scary movies

      Лес дышит, лес живет, лес смотрит, лес видит. Холодные дождевые капли стучат по листьям и стволам деревьев, заливают собой траву и превращают ковер под ногами в грязевую массу, встать из-за которой ощущается невозможной задачей. Когда незнакомец, не оборачиваясь, убегает в сторону дороги, позже и вовсе пропадая из виду, Николасу остается только лишь крутить в голове его глаза – по-кошачьи вытянутые, нахальные, с родинкой под левым глазом. Если бы была возможность подключить к своей голове флеш-накопитель и выгрузить образ чужих глаз, возможно, Николас был бы чуть ближе к тому, чтобы понять, с какой стороной ему пришлось столкнуться и что это за человек, и за кого играет. Но куда больше шанса, что при первом касании с его сознанием техника вышла бы из строя, а со всех стыков пластикового корпуса полилась бы черная материя – точно такая, от которой не может избавиться Ван.       Кадр в голове, который он так старается не упустить, меняется рывками: кошачьи глаза незнакомца, вспышка, большие темные глаза сквоттера, вспышка, снова кошачьи глаза. И чем больше времени проходит, тем реже сталкеру удается зацепиться за необходимый образ. Кажется, мозг разделился напополам, где гнилая часть все еще во власти черной фигуры, но есть и другая половина, у которой теперь новый хозяин, и Николас пока не может диагностировать степень испорченности этой части, ведь, кажется, туда у него нет доступа. Так или иначе, себе парень уже не принадлежит – его делят, его разрывают, его тянут в удобные стороны, а он, подобно безвольной кукле, перекатывается от одного владельца к другому. Чудовище много лет создавало для него иллюзию контроля, а он брал, ногтями цеплялся за каждую возможность заявить «Вот он я, и я хозяин своей жизни», пока настоящий управленец наблюдал за тем, как ручной питомец в зубах тащит поводок с горделивым выражением лица.       Теперь, когда сознание куклы пришлось делить, черный монстр решил сполна заявить свои права, впиваясь гадкими острыми зубами в шею, утягивая когтями туда, где им было хорошо – в иллюзию контроля, в самоненависть, в бесконечный фоновый шум в голове. Уступать не намерен и сквоттер, предлагая на замену кошмарам и крикам тишину, требуя лишь полное подчинение. Ыйджу хочет, чтобы Николас сам принес ему поводок, вложил в грязную ладонь и кивнул, подобно дрессированной собаке. Николас это знает, и он хочет лишь тишины, которую Бён способен ему дать. Потому эти темные большие глаза с сумасшедшим взглядом так прочно засели и вытесняют собой любые другие образы; эти глаза требуют, чтобы отныне хозяином стал только один. Ван инстинктивно догадывается, что для того, чтобы полностью передать бразды правления, ему придется позволить сквоттеру сполна погрузиться в его голову и навести там свои порядки, а для этого нужно отдать ему все ключи. Николас понимает, что Ыйджу должен знать о появлении третьей стороны, но для этого сталкеру нужно подняться с мокрой травы и преодолеть длинный путь до заброшенной больницы, которую он когда-то считал лишь еще одним объектом в копилку, чтобы опубликовать в свой бесполезный блог, по которому его и читает как открытую книгу некто.       Дорога до местонахождения сквоттера непосильна, и она становится еще хуже, потому что из бедра торчит длинный нож, что вошел в мясо до самой рукоятки. Николас касается деревянной ручки кончиками пальцев изредка, от чего лезвие начинает проникать глубже в его тело, а из раны вытекают струйки алой крови. Он чувствует, как его начинает мутить. Понимает, что встать самостоятельно для него невозможно; осознает, что если не сделает что-нибудь, то медленно умрет посреди леса, так и не узнав, кто стал его убийцей. Боль кажется лишь фоновым ощущением, небольшой неприятностью, жить с которой Ван привык – он наносил себе увечья, и не раз, разве что никогда не погружал в собственное тело нож до предела. Он знает, что если потянется вытащить орудие самостоятельно, то точно истечет кровью из открытой раны, но что произойдет тогда, ему неведомо. Он знает, что черная материя внутри его головы сейчас бьется в истерике. Чудовище ведет себя подозрительно тихо, а значит готовит что-то; оно не позволит Николасу умереть, не позволит умереть себе.       