Тени прошлого

Только сейчас Мируми осознала, что та, кто была рядом с ней — другая версия самой себя — исчезла. Это случилось так стремительно, словно её и не было вовсе. Мир вокруг словно раскололся, время замедлилось, а в голове застучали тревожные мысли, словно предупреждая об опасности, которая надвигалась. Мотоцикл мчался к ним с нечеловеческой скоростью, рев его двигателя разрывал тишину, заставляя сердце колотиться всё сильнее. Он приближался слишком быстро, чтобы успеть подготовиться, слишком внезапно — словно сама судьба решила бросить вызов. Мируми перевела взгляд на Эмму. Та стояла неподвижно, словно светящийся луч посреди мрака — улыбка на её лице была светлой и тёплой, словно солнце в ясный день. Эта наивная, добрая улыбка казалась чуждой в жестоком мире, где Мируми давно научилась прятать свои эмоции за холодной маской. Эмма была воплощением того, чего Мируми самой никогда не могла позволить себе быть — открытой и доверчивой. И в тот момент, когда сердце Мируми сжалось от странного сочетания зависти и боли, она ощутила, как Эмму внезапно кто-то толкнул. Эмма потеряла равновесие и упала на землю, голос сорвался у неё в тихий вскрик. — Эмма! — с тревогой вскрикнул Такемичи и сразу же опустился рядом, стараясь её поддержать. — Всё в порядке? Ты не пострадала? Но слова Такемичи тонко растворялись в шуме, потому что в следующий миг раздался резкий, быстрый звук — удар. Мируми в одно мгновение оттолкнула Эмму от опасности, но сама почувствовала мощный, тяжелый удар по голове. Вспышка боли пронзила сознание, голова словно раскололась на части, кровь застучала в висках. Мир закружился, и в глазах мелькнуло последнее — фигура в тени, которая подняла руку с битой. Кисаки. Тело Мируми отлетело в сторону, ударило землю с тяжёлым глухим стуком. Она лежала, ощущая тяжесть и расплывчатость сознания, борясь с волной дезориентации и боли. Внутри, в глубине сознания, что-то тихо скрипело и рушилось, будто невидимый баланс её внутреннего мира трещал по швам. Несмотря на боль и страх, в сердце Мируми закралась странная искра — осознание того, что она не сломается так легко. Но в этот момент, когда мир вокруг становился всё темнее, ей оставалось лишь молча бороться с нарастающим хаосом внутри. Мируми лежала на холодном тротуаре, не подавая ни малейшего признака жизни. Её тело было неестественно неподвижным, словно кукла, выброшенная в спешке. Кровь медленно сочилась из виска, расползаясь по коже тёплым алым пятном, растекаясь по асфальту. Она казалась пугающе тихой, исчезающе лёгкой — будто с неё сползала сама жизнь. Эмма лишь через несколько секунд смогла осознать, что произошло. До этого она была скована паникой и шоком, но теперь... теперь её взгляд упал на Мируми, и в следующую долю секунды её тело охватила ледяная волна страха. В груди что-то резко сжалось, дыхание перехватило. — Ми...руми... — прошептала Эмма, а затем сорвалась на крик: — МИРУМИ! Она подалась вперёд, упав на колени рядом с подругой, руки затряслись, когда она попыталась коснуться лица Мируми. Оно было холодным, бледным. Глаза — полузакрытые, без фокуса. Как будто Мируми не было вовсе. Слёзы хлынули по щекам Эммы, оставляя мокрые следы. Она трясла Мируми за плечи, зовя, почти умоляя её очнуться, вернуться, дышать. В голосе Эммы звенело отчаяние, пронзительное и безысходное. Такемичи замер в нескольких шагах. Только сейчас его мозг, перегруженный резкостью событий, начал складывать картину воедино. Крик Эммы, кровь, Мируми, лежащая без движения — всё это прорвалось в его сознание, и шок сменился ужасом. — Мируми... — выдохнул он, словно не веря собственным глазам. Эмма продолжала плакать. Она стирала кровь с лица подруги, будто от этого