Тени прошлого

Толпа верхушек Поднебесья разошлась, когда шаги Изаны зазвучали по асфальту двора. Он появился из тени, в своей форме,бс распахнутым воротом, и шел не спеша, будто заранее знал, что никто не встанет у него на пути. Его лицо было мраморно спокойным, но каждый шаг — натянутым, как струна перед разрывом. Кисаки стоял рядом с Ханмой, скрестив руки, но в его взгляде мелькнула тень — он чувствовал, как воздух вокруг Изаны будто сгущается. Изана остановился прямо перед ним, глядя сверху вниз. Молчание повисло, острое, как нож. — Ты подвёл меня, — сказал Изана спокойно. Его голос был без эмоций, как будто он зачитывал приговор. Кисаки фыркнул, приподняв бровь: — Это вышло из-под контроля. Я же говорил — Эмма должна была... — Я не просил тебя говорить. — Изана перебил его, медленно и холодно. — Я отдал тебе задание. И ты провалил его. Кисаки напрягся: — Мируми сама влезла! Ты же знаешь, она... Изана шагнул вперёд. На этот раз его кулак врезался Кисаки в скулу. Резко, точно, бесшумно. Без предупреждения. Кисаки пошатнулся, но Изана снова ударил — в челюсть, в живот, один за другим. Чётко, размеренно, без истерики. — Она не была целью, — тихо бросил Изана, почти шепотом. — Но ты позволил ей оказаться там. Ты допустил слабость. А я ненавижу слабость. Кисаки упал на колени, держась за рёбра. Кровь стекала из уголка рта. Ханма двинулся было вперёд, но взгляд Изаны его остановил. Один короткий, полный презрения взгляд. — Думаешь, я не знал, что ты пытался использовать Мируми, чтобы подобраться к Майки? — Изана смотрел на него сверху вниз. — Глупо. Ты проиграл ещё тогда, когда решил, что умнее меня. — Какучё. — Его голос был спокоен. — Отныне он не прикасается ни к одному делу Поднебесья. Он никто. Даже марионеткой быть не достоин. Какучё кивнул и бросил на Кисаки взгляд с откровенным отвращением. Он уже вынес приговор. Кисаки всё ещё лежал на холодном асфальте, тяжело дыша. Его очки слетели при ударе, а на губах запекалась кровь. Он приподнялся на локтях, глядя на Изану снизу вверх. Но тот не ушёл. Он стоял над ним, как судья над приговорённым, всё с тем же ледяным выражением на лице. — Подумай, Изана, — прохрипел Кисаки, — если хочешь отомстить Майки, я всё ещё могу быть тебе полезен… Изана медленно присел на корточки перед ним, будто приближался, чтобы сказать что-то сокровенное. Его голос был тихим, почти интимным — и от этого вдвойне опасным: — Ты всё ещё не понял? Я не ищу мести. Я ищу порядок. И контроль. Ты не дал мне ни одного, ни другого. Он взял Кисаки за волосы, медленно приподнимая его лицо, чтобы тот смотрел ему в глаза. — Знаешь, что самое жалкое в тебе, Кисаки? — прошептал Изана. — Ты живёшь, играя в шахматы, думая, что все — фигуры. Но ты даже не понял, что уже давно сам стоишь на чужой доске. Он отпустил его голову, и та тяжело упала обратно на землю. Изана встал, отряхнув ладони. — Ты хотел использовать меня. Но ты не рассчитал одно — эмоции. Ты думал, что чувства делают нас слабыми. А на деле именно они делают нас опасными. Он бросил последний взгляд на Кисаки: — Ты больше не игрок. Ты — ошибка. А я избавляюсь от ошибок. Изана повернулся к своим людям, не выказывая ни капли волнения. Его волосы слегка развевались на ветру, в воздухе повисло молчание. — Если кто-то всё ещё считает, что Кисаки достоин доверия, — произнёс он громко, — пусть встанет рядом с ним. Посмотрим, насколько далеко вы вместе уйдёте. Никто не шелохнулся. Ханма стоял, сцепив зубы, глядя на побитого Кисаки, но не проронил ни слова. Даже он знал: сейчас заступиться — значит подписать себе приговор. Изана ушёл первым. И каждый чувствовал: отныне в Поднебесье не будет места для ошибок. Остальные начали уходить. Кисаки остался лежать на холодной земле, тяжело дыша. Боль гудела в челюсти, в рёбрах, в самом нутре. Но боль не была самой страшной — гораздо страшнее было осознание. Он проиграл. Изана ушёл, не оборачиваясь. Он даже не кричал. Не истерил. Не терял контроль. Именно это больше всего пугало. В глазах Кисаки это значило одно: его списали. И с такой точностью, будто он был не человеком, а статистической ошибкой в чужом плане. Над ним нависла фигура. Это был Ханма. Его тень закрывала солнце. Он смотрел на Кисаки сверху вниз, лениво, почти скучающе, с тем самым дурашливым прищуром, за