scary movies

      Это и есть конец.       Некрасивый, не поэтичный, не драматичный и не колючий, а именно такой – тягучий и ожидаемый. Бесчисленное количество раз Николас пытался заставить черную субстанцию внутри него замолчать: вспарывал вены, будто нитки на швах, душил себя, глотал горстями таблетки. И раз за разом хозяин заставлял его вновь распахнуть глаза и продолжить существовать как сосуд для чужих идей. И сейчас все наконец закончится: Исян не боится, он ждет итога и прощается с тем немногим, что окружает его.       Они остаются в тени больницы, будто ноги отказываются переступать порог и вновь выпускать двоих на мраморное крыльцо, поросшее мхом и травой, пробирающейся сквозь трещины в материале. Мелко моросит дождь – такой же противный и медленный, как всегда, – а из глубин леса слышатся шумный двигатель многотонного автомобиля и нарастающие шаги. Исян знает: каблуки ее начищенной обуви тонут в грязи, а полированный материал покрывается брызгами, и ее это бесит. Один лишь этот факт кажется очередной маленькой победой.       Тишина в голове Исяна такая оглушающая, что он слышит, как крохотные капли падают с крыши на мраморный пол. Луна сквозь прозрачный купол холла рисует на стенах причудливые узоры, превращая их в клетку из света и теней, а время застыло, как смола.       Ыйджу стоит напротив, его тонкая фигура кажется еще более призрачной в этом мягком свете, а кровь на руках уже высохла и стала темной потрескавшейся коркой, и лишь огромные флуоресцентные глаза продолжают жить. Он не сводит со сталкера взгляда и рассматривает его, как самую прекрасную картину, вглядываясь в каждый шрам как в трещину на старом полотне. Без лишних слов, в молчании больницы, он сокращает оставшееся расстояние до одного вдоха, и тогда его холодные, длинные пальцы касаются щеки Исяна, очерчивая скулу и спускаясь к подбородку. Ван не дергается, он лишь смотрит в эти бездонные глаза.       — Почти все, — шепчет сквоттер, непривычно тихо и спокойно, без привычной издевки и театральности.       Их губы встречаются. Исян позволяет этому случиться как последней возможности продлить тишину до самой смерти, до последнего вздоха. Губы Ыйджу, сухие и потрескавшиеся, царапают кожу, но Ван чувствует только тепло, что неожиданно рождается в этом прикосновении. Сталкер закрывает глаза, и за веками разливается такая же идеальная, бархатная, приятная темнота, что не пропускает липких когтистых лап. Рука сквоттера скользит с подбородка на затылок, путается в грязных, слипшихся волосах, притягивая ближе. Исян чувствует его дыхание – редкое и поверхностное. Исян слышит собственное сердце – оно впервые бьется не сбивчиво, а ровно, будто под метроном. Ыйджу отстраняется первым, но его лицо остается так же близко, что Исян видит каждую трещинку на губах, каждый блик в черных мазутных глазах. На губах напротив застывает легкая улыбка:       — Спасибо, что разделил со мной последние дни. И спасибо, что готов уйти так же, как я, Ван Исян.       Тишина длится и дальше, а Ван лишь смотрит в эти глаза, которые стали его кошмаром и его спасением. Те глаза, что видели его насквозь и закономерно привели сюда – к последнему рубежу.       Шаги снаружи становятся громче, и кажется, что против такта дождевых капель раздается канонада грузной уверенной поступи. Ыйджу чуть склоняет голову, все еще улыбаясь, и его пальцы в последний раз касаются губ Исяна, будто стирая всякий след поцелуя.       — Время вышло, — говорит он без сожаления, лишь со странным выжженным удовлетворением. — Встречай нашу гостью, а я займу свое место на сцене.       На лице сквоттера появляется едва уловимая усмешка, а затем он разворачивается, и его тонкая высокая фигура начинает таять в черноте коридора, ведущего вглубь больницы. Сквоттер идет ровно и бесшумно, плечи его расслаблены, точно у человека, сбросившего тяжелую ношу. Последнее, что видит Исян – блеск больших глаз из темноты, появившийся лишь на секунду и вновь пропавший в сомкнувшейся за ним тьме.       