Мируми снова откроет глаза, снова заговорит, снова станет собой. Но та не двигалась. Её дыхание — если оно ещё было — было слишком тихим, почти незаметным. Сквозь шум крови в ушах Такемичи услышал рев удаляющегося мотоцикла. Всё произошло за считанные секунды, но последствия были тяжелыми, гнетущими, словно сгустившаяся ночь давила сверху на всех присутствующих. Мируми по-прежнему не двигалась. И в этот момент у каждого из них возникло чувство, будто мир вокруг треснул. Разлом прошёл незаметно, но теперь он зиял прямо перед ними. Крик Эммы резанул воздух, будто выстрел. Высокий, надрывный, полон отчаяния и страха — имя, которое она прокричала, заставило сердца остановиться. Мируми. Майки и Инупи не обменялись ни словом, их тела среагировали быстрее мыслей. Они сорвались с места, как будто крик вытащил их из сна. Ноги сами несли их вперёд. Майки не чувствовал земли под ногами — только глухой, нарастающий гул в ушах, будто сердце било не в груди, а где-то ближе к вискам. Он не осознавал ни лица Инупи рядом, ни звуков — всё было искажено, будто он провалился в замедленный сон, где есть только один образ — она. Изана остался стоять. Он не бежал. В голове не укладывалось: это имя… её имя. Крик был настоящим. Это был не сон. Не очередное воспоминание. Он сделал шаг. Медленно. Тяжело. Ноги отказывались повиноваться. Внутри что-то дрожало — не страх, не паника, а то самое чувство, когда ты понимаешь: всё, что ты любил, может исчезнуть, а ты даже не успеешь ничего сказать. Майки остановился, резко, как будто ударился обо что-то невидимое. Вся сцена врезалась ему в сознание: на тротуаре, под неоновыми бликами закатного солнца, лежала она. Мируми. Её тело было слишком неподвижным. Черные волосы слиплись от крови, тонкая шея беззащитно отвернулась в сторону. Эмма трясла её, заклиная открыть глаза, заливаясь слезами, а Такемичи стоял рядом, потерянный, с белым лицом, будто исчезла почва под ногами. Майки смотрел и не дышал. Не моргал. Он чувствовал, как внутри что-то разрывается. Как будто мир рушился, начиная от груди. Всё, что он сдерживал, скрывал, подавлял — чувство, имя которому он боялся дать — сейчас вырвалось наружу и сжало его горло. Он не знал, как это произошло. Кто сделал это. Почему. Но перед ним лежала она. Его Мируми. Та, чьё молчание он научился понимать, чьи глаза он ловил даже в толпе. Та, к чьей боли он прикоснулся, едва она позволила. Та, чьё присутствие напоминало ему, что он жив. А теперь… Она лежала, и кровь стекала по виску. А он не мог даже крикнуть. Инупи остановился рядом. Его взгляд метался, он сглотнул, не зная, что делать. Он видел в этом слишком много прошлого — слишком много боли, которую уже переживал. Он видел, как слабеет Эмма, её руки дрожат, как будто вот-вот перестанут слушаться. А Майки… Он стоял и чувствовал, как всё тело сжимается. Он хотел шагнуть к ней — но ноги не двигались. Всё, чего он боялся, становилось реальностью. Опять. Потеря. Бессилие. Вина. Эмма продолжала звать. Её голос срывался. Она плакала громко, некрасиво, как ребёнок, теряющий любимого. А Майки всё ещё не двигался. Лишь смотрел. Его сердце било в ушах. Его собственное имя эхом раздавалось внутри. Как будто кто-то кричал ему: «Ты должен был защитить её». Но он снова не успел. Изана подошёл последним. Он не торопился. Не потому что не хотел — потому что не мог. С каждым шагом воздух становился гуще. Тяжелее. Плотнее. Он будто пробирался сквозь стену невидимого стекла, за которым знал — будет только боль. Он чувствовал спиной взгляды — Эмма плачет, Майки стоит, не дыша, Инупи напряжён, как пружина, Такемичи дрожит от ужаса. А она… Его сестра. Его единственная. Единственный человек, к кому он был привязан по-настоящему. Без фальши. Без игры. Без нужды что-то доказывать. Мируми. Изана остановился в нескольких шагах от всех. Не подошёл ближе. Не наклонился. Он просто смотрел. Внутри было странное, тяжёлое молчание. Как будто что-то скрутило всё его нутро, выжало, оставив только пустую, обожженную сердцевину. На лице — ни мускул не дрогнул. Холодная маска, как всегда. Как в те годы, когда он один выживал в приютах. Как тогда, когда понял, что никому не нужен. Как тогда, когда потерял Шиничиро...