которым всегда скрывалась неконтролируемая жестокость. — Ну что, Тэтта, — усмехнулся Ханма, сунув руки в карманы, — каково это быть пешкой, которую выкинули с доски? Кисаки вытер кровь с губы, сев, пусть и с трудом. Его глаза горели. Не злобой — нет. Это было другое. То, что уже рождалось где-то в глубине — план. — Это ещё не конец, — прохрипел он, глядя в землю. Ханма присел рядом, наклоняясь к нему ближе: — Ты мне нравишься, Кисаки. Всегда нравился. Но ты сам всё запорол. Думаешь, Изана простит? Забудет? — Нет, — тихо ответил Кисаки, наконец подняв взгляд. В глазах — фанатичная решимость. — Но я тоже не забуду. Ни его взгляд… ни её лицо в момент удара. Он вспомнил, как Мируми в последний момент заслонила Эмму. Вспомнил, как его собственная рука — сжимающая биту — дрогнула, когда он увидел её глаза. Она не боялась. Она была готова умереть. За сестру Майки. А теперь она лежала в больнице. А Изана — сломал его. — Я всё верну, — тихо прошептал Кисаки. — Себя. Власть. Всё. Ханма молчал, но его губы тронула лёгкая, почти одобрительная улыбка. — Тогда поднимайся, Тэтта, — протянул он руку. — Посмотрим, как ты соберёшься из обломков. Кисаки встал. Медленно, криво, с болью, но в его движениях не было ни капли сожаления. Только злость. Только расчёт. И желание снова стать игроком. На следующий день Изана снова сидел у её койки. Он был здесь первым — пришёл рано, как только разрешили. Сестра всё ещё не очнулась. Лицо её оставалось таким же бледным, почти прозрачным, будто жизнь медленно утекала из неё с каждым часом. Её грудь едва заметно поднималась и опускалась, словно даже дыхание давалось с трудом. Изана не отводил взгляда, пальцы его были сцеплены так крепко, что побелели костяшки. Он не привык чувствовать себя таким беспомощным. Дверь палаты открылась тихо, но звук тут же разрезал напряжённую тишину. Изана даже не обернулся. Он уже знал, кто вошёл. Майки и Эмма. Эмма застыла на пороге, словно боялась сделать лишний шаг. А вот Майки — он, как всегда, просто подошёл ближе, будто имел на это право. Изана услышал его шаги и сжал кулаки сильнее. Его ненависть к Майки не угасла. Она копилась годами — с тех пор, как тот появился в жизни Шиничиро, как забрал у него то, что он считал своим. А теперь этот же человек был рядом с Мируми, как будто она принадлежала и ему тоже. Изана медленно поднял голову. Его взгляд встретился с глазами Майки — холодный, тяжёлый, без намёка на приветствие. — Тебе не место здесь, — сказал он, тихо, но в этих словах было больше ярости, чем в крике. Майки не ответил. Он просто посмотрел на Мируми, потом снова на Изану. И молча остался. Изана хотел сказать ещё что-то — бросить в него всю боль, что жгла изнутри. Но он обернулся к сестре. Только она имела значение. Не он, не Майки. Только она. И он продолжал сидеть, не отводя взгляда. Будто мог защитить её взглядом от всего — даже от тех, кто стоял прямо за его спиной. Изана продолжал сидеть, будто высеченный из камня. Он чувствовал взгляд Майки на себе, но не поворачивался. Рядом с ним лежала сестра — единственное, что имело значение. Он не позволял себе ни сна, ни отдыха. Только смотреть, только ждать. Майки же молчал, но это молчание раздражало. Слишком спокойное. Слишком привычное, как будто он имел на это право — на тишину, на присутствие, на боль. — Почему ты всё ещё здесь? — прошептал Изана, голос его был хриплым от бессонной ночи. Он не обернулся, но в каждом слове читалась сдержанная ярость. — Ты не защитил никого. Ты не смог сделать ничего. Майки стоял позади. Его руки были сжаты в карманы, подбородок опущен. Он не спорил. Он знал, что не сможет оправдаться. — Если бы ты просто держался подальше… она не пострадала бы, — продолжал Изана, теперь чуть громче. — Всё это из-за тебя. Всегда из-за тебя. — Я знаю, — тихо ответил Майки. Изана повернулся. Его глаза — тёмные, уставшие, злые. Он встал, медленно, тяжело. Подошёл ближе, почти вплотную. — Не смей больше приближаться к ней. Ни слова. Ни взгляда. Она — не часть твоего мира. — Она сама выбирает, в чьём мире быть, — ответил Майки, не отводя взгляда. Эмма чуть вздрогнула, сжав кулак. В этой комнате, где мерно пищали мониторы, в воздухе витала тишина перед бурей. Напряжение тянуло, как струну — стоило кому-то дёрнуться, и всё бы оборвалось. Изана