пылью, – маленькие руки, тонкие пальцы, холодное тело, почти ледяное, будто от всего его образ веет смертью. И глаза, глаза, глаза! Такие глаза, о которых слагают поэмы. Жив ли он вовсе? Существует ли он в реальности? Если Исян застегнет на его тонком запястье наручник, а второй закроет на себе сам, не рассыплется ли Ыйджу прямо в его руках? Не унесет ли ветер его останки? Не пропадет ли он бесследно? Существует ли он в реальности? Существует ли? Существует ли?       Он встает на ноги, подходит к окну: вымощенные дорожки, красивый двор, что разработан ландшафтными дизайнерами с точностью до миллиметров, подстриженные кусты и деревья – его мать приложила куда больше стараний к заднему двору, чем к помощи собственному сыну. А где-то далеко отсюда заброшенная больница, вся побеждена временем, с капающими потолками и трещинами в стенах. В больнице единственная помощь, здесь – лишь вечное напоминание о собственной борьбе, которая раз за разом оказывалась проигранной. Ножи, лезвия, зажигалки, газ, веревки – он испробовал все, ничего не помогло. А снаружи дождь снова набирает свою силу, и тучи закрыли собой лунный свет. Если однажды Исян снова преодолеет лесные заросли, перелезет через высокий забор, ступит на порог больницы, но не найдет там сквоттера… Или найдет мертвым. Когда он стоит напротив окна и вдыхает влажный воздух, то чувствует, как учащается свет алой лампы, как звук кардиограммы становится громче, увеличивает частоту. Они не ушли, они здесь, они постепенно выходят из укрытий. Он все еще привязан, и Исяну страшно снова уступить, снова остаться ни с чем.       Звук уведомления на телефоне звучит сначала единожды, потом повторяется еще несколько раз, затем вибрация звонка, опять сообщения. Исян вдыхает через плотно сжатые зубы. Он знает, кто это. Знает, чего она хочет. София ждет, что Ван будет действовать по ее указке – думает, что он боится смерти, боится проблем для людей вокруг. Хотя единственное, что по-настоящему занимает его голову сейчас, это упустить тишину в своей голове, снова почувствовать неоспоримые команды, рычание, клокотание и визг на подкорке собственного сознания. Умереть не страшно, страшно жить так, как раньше. Николас не побежит в очередной раз водить за нос ее кукол, теперь Исян хочет увидеть ее лично и завести так далеко, чтобы она никогда не добралась до той больницы, даже не подумала в ее направлении. Потому что так нужно. А для этого требуется всего лишь забыть о существовании телефона, даже если он продолжит разрываться на полу несколько суток.       Дождь, ветер, темнота. Исян слышит звук собственных шагов, всплески в лужах от тяжелых ботинок, шуршание листвы, когда порыв ветра складывается особенно сильный. Дождевые капли прохладные, они капают ему на лицо, стекают до подбородка и скатываются прямо на асфальт. В шуме на окраине улицы он слышит слова, которые отдаются шорохом по кронам деревьев: «Решил, что ты свободен?». Исян застывает на месте, прислушивается к тому, что улица скажет ему дальше – она молчит, только лишь дождь долбит по крышам домов, по капотам автомобилей, скапливается в лужи на асфальте. Он всматривается в грязную воду под своими ногами, видит свое отражение: стоит один, за спиной появляется черная тень, снова стоит один. Продолжает идти.       Сам не знает, куда, просто туда, куда вынесут его ноги. Без телефона, без карт, без цели, он медленно плетется по ночным улицам, и вокруг ни души, кроме его собственной.       Его ли?       Он ли владелец своей души? Сомнения, сомнения, сомнения. Редкий писк в голове все больше начинает напоминать сигналы, будто последняя здоровая часть сознания твердит ему о том, что нужно снова искать помощи, что совсем скоро он вновь перестанет справляться, вновь окажется вытеснен из собственного тела. И паника напоминает штиль на водной глади, что того и гляди превратится в цунами. Руки сжимаются в кулаки против воли, шаг ускоряется непроизвольно, потом напряжение спадает, скорость замедляется. «Я никуда не уйду» – шепот за спиной, но Ван ускоряется. Тревога набирает обороты, сирена до того громкая, надрывная, протяжная, что мутирует в крик, а крик – в агонию. Плечи ползут вверх, ногтями он вцепляется в исполосованую кожу на руке. Старается опустить кисть в карман, найти в этом самом кармане что-нибудь – зажигалку, перочинный нож, лезвие, – но не находит ничего, зацепиться оказывается совсем не за что.       Николас садится на мокрый асфальт, трясет головой, и с волос его капает дождевая вода. Кошмар в голове кажется особенно громким после утраченной им тишины. Он упирается руками в дорожное покрытие и закатывает рукава, морщится и жмурит глаза, стараясь заново привыкнуть к ужасам собственного сознания. «Так будет всегда, так будет всегда, такая будет всегда» – твердит черная субстанция, мерзким ядом растекаясь по всему телу Вана. Перед глазами – виньетка, каждая мышца в теле напряжена, а ногти с силой расцарапывают кожу до кровавых полос. Зрением, потерявшим фокус, он осматривает улицу, на которой оказался – лес за его спиной, а напротив пепелище. Обгоревшие остатки того, что раньше было домом, обтянуты черно-желтой полицейской лентой, через равные промежутки которой растянутая надпись «Место преступления». Николас усмехается – неужели дура в черной шубке не справилась с простой задачей подстроить намеренный поджог как несчастный случай?       Ты – мой.       Ты – мой.       Ты – мой.       