и себя. Он научился быть один. Научился терять. Он строил свои стены годами, и никто не смог их разрушить — кроме неё. Мируми была… тенью прошлого и единственным светом настоящего. Родная. Кровь от крови. Тихая, сильная, странная — и всё же его сестра. А теперь она лежала. И он ничего не чувствовал. Вернее, чувствовал слишком много — но всё это было заморожено внутри. Где-то очень глубоко. Он смотрел на её неподвижное тело, на кровь, которая алой лентой стекала по виску, на пальцы, сжимающиеся в судорогах у Эммы, и не двигался. Его лицо оставалось ровным. Глаза — холодными. Но если бы кто-то заглянул в них глубже — увидел бы трещины. Мельчайшие, почти невидимые. Ледяные, как трещины на стекле. Если бы он заговорил, голос наверняка сорвался бы. Поэтому он молчал. Он ничего не смог. Изана чуть опустил голову. Внутри не было ни страха, ни надежды — только ярость. Не кипящая, не взрывная. Тихая, упрямая, как яд. Если она не очнётся — он сотрёт всех. Холодно. Без эмоций. Как всегда. Он стоял, будто прибитый к земле, холодный, как камень, с глазами, в которых нарастала тьма. Всё внутри кипело, но снаружи — абсолютное безмолвие. Его мысли, рваные, путались в клубок: Это должна быть Эмма. Я должен был отобрать её у Майки. Я должен был сделать его таким же пустым, как он сделал меня… Но на земле лежала не Эмма. На асфальте, в крови, без движения — лежала Мируми. Его сестра. Его отражение. Его единственная семья. И вдруг его охватил холод, который не имел отношения к ветру. Прозрение ударило, как нож. Он сам послал Кисаки. Он сам дал приказ. Он сам… создал эту ситуацию. И теперь — она. Лежит, с разбитой головой, в крови, из-за него. Что-то внутри Изаны оборвалось. Как давно забытая, но до боли знакомая струна, лопнувшая в абсолютной тишине. Он хотел броситься вперёд, закричать, стереть всё до праха, сжечь этот мир к чертям — но не двинулся ни на шаг. В груди тяжело сжалось. Сердце билось слишком громко. Он не мог смотреть, но и отвернуться не мог. И в этот момент — Тихое движение. Едва заметное. Мируми. Словно из-под воды, сквозь сон, через боль и оглушающий гул, она приоткрыла глаза. Взгляд затуманен, зрачки дрожат. Она не двигается — только губы шевельнулись, почти неслышно. — …Изана… И это имя, произнесённое её голосом, таким слабым, таким тёплым, так живым, ударило в Изану, как кулак в солнечное сплетение. Он пошатнулся. Впервые. Без крови. Без оружия. Просто от слова. Где-то позади кричала Эмма. Такемичи рыдал, держась за плечо. Майки стоял мёртво, как призрак, с потухшими глазами. А Изана смотрел на Мируми. Не на свою пешку. Не на свою миссию. На свою сестру. Единственную. Он почувствовал, как что-то внутри него треснуло. Не просто гнев — вина. И она разъедала изнутри, с каждым её выдохом, с каждой каплей крови на асфальте. Он хотел стереть Майки. Хотел сломать его так, как его самого когда-то сломали. Он почти это сделал. Но в какой момент сломался сам? Изана стоял как на грани. Всё тело требовало броситься вперёд — к Майки. Его пальцы дрожали, словно уже сжимали горло того, кто отнял у него Шиничиро. Кто был виноват во всём. Кто должен был платить. Он чувствовал, как ярость, накапливавшаяся годами, поднимается вверх, как