стоял, глядя в глаза человеку, которого ненавидел всем своим существом. Он мог бы ударить его. Хотел. Но рядом — Мируми. И он не хотел, чтобы она открыла глаза и увидела, как он снова теряет себя. — Мируми не должна была быть здесь, — глухо бросил он. — Она не должна была быть рядом с вами. Майки ничего не ответил. Он знал, что правду в этой ситуации невозможно удержать за кем-то одним. Он просто тихо сказал: — Мы все хотим, чтобы она очнулась. Изана не повернулся. Но в глубине души, в самом углу — тот голос, что он пытался не слышать, снова напомнил ему, что это был не враг. Но ненависть пока кричала громче. Майки медленно опустился на стул рядом с больничной койкой, на которой неподвижно лежала Мируми. Её лицо казалось таким же спокойным, как и всегда, но теперь — пугающе безжизненным. Аппараты позади неё издавали монотонный ритм, напоминая, что её сердце всё ещё бьётся… но она не просыпалась. Он опустил взгляд на её руку — бледную, с торчащей из вены капельницей, — и тихо заговорил, почти шёпотом, как будто боялся потревожить её даже звуком: — Битва отменяется… Слова с трудом слетали с его губ. В голове всплывала вчерашняя сцена — кладбище, пыль под ногами, крики, напряжение, и момент, когда всё сорвалось. Они должны были драться: Томан против Поднебесья. В этом и был план — закончить всё. Но именно там, на том самом месте, где когда-то хоронили старых друзей и прошлые жизни, Мируми закрыла собой Эмму. И теперь лежала здесь, без сознания. Всё изменилось в одно мгновение. Майки сидел, сгорбившись, сжав кулаки на коленях. Она была одной из немногих, кто действительно понимал его. Мируми не боялась его темноты, не отталкивала её, не жалела его. Она просто была рядом — так, как это не удавалось даже некоторым из близких. Он опустил голову, волосы упали на глаза. — Я не могу идти на бой, зная, что ты вот так лежишь, — прошептал он. — Это не важно. Ничего не важно, пока ты не откроешь глаза. После того как Майки объявил об отмене боя, Изана едва заметно сжал челюсть. На первый взгляд — спокоен, но внутри всё бушевало. Он не сводил взгляда с Мируми, лежащей на земле без движения, бледной, будто стеклянной. В груди нарастал глухой гнев. Майки. Он уже однажды отнял у него Шиничиро — единственного, кто дал ему тепло, кто был семьёй. А теперь снова коснулся самого дорогого. Мируми. Та, с кем его связывала невидимая, болезненная нить. И из-за Майки — из-за этой проклятой связи с ним — она оказалась втянута в бой, в который не должна была лезть. Защитила Эмму, сестру того самого человека, которого он ненавидел всеми фибрами души. И теперь лежала перед ним — глаза закрыты, дыхание едва уловимо, кожа в синяках и пыли. Она не шевелилась. Не открывала глаз. Изана чувствовал, как гнев смешивается с чем-то другим — с тревогой, с обидой, с бессильной яростью. Он хотел обвинить Майки вслух, прокричать, что тот разрушает всё, к чему он прикасается. Но стоял молча, с каменным лицом, только сильнее стискивая зубы, чтобы не сорваться. Изана стоял перед Майки, его тело напряжено, каждое движение выдавало сдерживаемую ярость. Глаза холодны и сосредоточены, без малейшего намёка на сомнение — только твёрдая решимость. Он не собирался показывать слабость, не сейчас. — Ты отменяешь бой, — сказал Изана с ровным, но тяжёлым голосом. — Думаешь, что так остановишь войну? Нет. Ты просто бежишь от неизбежного. Он сделал шаг вперёд, почти нависая над Майки, голос стал жёстче: — Шиничиро был моим братом, и ты забрал у меня больше, чем просто человека. Теперь Мируми — твоя защита? Её боль — на твоих руках. Но это не повод для паузы. Майки не отводил взгляд, оставался спокойным, словно готовым выслушать любой выпад, но не поддаваться эмоциям. — Изана, — ответил он тихо, — бой — это не бегство. Это выбор. Сейчас у неё нет сил, и насилие только усугубит ситуацию. Мы можем драться завтра, но не ценой того, кто сейчас лежит здесь. Изана молчал, сжимая кулаки, но взгляд не ослабевал. Он не говорил о своих сомнениях, не давал Майки повода думать, что его решимость пошатнулась. — Это не конец, — произнёс он наконец. — Но если ты думаешь, что я просто так отступлю — ошибаешься. Майки кивнул, принимая вызов, и в их взглядах вспыхнула бессловесная война — война двух лидеров, чья борьба ещё только начиналась.