В холле Исян остается один. Луна все так же льет холодный свет сквозь прозрачность крыши, и этот свет кажется ему осязаемым – тяжелым, как водяная толща. Он делает вдох, запуская в легкие влажный воздух. Тишина в голове по-прежнему идеальна и прерывается только хлюпаньем тонущих в грязи каблуков и грузных шагов вышибал. Ван осматривается, и взгляд его падает на инвалидное кресло. То самое кресло, с которого начался весь погром, то самое, что приняло на себя первый удар человека, чье естество искажено болью и ужасающими командами. Кресло стоит у стены, погнутое, с облезлой краской, но все еще на колесах. Сталкер позволяет кончикам пальцев коснуться холодного металлического каркаса, и предмет все еще хранит на себе засохшие следы его агрессии. Исян опускается в кресло – металл скрипит под его весом, но держит. Ван расслабляется, прикрывает глаза и просто слушает: шум дождя, шаги, свое дыхание и стук сердца. Он проводит руками по предплечьям, по груди, скрытой грязной черной одеждой, по шее и по собственной татуировке на ключице, что просит не реанимировать, даже когда смерть настигнет его. Пальцы улавливают текстуру шрамов – карту истязаний, – но даже так Ван Исян впервые чувствует себя почти что человеком.       Снаружи слышится треск сучьев, приглушенные голоса и короткие команды. Он улавливает, как мужчины шумно втягивают воздух сквозь зубы, и сталкер понимает, что их взору представлена маленькая инсталляция – вывешенный на фасаде труп. Ему даже жаль, что он не может прямо сейчас увидеть лицо, с которым София примет, что один из ее шестерок теперь лишь элемент показательного представления. Но руки Вана лежат на подлокотниках, а лицо не выражает ничего – ни страха, ни злости, ни надежды, только тягучее ожидание.       Цоканье каблуков по мраморному крыльцу становится громче и ближе: равномерные удары, каждый из которых отсчитывает секунды. София переступает порог, Николас открывает глаза, и тогда их взгляды встречаются. Она входит в холл с прямой спиной и оружием наготове – в руках покоится тот самый «Томпсон». Уложенные волосы спадают на темное чистое пальто, а за спиной – тени личностей. Трое бритоголовых, бегающих взглядом по открытому пространству как цепные псы, выискивающие угрозу для своей хозяйки. Лафортеза замирает на месте, когда видит его, сидящего в старом инвалидном кресле, залитого лунным светом в разгромленном пространстве, где эхо захватывает каждое слово.       — Николас Ван, — начинает она, голос звенит, словно натянутая струна. — Рада тебя видеть вновь. Где он?       Исян молчит, лишь мучает ее взглядом, а на губах медленно расцветает блаженная улыбка. Ей нечем манипулировать, ей не заставить его нервничать, не призвать к погрому или побегу. Он больше не пешка. Он – приманка и финал. Она проиграла, пусть и думает, что выиграла.       — Добро пожаловать в его дом, — Ван звучит ровно и спокойно, без намека на прежнюю агрессию и оголенный нерв. — Он скоро подойдет, где-то тут ходит, ты только далеко не сматывайся.       — Ты подписал себе смертный приговор. Наша сделка была проста – твоя безопасность в обмен на информацию, но ты нарушил условия. — Она проговаривает медленно и размеренно, а в голосе все та же сталь. — Я сделаю ровно то, о чем мы и договаривались, – не больше не меньше. Но ты должен помнить, что пострадаешь не только ты, а все, кого ты когда-либо любил.       — То есть никто? — Исян почти прыскает со смеху, вздергивает брови и закидывает ногу на подлокотник, устраиваясь поудобнее. — Ты не учла один момент: мне плевать. Было, есть и будет. Убьешь ли ты моих родителей, Маки, Лару, кого угодно. Хоть весь город на воздух подними. Мне абсолютно без разницы. В этом и была твоя ошибка.       София перестает даже дышать. Ее лицо искажается – впервые она теряет ту ледяную маску, что, кажется, приросла к девичьему лицу с тонкими чертами. В карих глазах вспыхивает бешенство, а голос становится колючим:       — Ты лжешь.       — В жизни не был так честен, как сейчас, — ухмыляется сталкер. — Ты же понимаешь, что я просто приманка, да? Отдай команду своим псам либо пристрели меня сама. Сделай что-нибудь, а потом иди ищи его. Он здесь, где-то на верхних этажах. И ты знаешь это.       