Голос в собственной голове просвистывает, орет, надрывается, вытесняет собой все звуки вокруг, будто Николас сидит по самому центру стерео-системы с огромными колонками, звук которых направлен ему прямо в уши. Он и сам не понимает, как наносит несколько ударов по голове кулаком, стараясь заглушить своим криком тень:       — Да заткнись ты, блять! Отъебись, сука! Замолчи!       Если бы он только мог, он бы засунул башку под гильотину. Если бы у него был пистолет в руках прямо сейчас, он бы выпустил целую обойму себе в висок. Если бы в кармане нашлась веревка, он бы затянул ее в самый тугой узел на этом чертовом дубе. А тварь в его голове злорадствует – смеется и заявляет свое право собственности, и дразнится, и измывается, а красная лампочка где-то глубоко внутри перестала гаснуть вовсе. Сгоревший дом напротив кажется издевательским напоминанием того, как легко Николас начал плясать под не принадлежащую ему дудку, легко и с радостью согласившись играть по чьим-то правилам. Он больше и не человек вовсе, всего лишь пешка в руках, которую двое переставляют на поле так, как им угодно: захотят – поставят под защиту, а захотят – направят прямо на открытый огонь в качестве щита. И от одного осознания собственной незначительности в чьей-то войне ему хочется сжать пальцы на своей глотке и перекрыть всякое поступление кислорода.       Когда он встает на ноги, то весь мир как будто резко становится ярче – темные цвета приобретают дополнительную глубину, листья под дождевыми каплями шумят особенно громко, и среди всего этого на фоне гадкий смех, издевки, и команда: «Не стой на месте, не стой, не стой, не стой». Взгляд Николаса моментально цепляется за темную фигуру, что скрывается за стволами деревьев в лесной чаще: невысокий коренастый парень скрывает свое лицо под капюшоном и маской даже в ночной темноте и делает шаг в сторону, как только замечает повышенное внимание к себе. Ван чуть склоняет голову и, не торопясь, двигается в противоположную сторону, прищуривая глаза: черная одежда, темные пряди волос выглядывают из-под капюшона. Место преступления, чертов дуб, третий игрок, не принадлежащий ни кому из известных ему команд. Николас срывается с места моментально.       Незнакомец петляет по лесной чаще так, словно понятия не имеет, куда движется и что ждет его за поворотом. Он почти вплотную приближается к автомобильной трассе, а затем снова дает резкий поворот вглубь леса, вновь теряется и бросается наутек туда, куда глядят его глаза. Николас знает, что тот, кто следит за ним так долго, не местный, а потому остается вопрос лишь насчет того, что именно он здесь делает и какие его конечные цели. Ван добавляет в скорости на пределе собственных возможностей, и в голове его будто разгорается огненная печь до самых максимальных значений; утверждением звучит то, что он поймает незнакомца во что бы то ни стало. Капюшон на голове парня время от времени слетает, он оборачивается, проверяет наличие погони за собой и теряет драгоценные доли секунды. Николас поворачивает еще левее, собираясь прижать бегуна по большей траектории. Тот план раскусывает моментально: замедляется на мгновение и сразу улетает в противоположную сторону. Сталкер сплевывает на траву и звучно ругается, но и не собирается сдаваться. По хаотичным движениям, по метаниям в панике и опрометчивым движениям он знает и видит, что тому не сбежать, у него нет конечной цели, он лишь пытается оторваться.       Именно паника и играет злую шутку с незнакомцем: упустив из виду неглубокую лужу, тот наступает с нее с размаху, следом оказываясь на скользкой траве. Силуэт его пошатывается, но бежать он не перестает, существенно потеряв в скорости. Николас не теряет возможности, усиливается, а положение парня впереди становится все менее уверенным, пока наконец мокрая подошва не подводит его окончательно и тот не оказывается на земле. Некто паникует лишь сильнее, старается подняться на ноги моментально, но к тому моменту Ван уже нагоняет его. Николас в первую очередь цепляется за капюшон незнакомца, тянет на себя, пока парень бьется и вырывается.       — Кто ты, блять, такой и почему следишь за мной?! — Слова звучат жестко, требовательно, Ван встряхивает незнакомца за одежду и старается заставить развернуться к себе, но тот бьется и все прячет лицо, не издавая ни звука. — Развернись ко мне!       Николас сбрасывает того на землю, чтобы вцепиться вновь и развернуть к себе лицом, а оппонент не теряет и секунды, чтобы попытаться ударить парня по коленям и самому подняться на ноги, и все извивается, мотает головой, прячет лицо. Ван сгребает его одежду в кулак и прижимает головой о землю, дополнительно собирая темными волосами дождевую грязь. Николас видит страх в глазах незнакомца, замечает широкое расстояние и тонкую переносицу, узкий маленький лоб, и весь вид его подтверждает, что он никогда не видел этого человека в городе.       — Либо ты прямо сейчас говоришь, что тебе нужно, либо я раскрошу тебе голову об асфальт!       Ван тянется к маске на его лице, чтобы рассмотреть и запомнить лицо незнакомца полностью, и едва его пальцы смыкаются на ткани, как тело тут же пронизывает резкая, острая боль. Взгляд незнакомца застывает на секунду, а Николас выдыхает рвано, почти шокировано. Когда он опускает глаза вниз, то тело его слабеет: по самому центру бедра левой ноги по рукоятку вогнан нож, а мышцы сокращаются вокруг орудия, и он чувствует, как по коже под штанами текут струйки крови. Незнакомец отталкивает в сторону грубо, поднимается на ноги и скрывается в где-то лесной чаще.       А голоса в голове твердят: «Проиграл, проиграл, проиграл».