рвущий плотину поток. Стереть его. Прямо сейчас. Но... Позади него — слабый вдох. Тихий, едва уловимый, но до ужаса отчётливый. Мируми всё ещё дышала. И вдруг всё остановилось. Ненависть, желание мести, напряжение — рассыпались в прах. Остался только страх. Не за себя. Не за план. За неё. Он медленно подошёл, будто сквозь сон. Не слышал чужих голосов. Не чувствовал взгляда Майки. Всё исчезло. Осталась только она — хрупкая, истекающая кровью, с затухающим дыханием. Присев рядом, он осторожно, почти нежно, приподнял её. Тело Мируми было тяжёлым — хотя она было болезненно худой, а от мысли, что это может быть последний раз, когда он её держит. Он подхватил её на спину — руки под коленями, её ладони вцепились в его плечи, слабые, но живые. Изана почувствовал, как она пытается удержаться, и этого хватило, чтобы не сорваться. Он выпрямился, тяжело дыша. Сердце гулко стучало в ушах. Он должен был что-то сказать — хоть что-то. Не ради них. Ради неё. — …Неподалёку есть больница. — Голос сорвался, но он тут же выровнялся. Холодно. Спокойно. — Скоро снова будешь ходить как призрак, — выдохнул он, будто это был обычный день. Он повернулся и пошёл, шаг за шагом, не оглядываясь. Не на Майки, не на Эмму, не на Инупи. Он нёс свою сестру, и в этот момент только это имело значение. Внутри всё сжималось. От ужаса, от вины, от боли. Но снаружи — только прямой, уверенный шаг. И если кто-то бы в этот миг посмотрел ему в глаза, то увидел бы не злость, а человека, который впервые боится потерять то, что действительно важно. Майки стоял, будто его прибили к асфальту. Он не шелохнулся, даже когда Изана поднял Мируми на руки. Лишь его взгляд оставался прикован к ней. Не к Изане, не к дороге, не к мотоциклу, исчезнувшему за поворотом. Только к ней. В груди что-то ломалось. Холодное, едкое чувство, которое нельзя было назвать просто тревогой или виной. Это было болью, но не привычной — не той, с которой он свыкся с детства. Это была чужая боль, почти невозможная: боль за неё. За ту, к кому он не должен был привязываться. За ту, чьё имя едва решался произносить вслух, даже мысленно. Мируми. Он должен был защитить её. Он. Эмма стояла на коленях, сжав в кулаки подол своей одежды, всё ещё дрожа от страха. На лице — слёзы, которые она не пыталась вытереть. Она впервые видела, как близкий человек падает рядом с ней, чтобы спасти. Это чувство — тяжёлое, пронзительное — вонзилось куда-то в грудь, и не отпускало. Такемичи медленно поднялся, глаза его бегали между дорогой и тротуаром. Он чувствовал — снова не успел. Опять. Он был здесь, рядом, но всё произошло на его глазах, и он не смог ничего изменить. И в этом была его личная пытка — вечное опоздание, как проклятие, от которого не сбежать. Инупи стоял молча. Удар был не по его телу — по его памяти. Это снова напоминало ту сцену, где кого-то увозят, а он остаётся. Снова бессилие. Снова страх — только теперь за девушку, которую он едва знал, но уже чувствовал её внутренний разлом, как свой собственный. Он хотел что-то сказать, но язык не слушался, будто всё внутри застыло от холода. Майки, наконец, сделал шаг. Один. Потом второй. Но было поздно. Изана уже скрылся за поворотом, не оставив даже взгляда. Он унёс её. Солнце почти скрылось за крышами зданий, и длинные тени легли на тротуар, словно закрывая эту сцену чёрной вуалью. Воздух был слишком тяжёлым, чтобы дышать. И в этой тишине, наполненной чужими сердцебиениями, Майки почувствовал, как впервые за долгое время он по-настоящему боится потерять. Улицы сливались в одно пятно. Изана шагал быстро, почти бегом, чувствуя, как её кровь просачивается сквозь ткань. Горячая. Живая. Она ещё была жива, и только это сейчас имело значение. Мируми