Точным и резким движением она выхватывает пистолет, в ее руках есть та выучка, что достигается только годами тренировок. Дуло смотрит прямо промеж глаз жертвы, а рука статична:       — Твой последний шанс, — Лафортеза почти хрипит. — Где он?       — В пизде, — Исян прикрывает глаза, улыбка не сходит с его лица.       София взводит курок, звук получается громким и неестественно лязгающим в этой гробовой тишине, что много десятков лет помнила лишь дождевые капли да гуляющий по коридорам ветер. Тонкий девичий палец ложится на спусковой крючок, псы за спиной рьяно проверяют обстановку, а Николас знает, что прямо сейчас все закончится.       И в этот момент сверху раздается скрип. Что-то тяжелое падает на мраморный пол со второго этажа, перекатывается и скрежещет, скрываясь с высоты. Предмет с глухим ударом приземляется в паре метров от кресла, и Исян узнает в черноте пистолет – черный, блестящий, тот самый, который Ыйджу сжимал в подвале.       София пропускает глухой выдох. Ее взгляд мечется от оружия на полу к темному провалу второго этажа, пальцы сжимают собственный «Томпсон» так, что костяшки бледной кисти белеют сильнее. С высоты доносится голос – высокий и театральный, с издевательской интонацией:       — Ой, кажется, я обронил! — В холле воцаряется тишина, даже ветер за окнами затихает. — Подождите-подождите, никуда не уходите, я уже бегу! Что же это за хозяин такой, что даже гостей дорогих не встретил! — наигранная вежливость, будто он владелец поместья, что совсем заработался и пропустил прием важных партнеров. — Я молния, я уже лечу!       Топот – легкий, почти невесомый, но отчетливый. Ыйджу бежит по коридору второго этажа, и звук его шагов разливается по больнице, отражаясь от стен и множась от каждого угла. София поднимает голову и провожает взглядом тень, что мелькает между колоннами и пропадает в темноте коридора. Ее люди напрягаются и перехватывают оружие, чтобы удобнее лежало в руке.       — Он издевается надо мной, — шипит она, пропуская настоящее звериное бешенство, ничем не прикрытое. Она переводит дуло с Исяна наверх, затем обратно и словно начинает задыхаться. — Ты… Это все подстроено! Вы оба – просто грязь под моими ногтями, не стоите и минуты моей жизни!       — Тогда почему ты еще здесь? — спрашивает Ван с улыбкой. — Он бегает по своему дому, а ты стоишь здесь и ждешь, будто тебя не пригласили к столу.       — Это не его дом.       — Он бы поспорил.       Новая серия шагов появляется снизу, с самого длинного коридора первого этажа – оттуда, откуда все началось. Из темноты выныривает фигура, больница будто перестает прикрывать своего хозяина, а тьма расступается в стороны. Ыйджу бежит легко, почти танцуя, а на лице сияет широкая улыбка, сопровождаемая горящими глазами. Два темных прожектора, в которых отражается вся больница, вся луна, вся смерть.       Лафортеза замирает, когда видит его перед собой: живого, дышащего и даже улыбающегося. Ее рука с пистолетом вздрагивает, а уголки пухлых губ тянутся вверх, словно у олимпийского чемпиона, что видит финишную линию. Он стоит напротив – грязный, худой, с запекшейся кровью.       — Последний… — шепчет она благоговейно, прежде чем сорваться на крик, в который вкладывает все: злость, облегчение, страх упустить. — Стоять! Всем стоять!       Ее люди реагируют в ту же секунду, они вскидывают оружие. Дула смотрят на сквоттера со всех сторон, красные точки лазерных прицелов пляшут на его груди, на лбу, на ногах. Ыйджу оказывается в перекрестье, но не останавливается, а делает такие же легкие шаги вперед.       — Я сказала стоять! — София снова кричит, но в голосе нет прежней стали. Она не задумываясь пятится назад, а пистолет ходит ходуном.       — О, какая теплая встреча! — Ыйджу всплескивает руками, хлопок отражается от стен пустой больницы. — Столько цветов, столько внимания, как и подобает артисту мирового уровня! Я тронут, правда, едва сдерживаю эмоции.       Он останавливается в паре метров от нее, смотрит на девушку сверху вниз, улыбается и вдруг медленно, наигранно опускается на колени на грязном мраморном полу. Лафортеза меняется в лице, она пугается, а все пистолеты наставлены на Ыйджу, пока он послушно сидит на коленях, образцово заведя руки за голову.       — В последний раз мы виделись, когда нам было по семнадцать, — начинает он ласково, нежно. — На тебе было сапфирового цвета платье и дорогое колье, а меня душил смокинг. Мы танцевали, и я чувствовал, что однажды ты меня пристрелишь. Нам двадцать два, и я оказался прав.       — Ты… — выдыхает она. — Ты окончательно сошел с ума.       Исян чувствует, как холод здания пробирает его до зубов, – он водрузил обе ноги на подлокотник и наблюдает за шоу, которое разворачивается прямо перед ним. Он знает, что скоро все закончится, что в любой момент он окажется под градом пуль, но сейчас сидит на месте и слушает продолжение сценарной постановки.       София держит пистолет на уровне груди парня, в лунном свете блестят ее бриллиантовые кольца. Ее люди окружили их плотным кольцом, и каждое оружие смотрит на сквоттера, но ему до этого нет никакого дела – сын мафии разговаривает с той, кто равна ему:       — Ты победила, София. Ты загнала меня в угол, окружила, ты сделала точно так, как учат по учебнику, и, закономерно, выиграла эту партию. Но знаешь, в чем твое поражение? — он склоняет голову, ждет. — Ты потратила на это месяцы, ты подняла на уши полгорода, ты гонялась за призраками и видела меня в каждом темном коридоре. А завтра ты придешь к отцу – к этому усатому Карабасу, – бросишь мою голову к ногам, а он даже от бумажек не оторвется. Он скажет: «Наконец-то. Что так долго?», поставит галочку в блокноте. Для него это – задача, а ты – исполнитель. Как и я когда-то, как и он. — Ыйджу кивает в сторону Исяна, Ван поднимает ладонь в приветственном жесте легко и непринужденно.       София молчит. Ее челюсть сжата, но в глазах мелькает тень усталости:       — Ты просто поехавший.       — Может, и так, — Ыйджу пожимает плечами. — Но я прав. Ты поймешь это завтра. Твой отец не возложит к твоим ногам империю, когда увидит у тебя мою голову. Он даже не улыбнется, не произойдет ничего, а ты никогда не станешь достаточно хорошей дочуркой. Как и я никогда бы не стал. Но я не жалуюсь – я сделал свой выбор, и ты сделала свой. Этот момент будет сниться тебе в кошмарах – мои глаза, то, как я стою безоружный и смотрю на тебя. Я буду приходить к тебе во сне, а ты будешь вскакивать с криком. Не потому что я – чудовище, а потому что я – прав.       Сквоттер переводит взгляд на Исяна – кивает ему с самой нежной улыбкой, и Ван улыбается в ответ.       — И еще одна просьба, — говорит он буднично, спокойно. — Как закончишь со мной, будь так добра, пристрели его быстро, не мучай, он заслужил тишину. Ты сделаешь это и так, я лишь настаиваю на том, чтобы ты не растягивала, а сделала быстро. Это единственное, о чем я прошу за все те годы нашей удивительной дружбы.       Бён Ыйджу кладет руки на бедра. Поднимает голову и смотрит на нее снизу вверх, а потом уверенно произносит:       — Я готов. Стреляй.       София смотрит на него секунду. Две. Ее пальцы сжимают рукоять «Томпсона» – тяжелого, громоздкого, почти неприличного для ее изящных рук, но она держит его уверенно. Она готовилась к этому моменту слишком долго, чтобы дрожать:       — Ты прав, — тихо говорит она. — Ты – всего лишь галочка.       Она нажимает на спусковой крючок, очередь короткая – три выстрела. Звук выстрелов разрывает тишину заброшенной больницы, превращаясь в сплошной гул. Пули сорок пятого калибра входят в грудь Ыйджу одна за другой, одна из них попадает точно в сердце. Ыйджу не дергается, не вскрикивает, только выдыхает громко и хрипло, будто из него выпустили весь воздух разом. Его тело подается назад, но колени остаются на полу еще мгновение, прежде чем он заваливается на бок и падает на мраморную плитку. Не как герой, не как бессмертный, а как обычный человек из плоти и костей. Худой, грязный, израненный человек в луже собственной крови, и глаза его открыты, но уже ничего не видят. Только бездонная чернота.       Последний вздох вырывается из его груди – короткий, прерывистый, похожий на всхлип. А затем тишина.       