Тени прошлого

Мируми не выдержала. Воздух в ванной стал слишком плотным, как будто стены начали сжиматься, давить со всех сторон. Сердце било в висках, в ушах звенело — не от страха, а от перегрузки. Глаза стали горячими, как будто от слёз, но плакать она не могла — слёзы высохли много лет назад. Она резко вскочила на ноги и бросилась прочь. Почти рухнув плечом в дверной косяк, Мируми вылетела из ванной, споткнулась на лестнице, но не остановилась. Не оглянулась. Она бежала вниз, прочь из проклятого дома, прочь из прошлого, прочь от самой себя. Дверь хлопнула за ней так громко, будто хотела предупредить: ты больше не вернёшься. Мируми выбежала на улицу. Прохладный вечерний воздух ударил по лицу, протрезвляя, но лишь на секунду. Она бежала по тротуару, по асфальту, по мостовой — не видя ни фонарей, ни домов, ни лиц прохожих. Они оборачивались, кто-то что-то говорил, кто-то останавливался, глядя с тревогой. Она слышала обрывки голосов: — «Эй, с ней всё в порядке?» — «Посмотри на её руки…» Но ей было всё равно. Абсолютно. Ноги несли её сами, будто тело хотело спастись, пока разум рушился. «Ты не убежишь, Мируми» — голос звучал в голове. Мягкий, как вата, вязкий, как смола. Он был её. Он был мамин. Он жил в ней с тех самых пор. От этого невозможно было сбежать. Ни от галлюцинаций, ни от тени, прочно въевшейся в её подсознание. Мируми знала это. Она понимала — что-то не так. Она давно подозревала, что это болезнь. То, о чём не говорят. То, что скрывают. Но это был её страх. Её табу. Она не говорила об этом Саусу. Никогда. Он видел её раны, знал её боль, но не знал всего. Не знал, как по ночам она слышала шаги, как в отражениях появлялись чужие лица, как собственная мать, мёртвая вот уже столько лет, шептала ей по утрам. Она не говорила Изане. Он и так жил с призраками. Как она могла добавить ему ещё одного? Мируми держала это в себе. Зарывала глубже, делала вид, что справляется. Она должна была быть сильной. Не такой, как мать. Не такой, как она. Мать, вечно плачущая, вечно раскаивающаяся, вечно жестокая. Мать, которая била, а потом молила о прощении. Мать, которая в один день просто повесилась — и оставила за собой тень, которую теперь несла Мируми. — Я не сумасшедшая… — прошептала девушка, задыхаясь от бега, от боли, от страха. — Я не как она… Я не как она… Но голос в голове смеялся. Тихо, горько, знакомо. И каждый шаг, каждый вздох, каждый взгляд прохожего напоминал — правда где-то рядом, но её уже не отличить от бреда. Она бежала, будто в этом было её единственное спасение — будто если не остановится, то сможет вырваться из всего, что разъедает её изнутри. Но чем быстрее двигались её ноги, тем сильнее стягивало горло, будто петля затягивалась вновь, как на шее матери. И всё равно — она не могла остановиться. Ноги несли её сами по себе, а разум плутал в полумраке. Она почти не различала дороги, только гул в ушах и неровный стук сердца. Лишь когда ботинок зацепился за какой-то металлический мусор, спрятанный в тени переулка, тело наконец отказалось повиноваться. Резкий удар — и Мируми рухнула на холодный, сырой асфальт. Боль прошла вскользь, как что-то давно привычное. Она даже не пошевелилась, не застонала, просто осталась лежать, прижимаясь щекой к земле, будто и не было сил больше вставать. Всё тело ныло, но было не так страшно, как то, что происходило внутри. И вдруг — её взгляд зацепился за фигуру, сидящую у стены. Мируми замерла. У стены, прижав колени к груди, сидела она. Та самая — маленькая, босая, в обносках, с растрёпанными тёмными волосами, в которых уже копошились насекомые. Глаза ввалились, пальцы были сжаты до белизны. Лицо — её. Лицо той самой девочки, которая когда-то, много лет назад, выскочила из дома, едва не падая от ужаса, увидев мать, свисающую с потолка. Девочки, которая несколько дней пряталась от мира, питаясь из мусорных баков, пока её не нашёл Райго. Её двойник медленно подняла глаза. И Мируми увидела в них себя. Боль. Отчаяние. Одиночество. И немой вопрос. — Почему ты ушла и оставила меня там? Мируми едва дышала. Её губы задрожали, горло сдавило, как в ту ночь. Всё вернулось. Не просто воспоминания — это было настоящее. Она видела это. Слышала. Но хуже всего было то, что она верила. Потому что внутри — она действительно бросила ту себя. Заставила замолчать, похоронила под десятками других личин. Выросла. Притворялась сильной. Пряталась за насмешками, холодом, злостью. Но та маленькая Мируми всё ещё сидела