Холодная дождевая вода сдабривает его лицо, мочит одежду и бередит свежую рану, а лес начинает меняться. Он знал, что это не за горами, но все равно чувствует, как паника накрывает его как снежный ком. Потому что образы в голове мигают, потому что внутри происходит настоящий кошмар, потому что чужие глаза перестают сменять друг друга и остается фантомное ощущение тонких пальцев сквоттера на своей шее, которые слишком часто превращаются в липкую стекающую массу, не теряя острых когтей. Высокие многолетние деревья начинают склоняться к нему, их толстые корни выталкивают тело, заставляют подняться на ноги, ветви гнутся и тянутся к нему, будто костлявые пальцы. Лес потерял свою тишину, теперь он кричит, черная материя сполна требует спасения, потому что если умрет Николас, значит, конец придет и ей. Ван закрывает глаза и вслепую нащупывает рукоять ножа, и последнее его желание – это найти в себе силы и расшатать рану достаточно, чтобы ускорить процесс. Но контроль над руками давно утрачен, и в голове звучит шипящий голос, требующий звать на помощь и убрать, наконец, руки от ножа. Николас понимает, что не может сопротивляться, потому что все, что он когда-либо знал, это липкие лапы, острые когти и фоновый шум в голове.       Потому что он не принадлежит себе.       Потому что Ван Исян – это всего лишь сосуд, на который претендуют сразу два хозяина.

***

      Больничный свет всегда слишком яркий и холодный; для Николаса, что привык существовать в полутьме, настойчивые лампы мучают глаза до рези. Анальгетики ощущаются бесполезным веществом, попадающим в его организм и оставляющим лишь сонливость после себя, пусть и пациент отлично понимает, что не сможет уснуть, потому что где-то на задворках сознания слышит смех победителя. Тугая повязка на бедре не стягивает его движения так же, как это делает чернота в голове, потому что он чувствует себя бесполезным телом, не способным даже двинуться без команды, не способным сказать что-либо, кроме того, что диктует истинный хозяин его сознания. Он открывает рот как глупая рыба, но не может и вякнуть, пока не получит разрешающего сигнала. Он тянется пальцами к игле капельницы, чтобы вытащить ее к чертовой матери, но не может захватить иглу, потому что такого распоряжения не было. Потому что необходимо, чтобы он был жив. И от ощущения собственной беспомощности Николас только и может, что крутить в голове образ чужих глаз как последнюю надежду на спасение.       Потому что черная тень злится, что на мгновение упустила контроль, и сейчас дает сполна ему понять, кому он принадлежит на самом деле. Николас понимает, что каждая минута тишины будет стоить ему нескольких часов шума, криков и полной потери какого-либо самосознания. И он не хочет упустить эту возможность – чувствовать себя нормальным.       Николас никогда бы не подумал, что станет так благодарен Ыйджу, что тот вдребезги разбил камеру Лары, избавившись от всяких улик о нахождении сталкеров на территории больницы, ведь иначе неизвестный игрок, что с таким профессионализмом вогнал длинный нож в бедро Вана, по чистой случайности не задев особенно важные мышцы, без проблем добрался бы до местонахождения сквоттера. Сквоттера, который может подарить Николасу тишину и который должен как можно скорее узнать информацию о появлении неизвестного поклонника в городе.       Светлые простыни больничной кровати и белые халаты врачей проходятся по глазам хуже любого ножа. Николас знает, что ему нужно встать, сорваться с места и что есть сил бежать к направлении заброшенной больницы прежде, чем там окажется София, и даже хромота и боль не помешают ему в этом, но проблема куда глубже, и эта самая проблема припечатывает Вана к койке хуже всяких травм. Ему нужно уйти до того, как в палату нагрянет отец, как возникнут вопросы о том, кто же вогнал казалось бы обычному парню нож под кожу, как придется искать оправдание тому, о чем он не должен узнать. Ведь любое неаккуратное слово со стороны Николаса может помочь Софии добраться до своей цели, и тогда самое лучшее, что может случиться с Ваном – свинцовая пуля в лоб. Но чем дольше он об этом думает, тем больше становится уверен, что тень не даст ему умереть даже тогда, и шум будет с ним вечность.       