scary movies

      Этой ночью луна кажется особенной, как будто яркий ее свет прощается одновременно с тремя молодыми юношами, снующими кругами близ забытой больницы, где когда-то спасали жизни. С одним прощается навсегда, подводит черту – парень мертв. С двумя – немного заблаговременно, освещая их грязные искалеченные лица, словно подсвечивая забытые фотографии. Тяжелый свет пробивается сквозь сплетение высушенных ветвей, превращая корявые корни, белесые стволы, ковер из лишайника в танец густых теней, что принимаются двигаться с каждым дуновением ветра. В голове Исяна не тишина, но и не крик – там вакуум, под воздействием которого собственный голос кажется чужим, а тело – лишь бесполезным сосудом. И всё же он останавливается от своего занятия на мгновение – поднимает голову к огромному серебряному шару, разрывающему пелену облаков, и делает глубокий вздох.       Прощается.       Не с собой, не со своим искалеченным и деструктивным существованием, а с этим лесом, за пределы которого он больше не выйдет. Не с дыханием черной тени на шее, не с когтистыми липкими лапами, не с круглосуточным визгом изнутри, а с дождем, ветром, деревьями, травой. И с этой самой луной, что прощается с ним в ответ.       — Ван Исян! Я бы сказал, что время – деньги, но в нашем случае время – это манифест. Куда более важная вещь, чем какие-то минуты, но, будь добр, доведи дело до конца.       Ыйджу припадает плечом к дверному косяку главного входа, всё еще скрываясь в безопасной темноте здания. Объект прикрывает своего хозяина, набрасывая дополнительную тень на его лицо и размывая границы кровавых пятен на руках сквоттера. Он облизывает губы и вздергивает брови вверх, беззвучно командуя: «Продолжай». Он улыбается и поудобнее устраивает скрещенные руки на груди, с благоговением наблюдая, как труп снова начинает движение вверх.       Исян крепче обхватывает грубую пеньковую веревку, ощущая на своих грязных ладонях всё сопротивление поднимаемого веса. Веревка пахнет затхлостью, пылью и смертью, но продолжает уходить вверх сантиметр за сантиметром к простенку над главным входом. Труп Юмы серьезно задубел и напоминает не столько куклу, сколько восковую фигуру: лицо не безмятежно, а скорее искажено предсмертными страданиями; глаза не просто закрыты, а захлопнуты в агонии и сжаты веками; некогда светлая кожа с розоватым подтоном превратилась в бледную, синеющую. Юма выглядит так, будто в любой момент готов распахнуть глаза и рот и начать кричать, дергаться и пытаться вызволить себя из оков.       Скрип веревки разрывает тишину ночи, а Исян совершает очередное действие, что поможет ему продлить тишину. Тело поднимается медленно, будто нехотя покидая свое последнее пристанище на земле. А луна благоволит – ее холодное свечение поначалу заливает безжизненную голову и поникшую шею, затем — скованный пояс и грудь. Несколько раз Вану думается, словно бы Юма открыл глаза, но раз за разом это становится лишь надоедливой галлюцинацией. Тело занимает место на фасаде – некогда живой человек становится трофеем. Исян сверяется с реакцией Ыйджу: тот прищуривается, оценивает проделанную работу, молчаливо одобрительно кивает – ему нравится. Сталкер закрепляет веревку, оставляя груз висеть над главным входом. Со стороны улицы труп выглядит как манекен, чья-то шутка, безобидный розыгрыш. Внутри Вана откликается два слова:       Манифест.       Прощание.       Когда Ыйджу покидает пределы больницы, и тихие шаги раздаются по мраморному крыльцу, а затем спускаются на длинную мокрую траву – это кажется чем-то невероятным, будто демон покидает ад. Он встает плечом к плечу с Исяном, дыхание его невесомо, а от кожи веет холодом. Бён запрокидывает голову и лишь слегка меняет угол обзора, оценивая жестокую инсталляцию со всех сторон:       — Теперь ты своего рода художник, Ван Исян. Подобного рода скандальные экспозиции часто встречаются на самых прогрессивных выставках. Единственное отличие в том, что в качестве главного элемента оказывается либо сам автор – живой, конечно же – либо реалистичная, но всё же искусственная фигура. Можно сказать, что ты стер границу между искусством и жестокостью.       — Как скоро она явится?       Исян продолжает рассматривать умерщвленное перекошенное лицо, что освещено холодным светом как мощнейшим прожектором. Сталкер помнит крики и мольбы Юмы, цвет, запах и текстуру его крови, его раскрытые глаза. Ыйджу усмехается.       — Зависит от того, что именно ты подразумеваешь под словом «скоро». Скорее, чем думаю я, но дольше, чем думаешь ты. Потому что я хочу провести эту ночь в спокойствии, поставить жирную точку, а ты не можешь дождаться, когда наконец освободишься. Но, будь уверен, ее люди внимательно препарируют труп моего друга, а она выслушивает крики отца, называющего ее никчемной девкой, что так и не смогла поймать последнего из клана. Могу сказать точно – она хочет вернуться и закончить начатое сию секунду.       — И что потом?       Парень берет паузу – молчит несколько секунд, а глаза его плавными линиями охватывают белое громоздкое здание: взгляд спускается от стеклянной крыши до верхних этажей, скатывается по зеленым лианам, но вновь задерживается на выставочном экземпляре.       — Ничего. Ты получишь то, что хотел, – вечную тишину, молчание и свободу. Я смогу отождествить внутреннее состояние с внешним. Она бросит тебя здесь – твои родители, может, жалкое подобие друзей, а может, кто-то еще найдут тебя здесь, с простреленной головой и в луже собственной крови. Они, вероятно, начнут расследование, но пути будут перекрыты, и даже работа твоего отца в полиции не поможет. Если говорить обо мне, то она отрежет мою голову, я еще какое-то время буду портить ей жизнь и капать кровью на чистые сапоги. Она придет вместе с моей головой к отцу, покажет ему. Он, должно быть, скажет ей: «Молодец», – и тогда она зачеркнет ещё один пункт в своем ежедневнике. Наше убийство там где-то между тренировкой по пилатесу и вечерним массажем.       — А что до него? — Исян кивает на подвешенного мертвеца.       — Он связан с ней, его тело должно быть спрятано. Она поручит своим псам снять его, один из них закинет тело на плечо, погрузит в багажник, после его растворят в кислоте. Она убила моего помощника, я убил ее разведку. Этот принцип – око за око – существует несколько сотен лет в мировой истории. Дисбаланс начинается там, где она убьет меня, а сама продолжит жить. Но однажды это вернется к ней, когда на территорию зайдет кто-то другой – сильнее, умнее и хитрее. Так было, есть и будет. И она это знает.       Луна стоит высоко, и ее свет заливает пространство ровно, безжалостно, превращая каждую деталь в четкий чертеж – только черное и белое, без полутонов. Заброшенная больница возвышается напротив, в лунном сиянии фасад не серый, а пепельный. Окна – пустые глазницы – смотрят на двоих, что замерли в высокой траве с холодным осознанием: совсем скоро всё произойдет. Ледяное свидетельство – это место видело смерть раньше, увидит и сейчас.       Исян слышит, как Ыйджу вдруг делает глубокий вздох: как будто пробует воздух на вкус, на текстуру, на запах. Он нарушает тишину, и в голосе нет ни горечи, ни страха, только констатация факта:       — Почти всё.       В голове сталкера непривычное спокойствие. Он полностью погружен в эту картину – в холодный свет, в ночное безветрие, в слабые лесные шумы и в вид этой больницы, куда он пришел однажды как на очередной объект, чтобы продолжить бесполезный список и поставить порядковый номер, да точку с запятой в конце, но пришлось открыть новую страницу, написать заголовок, а теперь он следует по строкам, чтобы в конце оставить точку.       — Приглашаю пройти внутрь, — Ыйджу делает короткий поклон, улыбается вежливой улыбкой, а глаза его блестят ожиданием. — У меня есть крохотное пожелание, чтобы меня застрелили из Томпсона на мраморе, а не на траве.       Исян делает шаг вперед, его грубые ботинки оказываются на крыльце. Он ничего не говорит, только проходится взглядом по макушкам деревьев и особенно долго смотрит на луну. Он знает, что больше никогда не ступит на траву, не вздохнет чистого лесного воздуха и не почувствует на лице привычную мелкую морось. Второй шаг он делает увереннее. Потому что он больше не услышит чужую волю, не почувствует когти на своей шее, не схватится за нож и не оставит очередной глубокий порез. Потому что впереди свобода.       Они пропадают в темноте больницы, едва переступая порог. Тени прикрывают их от чужих глаз, разве что делают это зазря. И если бы луна могла, она бы помахала им на прощание своей сверкающей рукой.       Запыленная стойка ресепшена привычно холодная, сродни ожиданию, что может длиться несколько минут, часов или суток. Каждый вздох кажется Исяну последним, каждое движение – финальным, а танец теней от спутанных ветвей деревьев – завершающим. Ыйджу свободно болтает ногами, но осанка по-аристократически прямая. Темнота на его лице кажется привычной, как и блеск в флуоресцентных бездонных глазах.       — Ван Исян, специально для тебя у меня есть удивительной щедрости предложение.       — Убьешь меня раньше, чем она явится?       — Конечно же нет, иначе я буду вынужден сидеть здесь в одиночку с двумя трупами. Это звучит очень скучно, поэтому тебе стоит жить до того момента, пока жив я. Я позволяю тебе задать один любой вопрос, на который я гарантированно отвечу честно. Напомню, что у меня ученые степени по множеству технических и естественных наук, свободное владение латынью и феноменальное знание искусства. Поэтому выбирай вопрос грамотно, с умом.       Воздух в холле стоит неподвижно, как вода в затопленной подлодке. Он холодный, но не это тот холод, что пробирает до костей, а тот, что уже не ощущается – его приняли, впустили, сделали частью себя. Тьма плотная, но не враждебная, а Исян смотрит в эти блестящие глаза. В его голове всплывает воспоминание о юноше с каштановыми вьющимися волосами в бежевой кашемировой водолазке. Сейчас напротив себя он видит живого мертвеца. Пока что живого.       — Каким бы ты стал, если бы твоя семья была жива?       — А ты умеешь удивлять! Не подумал бы, что твое воспаленное сознание, разодранное когтями, всё еще свободно для сослагательного наклонения, — Ыйджу улыбается, обнажает зубы, прежде чем продолжить. — Хм, пожалуй, я бы стал наследником. Я бы был там, где сейчас София: вел бы себя в точности как она, и вместе с тем совсем иначе. У меня не было бы псов, я бы мог со всем справиться сам – балы, переговоры, пытки неугодных и подсчет финансов. Знаешь, Ван Исян, я помню, что у тебя совсем нет детских воспоминаний, что ты помнишь лишь черную тень, нависающую над маленьким и беззащитным ребенком.       — Да.       — Бедный, бедный малыш. Но у меня не так. Я помню в подробностях золотое колье матери с крупными рубинами, кончики пальцев помнят текстуру жемчужного ободка в шелковистых волосах сестры. Помню даже, как на мне сидел фрак. Но яснее всего мне видится резное дубовое кресло в кабинете отца с бархатной алой обивкой. Я вижу себя в этом кресле, я был бы там. Не кажется ли тебе это поэтичным? Я мог бы быть на настоящем троне, а сижу здесь – на пыльной стойке ресепшена. Мог бы лишать жизни других, но жду собственной смерти. Без страха, просто жду. Mors certa, hora incerta. Смерть несомненна, час неизвестен, Ван Исян, час неизвестен.       Счет времени давно потерял смысл. Они молчат несколько минут, а может быть, несколько часов. Исян думает.       