внутри неё, забытая, грязная, чужая. И теперь — смотрела прямо на неё. — Почему ты ушла и оставила меня там? — будто беззвучно спросила та ещё раз, из прошлого. Мируми застыла. Она не могла отвести взгляд. Глаза девочки были чересчур живыми, слишком настоящими, будто это не галлюцинация, не плод воспалённого разума, а настоящее существо, вырвавшееся из глубины её подсознания. — Это не ты… — прошептала она с надтреснутым голосом, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Ты не настоящая. Я выросла. Я забыла тебя. Мне не нужна ты. Девочка наклонила голову набок. Улыбнулась. Улыбка была не детской — вывернутой, пугающей, полной горечи и злобы. — А ты правда думаешь, что я исчезла? — прозвучало в её голове. Чужим голосом. Голосом, который был и её, и не её. — Я с тобой всегда. Ты носишь меня в себе, как рану, что гноится под бинтами. Прячешь. Притворяешься. А я — твоё настоящее лицо, Мируми. Она вскочила с земли, отшатнулась, запнулась. В груди всё сжалось. Казалось, воздух стал ядовитым, тяжёлым, как в кошмаре. Она закрыла уши руками, будто могла заглушить голос, который не доносился извне, а звучал внутри. В её голове. — Замолчи! — сорвалось с губ, хрипло и почти срываясь на крик. — Это всё неправда! Я не ты! Я сильная! Я выжила! Я...! — Ты стала как мама, — перебила девочка. — Она тоже говорила, что всё хорошо. А потом стояла в петле, пока ты звала её. Помнишь, Мируми? Она закусила губу, до крови. Слёзы не лились — как будто в ней всё давно высохло. Вместо этого — только дрожь, глухой шум в ушах и ярость, смешанная со страхом. — Я не она, — выдавила она. — Я не сошла с ума. — Разве? — Девочка медленно подошла ближе. — Тогда почему говоришь со мной? Мируми закрыла глаза. Плотно. Зажмурилась так, будто могла выдавить из себя всё, что видела. Дрожащими руками схватилась за голову. Ветер прошёлся по пустой улице. Прохожие обходили её стороной. Она стояла посреди переулка, одна, с лицом, полным боли, разговаривая с пустотой. А внутри — не было ни тишины, ни покоя. Только голос из глубины: — Я — ты. И ты уже никогда не будешь одна. Мируми бросилась прочь. Сердце билось в висках, дыхание рвалось наружу, но она не обращала на это внимания. Её не волновало, куда ведёт дорога, главное — дальше от себя. От той девочки, что стояла там, в тени, с пустыми глазами и грязными волосами. От прошлого. Ноги сами вынесли её в узкий, мрачный переулок. Высокие стены давили, небо будто исчезло. Здесь было тихо и сыро, пахло старыми трубами и бетонной пылью. Она коснулась спиной стены, как будто нуждалась в опоре, и медленно сползла вниз. Колени к груди. Голова вниз. Тишина. Такая, что в ушах звенело. Внутри — ничего. Ни гнева, ни боли. Только пустота, которая засасывала изнутри. Сколько она так сидела — не имело значения. Всё смешалось, как в чёрной воде. Но потом — шаги. Сначала глухие, затем отчётливее. Слева. Она не подняла головы. Не пошевелилась. Ей было всё равно. И всё же кто-то остановился рядом. Несколько секунд — тишина. А потом кто-то сел. Не навязчиво, не близко. Просто — рядом. — Я весь город обошёл, — голос прозвучал спокойно, чуть глухо, будто уставший. Изана. — А ты тут забилась, — он выдохнул, чуть усмехнувшись, но без насмешки. — Не могла бы, как нормальный человек, хотя бы написать: «Я не умерла»? Его голос был всё таким же — сдержанным, чуть отстранённым, будто он привык держать мир на расстоянии. Но за этими словами чувствовалось куда больше, чем он позволял себе сказать. Мируми даже не шелохнулась. Она будто не слышала его — или делала вид, что не слышит. Изана стоял молча пару секунд, смотря на её сгорбленную фигуру, потом выдохнул сквозь зубы и заговорил, голосом спокойным, почти отстранённым, но с привычной колкостью: — Типично. Устроить драму, забиться в угол и ждать, когда тебя найдут, — он усмехнулся, но без тени веселья. — Думаешь, ты одна такая сломанная? — Я ненавижу это. Искать тебя, как какого-то ребёнка. Придумывать, жива ты или нет. Угадывать, сколько у тебя ещё сил на то, чтобы не сорваться с крыши. Изана замолчал, вглядываясь в темноту переулка. Его голос снова зазвучал ровно, тихо, почти будто себе: — Я не идеальный брат, и ты это знаешь. Но ты — моя семья. Последняя. И я не позволю тебе исчезнуть, даже если придётся тащить тебя за шиворот обратно. Он скосил на неё взгляд, жесткий, напряжённый. — Так что хватит притворяться трупом. Ты мне нужна. Хочешь ты этого или нет. Мируми долго не отвечала. Её тело будто