Когда по коридору раздается цоканье каблуков, что становится громче постепенно, Николас не обманывает себя, что это очередной врач или, может быть, сотрудник полиции. Он узнает ее по темпу – размеренному, уверенному, каждый шаг с четкой периодичностью. Узнает и по точности звука – она никогда не ставила ногу боком или пошатывалась; несмотря на высокие каблуки, она несла себя, и даже в звуке шагов была та стать, с которой она двигалась. Николас надеется, что она пристрелит его на месте за невыполнение условий, за то, как он оставил телефон валяться в комнате и игнорировал все звонки и сообщения. Но шаг ее не выдает суеты, не дает и намека на торопливость или нервозность, и Ван полагает, что она выставила бы его на прицел с тем же спокойствием, будто отнять чужую жизнь не стоит больше, чем купить новую пару сапог.       Ван рывком вытаскивает иглу из запястья и садится на кровати, когда дверь открывается медленно и широко, и он нисколько не ошибается в том, кто именно решил его навестить. Заглядывая в длинный больничный коридор, Николас видит пару вышибал, что не заходят в палату, а остаются снаружи – бритые головы, квадратные челюсти, обтянутые черными водолазками крупные тела; им ничего не стоит разорвать плоть парня на куски, если только такую команду отдаст дочь мафии. Плечи девушки расправлены, взгляд не суетливый и оценивающий, а темные волосы убраны в тугой высокий хвост, выигрышно демонстрируя большие золотые серьги-кольца. Обычный пластиковый пакет в ее руках выглядит несуразно, особенно когда ненавязчивый аромат тонкой нишевой парфюмерии перемешивается с ярким и тяжелым цитрусовым запахом. Она едва заметно прищуривается, когда замечает окровавленную иглу капельницы, а затем ставит пакет с крупными апельсинами на прикроватную полочку, продолжая мучить парня молчанием.       Не говорит и Николас, он лишь провожает каждое ее движение взглядом и ждет, когда из-за длинного пальто в поясе юбке блеснет оружие, которым она и избавит его от необходимости жить дальше. София делает шаг назад, дополнительно расправив плечи, но вместо одного точного выстрела в лоб винтику своего провалившегося плана, она начинает говорить:       — В первую очередь, решила навестить тебя и удостовериться лично, что травма действительно не сфабрикована. Какой срок дают врачи до полного восстановления?       — Семь лет и два месяца, — резко бросает Ван. — Не смогу тебе помочь искать твоего бегунка, какая досада. А так хотелось! Как твое дельце? Нашли уже может быть?       — Ход дела третьим лицам я разглашать не стану, — холодно отвечает она и обхватывает второй рукой маленькую черную сумку.       В палате снова наступает тишина, София смотрит так внимательно, будто прямо сейчас сканирует голову сталкера, чтобы вытащить оттуда всю правду, а молчание прерывается лишь суетой, что происходит в коридоре. В ярком свете больничных ламп статная и серьезная девушка выглядит несуразно, будто вытянутая темная фигура. Николас полагает, что и он – грязный после леса, с ветками и мхом в волосах, – ничем не лучше.       — Ну? Не спросишь даже, почему я хотел убить твоих цепных псов? — Ван изгибает бровь, ждет, когда она начнет звереть. — Или почему не отвечаю на твои особенно важные звонки?       — Нет. Я знала, с кем заключаю договоренности. — Она держит тон все так же ровно, не повышая голоса и на децибел, а Николас с каждой секундой все более уверен, что Лафортеза давно нашла Бёна и устранила его так, как посчитала бы нужным; от одной этой мысли мурашки проходят по спине парня. — К тому же, ты слишком легко согласился, я предусматривала, что возникнут проблемы. Благо, только начинающие не имеют запасного плана.       В мыслях Николас вспоминает парня с кошачьими глазами, что вонзил в него нож и за несколько недель изучил каждый заброшенный объект, о котором Ван писал в блоге. В его голову забираются сомнения, что некто и правда представляет третью, независимую сторону.       — И решила от меня избавиться? — Он старается держать сталь в голосе.       — Ты еще не выполнил свою часть уговора, а значит, наше сотрудничество еще не подошло к концу...       — Тогда объясни, что за запасной план, — Николас перебивает резко, и все мысли его возвращаются к незнакомцу, которого он встретил на дубе около места последней встречи с дочерью мафии. — Если ты решишь завалить меня завтра, мне нужно к этому как-то подготовиться, рубашку в гроб погладить, что ли.       — Тебе не нужно знать ничего, кроме того, что поиски проводятся не только лишь твоими силами. Я бы не стала надеяться только на одного сталкера в задаче достать его из-под земли, живым или мертвым.       Парень слышит, как за окном вновь начинается дождь, что шумно стучит по железным откосам и постукивает в стекло. Ему нужно добраться до больницы самым первым рейсом так скоро, насколько это вообще возможно, чтобы удостовериться, что сквоттер все еще прячется в стенах белого здания. Как последняя надежда на тишину.       — И что теперь? Ты пришла просто накормить меня апельсинами? Терпеть не могу цитрусовые.       — Судя по посту в твоих старых социальных сетях, который был написан твоими руками в возрасте десяти лет, апельсины были твоими любимыми фруктами. — София открывает свою дамскую сумочку грациозно и аккуратно, прежде чем достать черный телефон с разбитым экраном и положить его на ту же прикроватную тумбочку, рядом с мандаринами. — Когда покидаешь пределы дома, не забывай брать телефон с собой.       Ван рывком тянется к тумбочке, игнорируя всякую сонливость и туман в голове, и ритм сердца окончательно сбивается, когда он понимает, что держит в руках свой телефон – тот самый, который он оставил валяться посреди захламленной комнаты родительского дома. Он еще раз смотрит на девушку, затем на гаджет в руках, несколько раз нажимает на кнопку блокировки, словно удостоверяясь, что все это – не шутка. Он чувствует, как агрессия раскаляет кровь внутри него до сотни градусов по Цельсию, алая жидкость того и дела закипит. А Лафортеза остается все также спокойна, разве что пухлые губы трогает легкая улыбка удовлетворенности своими действиями, и она продолжает говорить, прежде чем сталкер успевает открыть рот:       — Я думаю, что ты уже догадался, что вопрос о том, сколько именно времени потребуется на восстановление, был лишь проявлением вежливости. Мой помощник направил тебе координаты нашей следующей встречи, ты можешь ознакомиться с ними уже сейчас, если это принципиально важно, но, к твоему сожалению, на этот раз место выбираю я. Завтра в двадцать один час и ноль минут.       — Что, блять, вообще ты делала в моем доме? — цедит через зубы Николас, когда понимает, как стремительно пропадают его шансы обвести ее вокруг пальца.       — Провела небольшую ревизию. Тебе не мешало бы убраться.       Николас быстро снимает блокировку и все внимание обращает к последнему сообщению, что вновь было отправлено с неизвестного номера. На нем он в очередной раз узнает географические координаты, и кожа покрывается мурашками, когда комбинация чисел позволяет опытному сталкеру определить часть города, в которой его хочет увидеть София завтра. Он знает наверняка без помощи карт, что речь идет о том лесу, углубляясь в который можно оказаться в заброшенной больнице с прозрачным потолком, большим холлом и сквоттером, что скрывается в этих стенах. И тогда его прошибает осознание – она знает. Ван сглатывает, старается держаться за последние доли логики, чтобы не вскочить с кровати и не побежать туда прямо сейчас, спеша предупредить о том, что завтра в девять вечера на пороге будет София собственной персоной.       — Я полагаю, с заданием ты ознакомился и определенно сможешь сориентироваться, где именно находится это место. В твоих навыках и знаниях сомневаться не приходится, чего не скажешь о профессиональной этике. — В ее голосе слышится улыбка, и если бы не головорезы, что стоят за дверью, Николас бросился бы на нее прямо сейчас и сдавил тонкую шею в своих руках, пока она не перестала бы дышать. — Тогда до встречи в новых стенах, повторюсь, завтра в двадцать один час ноль минут.       Она держит на лице легкую улыбку, прежде чем уверенно поворачивается спиной и покидает пределы светлой палаты, пока в коридоре ее все еще ожидают телохранители, а Николас знает точно, что завтра в двадцать один час ему предстоит совершить невозможное.