была лёгкой, почти невесомой — словно кукла, выскользнувшая из рук мира. Она едва держалась, руки её вяло лежали на плечах брата, пальцы едва касались его куртки. Он чувствовал, как дрожит её дыхание — прерывистое, хриплое. С каждым шагом всё слабее. И он заговорил. — Не смей, — тихо, почти беззвучно. — Не смей исчезнуть. Ты же обещала… быть рядом. Хоть кто-то. Глаза его оставались сухими. Слёзы не шли — никогда не шли. Его учили не плакать. Его учили терять. — Я думал… если отниму у него Эмму, он почувствует то, что чувствовал я, — губы его дрогнули. — Когда у меня забрали Шиничиро. Когда всё забрали. Он говорил, не глядя на неё. Смотрел прямо, на тускнеющие фонари, на дорогу, на вывеску, где в нескольких сотнях метров уже виднелся силуэт больницы. — Но теперь… всё как всегда. Я сам всё сломал. Опять. Он крепче прижал Мируми к себе, будто боялся, что она исчезнет прямо в его руках — как сон, как пепел после пожара. — Если ты умрёшь… — голос его дрогнул. — Я не прощу. Ни ему. Ни себе. Ни себе — в первую очередь. В голове его звучал глухой гул, в котором тонули остатки здравого смысла. Он был готов на всё, чтобы удержать её в этом мире. Ложь, кровь, угроза — всё, что он знал, всё, что он умел. Но сейчас он впервые не чувствовал себя победителем. Сейчас он несёл на руках единственное, что ещё было его. И терял. — Держись… ты же сильная. Всегда была. Даже когда молчала. Даже когда злилась. Даже когда смотрела на меня, как на чужого. Ты всё равно оставалась рядом. Ты — осталась. Мир вокруг сужался. Осталась только она — лёгкая, почти бездыханная. Он чувствовал её пульс. Слабый. Но был. И где-то глубоко внутри Изана, привыкший говорить себе, что ему никто не нужен, впервые ощутил почти паническое "пожалуйста, не уходи". Мируми почти не ощущала собственного тела — только онемение, сквозь которое прорезалась тупая, пульсирующая боль в виске. Каждое движение Изаны отзывалось в её голове ударом, будто череп вот-вот треснет. Грудь вздымалась неровно, хрипло, будто лёгкие больше не хотели слушаться. Дыхание срывалось, дрожало, будто из неё выкачивали воздух вместе с жизнью. Мир вокруг был тусклым, мутным, будто залитым грязной водой. Лица, звуки, голоса — всё уносилось на задний план, кроме одного. Он. Изана. Её брат. Она ощущала, как его руки держат её крепко, но бережно — с той осторожностью, которую он всегда скрывал за своей жестокой внешностью. Эта неуверенная забота казалась невозможной. И именно поэтому она хотела что-то сказать. Надо было успеть. Пока ещё жива. Собирая последние силы, она попыталась поднять веки, и сквозь тонкую щель взглянула вверх — на небо, на свет, на его профиль. Он казался таким далёким, словно не рядом, а на другой стороне пропасти. Мируми понимала — не успеет. Всё ускользает. Всё. Её губы дрогнули. Говорить было мучительно. Слова рвались наружу, срывались, путались, но всё же ей удалось: — Я... я хотела дать тебе ту любовь... которую сама не получила... Каждая фраза звучала как прощание, как порванная нитка. Голос был слабым, еле слышным, будто идущим откуда-то изнутри, не от тела, а от души, из самой глубины. — Даже если я не умею этого делать... даже если я пустая... Она не плакала — не могла. Её лицо оставалось почти неподвижным, словно застывшим в миг между жизнью и смертью. — Даже если я... ужасная сестра на свете... На губах появилась тонкая, искренняя улыбка. Не фальшивая, не вымученная — живая. Такая, какой Мируми почти никогда не была. Не для себя, а для него. Только для него. — Я... я люблю тебя... Эти слова будто отняли у неё последние силы. Голова слегка откинулась вперёд, дыхание стало ещё слабее. Пальцы, до этого цеплявшиеся за плечи Изаны, дрогнули и медленно