сливалось со стеной переулка, глаза смотрели в пустоту, а мысли бились и путались, не находя выхода. Наконец, её губы дрогнули, и тихий, хрупкий голос прорвался сквозь молчание: — Я не знаю… зачем я вообще сюда прибежала. Просто… бежала. Она медленно подняла голову, но взгляд оставался устремлён куда-то в пространство, словно там скрывалась какая-то невидимая ей правда. Внутри всё сжималось от боли и усталости. — Я устала… устала от самой себя. От этой тени, что не даёт покоя, — слова выходили с трудом, как будто каждое вырывалось с сопротивлением. — От прошлого, которое преследует меня, будто не даёт дышать. Она обвила себя руками, словно пытаясь согреться, хотя холод был скорее внутренним — холодом отчаяния и безысходности. — Я думала, если просто делать вид, что всё нормально, если молчать и скрываться, то всё это исчезнет само собой. Но ничего не исчезло. Только стало ещё хуже. Мируми чуть наклонила голову, губы дрогнули, и она словно шепотом добавила: — Я не умею быть нормальной… не умею быть сестрой… или хотя бы человеком, с которым можно быть рядом. Я... просто… боюсь, что причиню боль тем, кто останется. В глазах появилась едва заметная тень страха, и её голос стал ещё тише, почти потерялся в шуме улицы: — Я не хочу стать такой, как мать… не хочу повторить её ошибки. Но иногда кажется, что я стала как она. Она опустила голову на колени. Изана сидел рядом, не делая ни малейшего движения, чтобы не нарушить пространство между ними. Его тело было напряжено, словно готовое к любому повороту, но взгляд оставался холодным, как лёд, отражая внутреннюю стальную броню, выстроенную годами боли и отчуждения. Он не смотрел на Мируми, глаза устремились куда-то в пустоту, в ту сторону, где свет переходил в тень. Несколько секунд он молчал — в воздухе повисло тяжелое, почти осязаемое напряжение. В конце концов, голос вышел ровный, тихий, но без единой капли сочувствия — скорее как приговор, чем попытка поддержать. — Бегство не решает проблем. Они — внутри. И ты с ними. Я с ними. Мы все с этим живём, хочешь ты того или нет. — Он сделал паузу, медленно перевёл взгляд на неё, но встретился лишь с безжизненным взглядом. — Не жди от меня слов утешения. Я не твой рыцарь, и не собираюсь играть роль спасителя. Но знай — я останусь. Потому что, кроме меня, некому. Изана повернул голову в сторону стены, сжимая челюсть, словно сдерживая гнев и боль, которые не желал показывать. Его дыхание было ровным, почти бесшумным, и этот холодный ритм казался неумолимым напоминанием: он — стена, за которой нет места слабости. Мируми долго сидела в молчании, словно пытаясь собрать разбросанные по душе осколки. Наконец, медленно подняла глаза и встретилась взглядом с Изаной — холодным, отстранённым, но таким родным. Сердце сжалось, и без особой логики, почти автоматически, она наклонилась и уткнулась головой в его плечо. Голос получился тихим, едва слышным, словно боясь нарушить зыбкую грань между ними. — Прости... — произнесла она, хотя редко когда произносила это слово всерьёз. В её голове всё путалось: стыд, страх потерять последнего близкого человека, чувство собственной никчёмности. Но сейчас это было неважно. Он — единственный, кто остался у неё из семьи, и именно перед ним она впервые позволила себе такую слабость, не понимая до конца, почему это так важно. Изана на мгновение замер, когда Мируми уткнулась головой в его плечо. Обычно он не позволял себе таких близких контактов — холодный и замкнутый, привык держать чувства в жесткой узде. Но сейчас он не отдернул руку. Его пальцы, сначала робко, словно боясь потревожить, слегка коснулись её спины. Дрожь от неожиданной близости пробежала по коже — он не знал, что делать, но не мог и уйти. Он глубоко вдохнул, сдерживая привычную холодность, и тихо, чуть приглушённым голосом сказал: — Извинения — это просто слова, они не лечат раны и не исправляют то, что было. Ты думаешь, достаточно попросить прощения — и всё станет иначе? — Его взгляд был пустым, усталым, словно он уже много раз слышал и видел подобное. — Я здесь. Я не уйду. Но это не значит, что всё легко и просто. Не жди, что я возьму на себя твою боль. Ты должна научиться не прятаться. Сражаться. Жить. Он чуть сжал плечо, как будто хотел передать силу, которую сам едва удерживал в себе. Молчание растянулось, но в нем была непоколебимая твердая поддержка. Он не улыбнулся, не сказал ничего ласкового, но в каждом его жесте была правда — он рядом, и она не одна.