Исян слышит, как внутри него что-то ломается. Сначала приходит тонкий, едва различимый писк. Сталкер леденеет, вжимаясь в спинку кресла, и все внимание его сосредоточено на пустых черных глазах трупа. Но писк становится громче – он обращается гулом, гул превращается в шипение, а шипение – в вой. Красная лампа в его голове, что тихо тлела все это время, вдруг вспыхивает ослепительным светом.       Его кошмар не просто возвращается, он врывается без предупреждения, без жалости, без шанса на сопротивление. Николас чувствует, как липкие и ледяные пальцы смыкаются на горле, когти впиваются в затылок и тяжесть оседает на плечах, утягивая вниз. Он открывает рот, чтобы закричать, но из горла не выходит и хрипа. Он хочет биться, драться, рвать все, лишь бы остаться там – в тишине. В голове воцаряется какофония – десятки, сотни, тысячи голосов, шепота, смеха, агонии, требований, мольбы. Среди всего он узнает слова:       Ты – наш. Ты всегда был наш. Ты никуда не уйдешь.       Николас сжимает подлокотник кресла так, что ногти впиваются в старый дерматин и разрывают его в клочья. Его глаза закатываются, и он видит лишь густую, живую, ужасающую тьму.       — Нет… — выдыхает он рвано, из последних сил. — Нет. Пожалуйста. Только не снова.       Но черная тень не слушает. Она возвращается в его сознание как волна, хозяйничает и переворачивает вверх дном тот шаткий покой, чтобы залить в щели свой яд. Тишина, которую подарил Ыйджу, рассыпается в прах. А ее место занимает беспощадный вой, сводящий с ума. Николас смотрит на Ыйджу, который бездыханно лежит в нескольких метрах от него, и чувствует страх. Не ненависть, не злость, не боль. Он остался один на один со своим ужасом, и больше никто не сможет ему помочь.       Он чувствует страх.       София требует от своих головорезов констатировать смерть, а затем отдает приказ поднять тело с мраморного пола и унести с собой. Она смотрит на последнего неугодного в инвалидном кресле – Николас сидит, сжавшись в комок, и трясется мелкой дрожью. Он не видит, что она за ним наблюдает. В его голове лишь чернота и пульсирующая красная точка, а еще адские вопли, что шипят, скребут и вгрызаются в мозг зубастыми глотками:       Он умер. Он умер! А ты остался с нами. Навсегда. Навсегда!       Николас хотел бы закричать, но горло перехвачено ледяными пальцами. Он мечтает умереть, но тело не слушается. Он жаждет получить боль, чтобы заткнуть этот ужас хотя бы на мгновение. Ван мучается и не видит, как София поднимает «Томпсон» – тяжелый, еще теплый после очереди. Она меняет прицел. Дуло смотрит на Николаса.       — Последнее желание умершего – закон. Прощай, Ван Исян, — равнодушно бросает София.       Она нажимает на спусковой крючок. Пуля входит в левую сторону груди, немного ниже ключицы. Смещает ребра, разрывает легкое, застревает в мышцах. Николас дергается резко и неестественно, как марионетка без нитей.       Тогда чернота в его голове взрывается – она кричит. Не шипит, не шепчет, не командует – она поднимает настоящий гомон. Тысячи разных голосов сливаются в один истошный, надрывный вопль:       Ты не уйдешь! Не уйдешь никуда! Я не отпущу! Ты – мой! Мой!       Николас чувствует, как липкие когти впиваются в его сердце, а черная жидкость заливает легкие. Вместо долгожданной тишины – рокот агонии; вместо свободы – цепкие острые зубы. Он падает с кресла на холодный пол. Глаза его широко распахнуты, изо рта течет тонкая струйка крови, смешанная с черной, маслянистой, тягучей жидкостью.       Он видит, как люди Софии собирают трупы, приводят место убийства в порядок, словно здесь ничего и не было. Он слышит цокот ее каблуков и видит тот самый черный пистолет. Еще недолго он разбирает их голоса, а затем вой в голове достигает крещендо.       И все обрывается – сердце останавливается, наступает тишина. Совсем не та, о которой он мечтал: эта тишина пустая, нет в ней ни покоя, ни облегчения.       Ван Исян не встретил смерть в тишине. Он встретил ее в последнем отчаянном крике монстра, который не хотел его отпускать. Когда тьма окончательно поглотила его сознание, он не почувствовал облегчения. Он почувствовал лишь пустоту.

-.. --- --..- .. -. .-