опустились вниз, повиснув бессильно. Глаза закрылись — не в панике, не в страхе, а как у того, кто всё сказал, что должен был. Боль осталась, но внутри — тишина. Как будто в этой тишине была искра спасения. Изана не смотрел вперёд. Он шёл, не разбирая дороги — будто ноги сами несли его сквозь бетонный туман. Руки обжигало. Мируми была такой лёгкой, словно её вес уже покинуло то, что делало её живой. Он чувствовал, как её дыхание бьётся где-то у его шеи — слабое, рваное, будто ветер на грани затухания. С каждым её вздохом внутри у него что-то рвалось. С каждым шагом — как будто на его плечах лежал груз, который он сам же и создал. Он думал, что всё держит под контролем. План был прост: лишить Майки Эммы, как когда-то он лишился Шиничиро. Око за око. Симметрия. Баланс. И вдруг... Эта кровь на его рукавах — не чужая. Не та, что должна была быть. Это кровь его сестры. «Сестры...» Он никогда раньше не говорил это слово вслух. Оно казалось чужим, почти липким. Слишком тёплым для него. Слишком настоящим. А потом он услышал её голос. Едва различимый. Сломанный. И всё рухнуло. Каждое её слово впивалось в него, будто гвозди в плоть. Она говорила, что любит его. Его. Изану Курокаву. Монстра, убийцу, брошенного и никем не нужного. Того, кто выстроил вокруг себя стены из холода и ненависти, чтобы не чувствовать. Но она чувствовала. Несмотря ни на что, Мируми всё равно — чувствовала. «Я хотела дать тебе ту любовь, которую сама не получила…» Он сжал зубы, чтобы не застонать от боли, что прострелила грудь. Любовь. Это слово казалось ножом. Его всегда пытались им ранить, а она — протянула его, как дар. Как мост. И он не знал, как принять. Он почувствовал, как её руки соскользнули, как она обмякла в его руках, как будто тело стало ещё легче. Сердце его стукнуло сильнее — в первый раз за долгое время. Он резко остановился, не в силах идти дальше. — …Нет, — прошептал он, слишком тихо для мира, слишком поздно для судьбы. Он опустил взгляд на её лицо — такое спокойное. Словно она уснула. Уснула, сказав то, что не должен был услышать никто. И именно поэтому он услышал это. Как наказание. Как прощение. Как всё сразу. Мир вокруг стал тише. Улицы, дома, даже люди — исчезли. Осталась только она. Его сестра. Единственная, кто был к нему по-настоящему привязан не за статус, не за страх, не за прошлое, а просто так. И впервые в жизни Изана почувствовал ужас. Настоящий, парализующий. Не от смерти. А от возможности остаться совсем один. Изана почти не чувствовал под собой ног. Улица смазывалась в черно-серые пятна — он не обращал внимания, где именно идёт. Он не слышал ни шума машин, ни звуков города, только собственное дыхание — резкое, прерывистое. Грудная клетка будто бы сжималась с каждой секундой сильнее, сердце било в висках, но он не останавливался. Мируми была у него на руках. Бледная, слишком лёгкая, как будто жизнь в ней уже покинула тело, оставив после себя пустую оболочку, едва тёплую. Её кровь — горячая и липкая — стекала по его пальцам, оставляя на его одежде расплывчатые пятна. Голова её покоилась у него на груди, и она больше не шептала ни слова. Даже дыхание стало почти незаметным. Каждый шаг был борьбой. Не с весом, а с собой. Он хотел кричать. На весь мир, на небо, на Кисаки, на Майки. На себя. Боль внутри была настолько плотной, что стала почти осязаемой. Она горела в груди, как расплавленный металл. Он помнил, как Мируми сказала, что любит его. Её голос — сломанный, хриплый, но искренний — все ещё эхом звучал у него в голове. Изана не знал, как он дошёл до больницы. Всё будто происходило сквозь туман. Он не помнил, как распахнул двери приёмного покоя, как закричал что-то врачам, как санитаров охватила паника. Он