Тени прошлого

Операция длилась два часа, но для ожидающих за дверью время словно застыло. Минуты тянулись, как вязкая смола, растягивая каждое сердцебиение в бесконечность. Никто не решался заговорить — тишина в коридоре была почти священной, пронизанной страхом и неуверенностью. Эмма сидела, прижавшись к Майки, уткнувшись лбом в его плечо, будто старалась спрятаться от происходящего. Майки, обняв её одной рукой, крепко прижал к себе, не говоря ни слова. Его пальцы бессознательно сжимали её плечо, будто только это удерживало его от того, чтобы разбиться изнутри. В его глазах горело напряжение — он смотрел в пустоту перед собой, но мысли были внутри операционной. Снова и снова он прокручивал момент удара, тот короткий миг, когда всё могло закончиться навсегда. Такемичи и Инупи стояли рядом, опустив головы. Оба казались потерянными. Даже Инупи, обычно сдержанный и молчаливый, то и дело сжимал кулаки и отводил взгляд, не в силах оставаться спокойным. А Изана… он был словно каменная статуя в углу. Стоял, опершись спиной о холодную стену, голову опустив, взгляд спрятан под длинной чёлкой. Он даже не моргал, будто боялся, что любое движение разрушит хрупкое равновесие, на котором держится его мир. Изана не чувствовал ног, не чувствовал времени — только нарастающий гул в голове и глухую боль в груди, будто его сердце медленно и мучительно горело. Он не молился — не умел. Но молча, про себя, он умолял вселенную оставить Мируми в живых. В этом коридоре, в этой неподвижной сцене, все держались на грани — каждый по-своему, каждый тихо, но с одинаковой болью. Щелчок. Красная лампа над дверью операционной погасла, пронзив гнетущую тишину, как сигнал: всё — конец. Или, может, начало чего-то нового. Дверь медленно приоткрылась, и из-за неё вышел врач в хирургическом халате. Он снял маску одним резким движением — уставшим, но твёрдым — и посмотрел на притихших людей в коридоре. — Она жива, — произнёс он сдержанным, выжатым голосом, словно сам не до конца верил в то, что говорит. Майки, сидевший на краю кресла, тут же выпрямился. Но не сделал ни шагу — словно тело не послушалось, сдерживаемое чем-то внутри. Его глаза впились в врача, будто ища в нём подтверждение, надежду, или даже прощение. Эмма захлебнулась всхлипом и прижалась к нему крепче, её пальцы дрожали, вцепившись в ткань его куртки. Он не оттолкнул, только крепче обнял её одной рукой. Боль и облегчение переплетались в его взгляде. Такемичи выдохнул шумно, почти с гулом, будто сдерживал воздух весь этот проклятый вечер. Рядом Инупи сжал кулаки, его челюсть дрожала от перенапряжения. Изана... он не двинулся вовсе. Стоял там же, спиной к холодной стене, опущенная голова закрывала взгляд. Будто слова врача прошли сквозь него, не оставив следа. Или оставив слишком глубокий. — Её состояние крайне тяжёлое, — продолжил доктор, глядя в глаза каждому, медленно, чётко. — Нам удалось остановить внутреннее кровотечение и стабилизировать давление. Сейчас она в стабильной критической фазе, мы переводим её в реанимацию. И снова — тишина. Никто не знал, что говорить. Все смотрели в сторону открытых дверей, за которыми на каталке уже вывозили хрупкое, почти безжизненное тело Мируми, окружённое проводами и трубками. Её лицо было бледным, почти прозрачным. Только слабое движение грудной клетки под аппаратом говорило: она всё ещё здесь. И в этот момент всем пришлось признать — она выжила. Пока что. Но что теперь с ними? Когда каталку с телом Мируми провезли мимо, Изана наконец поднял голову. Лицо было мраморно-неподвижным, взгляд — острым, как стекло, и таким же хрупким. Он смотрел на неё, не моргая, словно боялся потерять её даже взглядом. Пальцы медленно сжались в кулак — до белых костяшек, до боли. Только так он мог остаться на ногах. Она была жива. Но какой ценой? Он не двинулся с места, даже когда Эмма зарыдала громче, даже когда Майки судорожно вдохнул, впервые позволив себе немного дрожи в голосе, даже когда Такемичи прошептал с облегчением: «Она справилась…» Изана не чувствовал облегчения. Его ладони были пусты. А внутри — тишина, давящая и громкая. Он вспомнил, как нёс её на спине — лёгкую, словно сон, и почти такую же далёкую. Как её руки соскользнули с его плеч. Как губы чуть дрогнули, говоря что она любить его, которую он так бездарно не сумел удержать. Он почти отдал её смерти. Он почти сам отдал приказ. «Я хотел отобрать Эмму… чтобы Майки почувствовал ту же пустоту, что и я, когда умер Шиничиро. Но теперь…» — его мысли рвались на части, как плёнка в старом проекторе. Мируми — его единственная семья, та, чьё существование он оттолкнул, не поверив, что достоин быть любимым. И всё же она смотрела на него с той самой слепящей, бесконечно живой, теплой улыбкой — даже в агонии. Врач ушёл. Коридор снова опустел. Изана медленно сделал шаг. Потом ещё один. Подошёл к стене напротив двери реанимации и прислонился лбом к холодной плитке. Тишина вокруг обострилась. Только звук медицинских мониторов за дверью давал понять — она всё ещё борется. Он закрыл глаза. «Ты говорила, что пустая. Но я знаю, кто на самом деле был пуст. Я.» И впервые за долгие годы Изана позволил себе сломаться — не внешне, не в крике или слезах, а внутри, молча. Без ярости. Без маски. Просто как брат, который не хочет больше терять. Прошёл ещё час, прежде чем доктор, наконец, разрешил им войти. Никто не проронил ни слова — будто само молчание было единственным способом сохранить хрупкое равновесие между страхом и надеждой. Мируми лежала на больничной койке, почти неузнаваемая. Лицо закрывала прозрачная кислородная маска, через которую мерно поступал воздух, и от этого её дыхание казалось чужим — машинным. Голова была туго обмотана белоснежной повязкой, из-под неё выбивались пряди её тёмных волос, спутанные и грязные. Рядом тихо, но настойчиво пикал кардиомонитор, следя за каждым ударом сердца — словно кто-то держал пальцы на её пульсе вместо них. Другие аппараты мерно шумели, мигали лампочками, напоминая, что её жизнь сейчас держится не на воле, а на проводах. Майки сидел рядом, на пластиковом стуле, ссутулившись так, будто его спина вот-вот сломается под тяжестью молчаливой вины. Он не говорил — только смотрел. В его взгляде не было ни злости, ни страха — только пустота, в которой билась одна мысль: она не должна была пострадать. Его пальцы сжимали край матраса — крепко, до побелевших костяшек, как будто это могло удержать её здесь, в этом мире. Эмма сидела рядом с ним, сжавшись в комок. Слёзы катились по её щекам беззвучно, оставляя мокрые дорожки, и она даже не вытирала их — словно слёзы были естественным продолжением её дыхания. Иногда она всхлипывала, почти по-детски, теряясь в бессилии, которое не знало выхода. Такемичи стоял чуть в стороне, и его плечи дрожали. Он не мог отвести глаз от Мируми — и в то же время не мог на неё смотреть. Он винил себя, как всегда, даже если не знал точно, в чём его вина. В голове метались мысли: я должен был… я мог бы… если бы только… Но было поздно. Всё, что он мог — стоять и чувствовать, как что-то внутри медленно сжимается в комок. Инупи был рядом — стиснув зубы, упрямо расправив плечи, как будто пытался быть опорой для остальных. Но даже он не смог скрыть, как дрогнули его пальцы, когда он заметил, как медленно поднимается и опускается грудная клетка Мируми. Его губы были сжаты в тонкую линию. Он молчал, потому что не верил, что слова способны что-то изменить. Изана стоял, опершись о стену, чуть позади всех. Он не подходил ближе — не мог. Его взгляд был прикован к лицу сестры, но глаза оставались стеклянными, будто он смотрел сквозь неё. Он чувствовал, как внутри что-то трескается, как лед под ногами. Он не знал, имеет ли теперь право быть её братом. Всё в нём рвалось вперёд, но ноги словно приросли к полу. Сердце стучало в груди так, будто просилось наружу. И всё, что он мог — смотреть. Словно наказание. Комната казалась холодной. Не от температуры — от тишины, полной сдержанных эмоций, нерушимой, как стекло. Все ждали. И надеялись. Каждый — по-своему. Тишина в палате стояла глухая, почти мёртвая. Никто не произносил ни слова. Просто… сидели. Стояли. Дышали. Рядом с