Он думает о родителях. Мать на мгновение вырвется из собственного ритма бесконечного путешествия, чтобы надеть дизайнерское платье и прикрыть безэмоциональное лицо сетчатой вуалью. Она встанет у гроба сына, уронит несколько услужливых слезинок – они бусинами сбегут по ее щекам и упадут на крышку гроба. Он думает об отце: о том, как он отстегнет круглую сумму денег, чтобы устроить видные похороны. Такие, чтобы весь город понял, что они любили своего единственного сына. А затем в особняке откроется бутылка дорогого вина, его разольют по бокалам, и алкоголь станет не поминальным, а праздничным.       Он думает о Радж и Маки. Думает о том, как лицо Радж исказится удивлением – ее брови взлетят вверх, а рот откроется. Возможно, она заплачет, а может быть, сдержится. Маки холодно откроет аккаунт с блогом, палец его будет скользить по экрану, пролистывая одну публикацию за другой, а воспоминания будут картинками проноситься в голове, добавляя упущенную фотоплёнку к темным кадрам. На следующий день они проснутся, чтобы исследовать очередной объект, как дань уважения тому, кто навсегда застрял в заброшенной больнице посреди леса.       Он думает о траве, о лесных массивах, о дожде, о тумане, о площади. О боли, о крике, о вопле, о крови, о порезах, об удушье. О великом количестве стенаний. О пустоте. О всем том, что сопровождало парня, которому никто не смог помочь.       В ожидании нет ничего героического. Нет собранности перед последним рывком, нет желания бежать, нет молитвы, нет внутренней речи, нет подведения итогов. Мысли приходят и уходят, как обрывки пленки, которую он перематывает без конечной цели. Он вспомнил, как в детстве плакал, прижав к себе колени, пока монстр издевался над его сознанием.                    Сейчас – тихо.       Ыйджу вдруг начинает шевелиться – он будто проснулся ото сна и бесшумно спустился на ноги. За его спиной – пустынный холл, запутанные коридоры, а перед ним только лицо сталкера, усыпанное шрамами. Бён выставляет руку перед собой, ладонью вверх – он приглашает.       — Нет, — резко чеканит Исян.       — Не забывай, что у меня полный контроль над тобой. Если я захочу, то тень вернется, и снова станет шумно, а ты снова превратишься в сгусток агрессии. Я не хочу этого, не хочешь и ты.       Сквоттер хмурится, в глазах горит огонь. Его ладонь так и зависла в воздухе – в своей и чужой крови, в многолетней пыли и дождевой грязи. Аристократично тонкая и до безобразия ужасная. Ван знает этот жест, только он никогда не был танцором, не умеет танцевать вовсе, но желание тишины выше. Он накрывает своей ладонью чужую, по телу его проходится леденящий холод.       — Я веду, а ты слушаешься. Не думай о шагах, не думай ни о чем, просто наслаждайся молчанием и ожиданием. Почти всё.       Рука Ыйджу сухая и безжизненная, он переносит часть своей грязи и чужой крови на сталкера. Пальцы смыкаются, Исян чувствует, как в очередной раз отдается чужой воле, когда вторая рука Бёна вцепляется в его плечо крепко и властно. Они начинают движение медленно и пробно – так, что это едва ли можно назвать танцем, а скорее дыханием, раскачиванием. Исян сбивается несколько раз, пока ему не удается поймать ритм и беззвучный счёт, который он вытаскивает из шепота напротив: раз, два, три. Каждая тройка приближала его к свободе, каждый шаг – к смерти.       Последний из мафиозного клана вальсирует красиво, возможно даже профессионально, а ведет уверенно. Лунный свет играет в холле и знаменует собой первый и последний танец двух мертвецов. Пыль поднималась вверх от каждого движения и смешивалась с лучами. Кругом тишина и молчание, только едва уловимые вдохи и выдохи, шорох одежды и редкие капли воды, падающие с потолка где-то далеко, отсчитывающие последние минуты, словно метроном.       Ыйджу ведет. Исян следует. А заброшенная больница закрывает двоих своими тенями. Они стоят напротив друг друга, когда лесное молчание прерывается шумным движением многотонного монстра – крутящихся колес, искрящихся фар, массивного корпуса.       Танец окончен.