даже не сразу понял, что отпустил её руки, пока её укладывали на носилки. — Девушка. Сильная черепно-мозговая. Сознание не фиксируется, давление падает! — раздался чей-то голос. Изана стоял, застыв, руки дрожали. Он чувствовал, как ногти впиваются в ладони, но не отпускал. Через несколько минут — долгих, вязких, как вечность — к нему подошёл врач. Молодой, со сжатыми губами и прямым взглядом. — Мы начали стабилизацию. Её состояние критическое, но... у неё есть шанс. Повреждение серьёзное, но не смертельное. Главное — ближайшие часы. Если она продержится, всё может быть не так плохо, как выглядело. Эти слова будто ударили в грудь. Изана выдохнул. Не в знак облегчения — просто он до этого, кажется, даже не дышал. Он не сказал врачу ни слова. Просто продолжил стоять. Его пальцы были испачканы в её крови, и он смотрел на них, как будто они принадлежали другому человеку. «Есть шанс.»Двери приёмного отделения захлопнулись за спиной хирургов, и Изана остался стоять один в больничном коридоре, будто вырванный из времени. Свет холодный, бездушный, отбивался от белых стен и бил в глаза, но он не моргал. Весь он, от пальцев до затылка, был сжатием. Молчанием. Сдержанным криком. Медсестра что-то говорила ему о шансах, о срочной операции, о времени. Он ничего не запомнил — кроме одного: "Если доставили позже — было бы поздно". Он стоял в коридоре, вперившись взглядом в красную лампу над дверью, как будто мог волей мысли удержать её от угасания. Кровь под его ногтями засохла, руки он всё ещё не вытер — как будто боялся смыть с себя последнюю ниточку, связывавшую его с сестрой. Звук шагов в коридоре вывел его из транса. Первой вбежала Эмма. Паника расплескалась по её лицу, глаза красные от слёз, голос дрожал: — Где Мируми?! Она жива? Где она?! Изана даже не повернул головы. Лишь медленно отступил в сторону, указывая подбородком на дверь операционной. Следом появился Такемичи, задыхаясь, пот катился по вискам. Он пытался быть опорой Эмме, но сам еле держался. Вся сцена напоминала сломанный кадр — неестественно замерший. Позади, не спеша, почти беззвучно, шёл Майки. Его походка была тяжёлой, как будто он шёл через воду, через боль, через что-то невыносимо знакомое. Он увидел дверь, увидел Изану. И вдруг всё, что он чувствовал до этого — исчезло. Гнев, обида, вина. Осталась только пустота. Ужасная, чёрная дыра в груди, как тогда… когда он потерял Шиничиро. Изана почувствовал взгляд Майки на себе, и впервые не смог выдержать. Его глаза опустились. Он был тем, кто отдал приказ убить Эмму — но именно Мируми сейчас умирала. И теперь всё потеряло смысл. Он едва не убил единственное, что у него было. Эмма подошла ближе, не проронив ни звука, и опустилась на колени перед дверью. В её лице была молитва — не к богам, а к судьбе, к самому воздуху, чтобы только тот не отнял у них Мируми. Такемичи стоял рядом, держа её за плечо, пытаясь передать хоть какую-то опору. Майки остановился рядом с Изаной. Не было слов. Только дыхание, короткое, болезненное. Красный свет над дверью горел. Внутри врачи боролись за Мируми. — Она сильная, — прошептала Эмма, хотя никто не спрашивал. Голос её дрогнул. — Она должна выжить… Изана сжал кулаки, ногти вонзились в кожу. Он ненавидел себя в этот момент так, как не ненавидел никого в жизни. Но стоял. Потому что Мируми просила его жить. И он должен был хотя бы раз в жизни не предать. А за дверью началась операция. И всё стихло. Будто мир замер на лезвии ножа. Он зацепился за это, как утопающий — за край льдины. Он не мог её потерять. Не сейчас. Не так. Он обещал себе, что спасёт её. Даже если сам уже безнадёжен. Даже если всё, что у него осталось — это грязные руки и тяжёлое дыхание в пустом коридоре.