ней. Прошёл некоторое время. Час тишины. Час боли, спрятанной за молчанием. Час, в котором каждый взгляд был громче слов. Майки сидел у самого края кровати, опустив голову. Он почти не дышал — как будто боялся, что его присутствие может навредить ей ещё больше. Он не мог уйти. Он не мог оторваться от неё, не мог допустить даже мысли, что покинет ту, кого... пусть и никогда не говорил вслух, но любил. Изана стоял. Он не шелохнулся. Не говорил. Глаза не отрывались от лица сестры — бледного, едва живого. И хотя внешне он был спокоен, внутри всё сжималось, будто его душу кто-то медленно и жестоко скручивал в узел. Он не мог уйти. Не мог оставить семью — не тогда, когда она была на грани. Эмма, Такемичи и Инупи были рядом. Никто из них не пытался нарушить молчание. Все чувствовали, что любые слова сейчас были бы неуместны, лишними. Присутствие — это всё, что они могли дать. И каждый из них это знал. Врач появился снова — тихо, будто извиняясь за своё присутствие. — Простите… но ей нужен покой. Она в тяжёлом, но стабильном состоянии. И если вы хотите, чтобы она пришла в сознание, ей необходима тишина. Пожалуйста… вам нужно уйти. Никто не сдвинулся. Майки продолжал сидеть, будто не слышал. Изана будто не услышал вовсе. Доктор замолчал, а потом, тише, почти мягко повторил: — Понимаю. Но, правда… уже слишком долго. Даже ваше молчание — это нагрузка для неё. Ей нужно бороться, и для этого — покой. Эмма первой поднялась. Она провела рукой по волосам Мируми и, еле слышно, прошептала: — Я буду ждать. Вернись, хорошо? Такемичи кивнул, не зная, как прощаться с тем, кто даже не может его услышать. Инупи последовал за ними, не произнося ни слова. Майки не шевелился. Только спустя минуту тяжело поднялся, почти не глядя на остальных. Подошёл к Мируми, медленно наклонился и тихо прошептал: — Я останусь, если ты скажешь хоть слово. Если хоть на миг откроешь глаза. Ответа не было. Только ровный писк прибора. Он отступил. Повернулся. И пошёл к двери. Изана остался последним. Он подошёл ближе, медленно. Посмотрел на неё сверху вниз — сдержанно, будто боялся позволить себе хоть одно движение лишнее. Сжал руку сестры — осторожно, едва ощутимо. И так и стоял. — Я не прощаюсь, — хрипло выдохнул он. — Просто выйду. Но ты… не вздумай остаться там. Он отпустил её ладонь. Последний взгляд — и вышел. Дверь за ним медленно закрылась. А в палате снова осталась только она. И тишина, наполненная их молчаливой любовью. Изана вышел последним. Дверь палаты закрылась за его спиной с глухим щелчком, будто ставя точку в чём-то, что он больше не мог контролировать. В груди всё сжималось — от злости, от ненависти, от бессилия. От самого себя. Он договаривался с Кисаки хладнокровно. Цельно. С отчётливым пониманием: Майки должен страдать. Он должен почувствовать ту же боль, которую чувствовал Изана, когда Шиничиро — единственный, кто был ему дорог — был отнят у него. План был прост: ударить по самому слабому месту Майки — по Эмме. Но теперь… в палате под кислородной маской лежала Мируми. Его сестра. Его единственная настоящая связь с этим миром. И она стала жертвой его мести. Изана сжал челюсти так сильно, что почувствовал, как заходят скулы. Он сдерживал крик, который поднимался внутри и пытался прорваться наружу. Он был зол на Майки, потому что всё это началось с него. Зол на Кисаки, который должен был точно знать, кого убивать. Но больше всего — он был зол на себя. За то, что оказался слабым. За то, что потерял контроль. За то, что, играя в монстра, позволил поранить того, кого хотел спасти. Он медленно шёл по коридору, тяжело, будто ноги налились свинцом. Медсёстры и врачи мелькали на периферии зрения, как фантомы, не способные его остановить. Он не смотрел ни на кого — только вперёд. На автомате. К выходу. Он знал: назад ему не вернуться. Даже если бы он устроил здесь бойню, даже если бы уложил всех на пол — к Мируми его не пустят. Он стал угрозой. Он сделал её жертвой. И теперь его присутствие — не защита, а опасность. Изана выдохнул сквозь сжатые зубы и вышел в ночь. Холодный воздух ударил в лицо, но не охладил ярость. Он уже знал, куда идти. Кисаки Тетта. Он найдёт его. Он должен его найти. Или заставит весь этот грёбаный город гореть, пока не доберётся до него. «Поднебесье» собралось на своём привычном месте — где трещины на стенах были свидетелями множества планов, сделок и крови. Полумрак гудел напряжением: никто не знал, зачем Изана вызвал всех, но все чувствовали — что-то случилось. Какучё получил звонок меньше часа назад. Голос Изаны был коротким, почти без эмоций — ледяной, как никогда. Этого хватило, чтобы Какучё всё понял без слов. Он даже не стал задавать вопросов. Просто позвал всех, и никто не посмел опоздать. Теперь верхушки стояли перед остальными. Атмосфера напоминала штиль перед бурей — настороженное молчание, взгляды, полные догадок и недосказанности. Братья Хайтани привычно держались вместе — Риндо что-то шептал Рану на ухо, тот кивнул, хмурясь. Они чувствовали — скоро будет драка. Санзу стоял чуть в стороне, рядом с Муто. Санзу нервно мял рукав куртки, глаза дёргались, будто он сдерживал внутреннюю бурю. Муто сидел на ящике, опершись локтями на колени, молча наблюдая за всеми. Он был спокойным — слишком спокойным, как перед тем, как бьёт первый выстрел. Шион обсуждал что-то с Коко, оба говорили тихо, но быстро, как будто пытались что-то обсудить до того, как станет слишком поздно. Какучё стоял у центра, скрестив руки на груди. Он не отвлекался — взгляд был прикован к воротам. Он знал, что Изана вот-вот появится. И он знал: сегодня будет кровь. Вопрос был только в том — чья. В стороне, под бетонной колонной, Ханма и Кисаки стояли отдельно. Ханма улыбался своей вечной кривой ухмылкой, будто его всё это забавляло. А вот Кисаки выглядел настороженным. Он знал. Он прекрасно понимал, что это всё — из-за него. Он должен был устранить Эмму. Но вместо этого в реанимации сейчас лежит Мируми Цукино. Сестра Изаны. Та, кого он никогда не должен был трогать. Он чувствовал, как пот стекает по спине, несмотря на прохладу ангара. Он пытался говорить с Ханмой, делать вид, что всё под контролем, но внутри... внутри его разъедал страх. Он знал, что Изана не простит такой ошибки. Ханма что-то усмехнулся и хлопнул его по плечу, но Кисаки едва сдержался, чтобы не отшатнуться. Он чувствовал — скоро прийдёт Изана. И тогда никто не спасёт виновного. Кисаки хорошо помнил тот разговор с Мируми. Тогда он пытался манипулировать ею, тонко подбирая слова, играя на её боли, страхах, чувствах. Он рассчитывал использовать её как рычаг влияния на Майки, сделать её пешкой, через которую можно контролировать короля. Но всё пошло не так. Он проиграл. Она не поддалась. Наоборот — шаг за шагом, незаметно для него, Мируми загнала его в угол. И теперь именно он оказался на поводке. Он это понял слишком поздно. За её спиной стояли двое — Манджиро Сано и Изана Курокава. Два самых нестабильных, но одновременно сильных человека, которых он когда-либо встречал. И оба — были готовы пойти на всё ради неё. И теперь, из-за неё, Кисаки был в ловушке. Он должен был убить Эмму. Это была его цель — ударить туда, где Майки будет действительно уязвим. Он должен был нанести этот удар, чтобы всё разрушить. План был продуман до мелочей: Ханма вёл мотоцикл, Кисаки сидел позади, с поднятой битой в руках. Они приближались к цели быстро, мимо мелькали дома, улицы — и вот, в нужный момент, он увидел Эмму. Он уже поднял биту. Замах — точный, сильный. Ещё секунда — и всё закончится. Но произошло нечто, чего он не ожидал. Мируми. Резким движением она толкнула сестру Майки в сторону — и в следующую секунду сама попала под удар. Глухой стук метала о тело. Он запомнил этот звук навсегда. Она даже не вскрикнула. Её тело отлетело в сторону, словно куклу отбросило ветром, и всё, что Кисаки успел увидеть — это, как она рухнула на асфальт. А дальше был только хаос — крики, мелькание лиц, и как Ханма, не теряя ни секунды, круто разворачивает мотоцикл и уносит их прочь с места преступления. Теперь Кисаки стоял среди «Поднебесья», зная, что всё пошло не по плану. И что за эту ошибку ему придётся расплачиваться.