Тени прошлого

Прошло три дня. Мируми всё ещё не приходила в себя. Лежала неподвижно, словно стеклянная, и казалось, что даже дыхание давалось ей с трудом. Врачи говорили, что подобное состояние — не редкость, организм просто восстанавливается, и она должна вскоре проснуться. Но эти слова не приносили облегчения тем, кто приходил её навестить. Каждый день палата наполнялась шагами и голосами. Эмма и Хината приходили почти одновременно, тихо заходили и с тревогой смотрели на лицо Мируми, будто надеялись, что в этот раз она моргнёт. Саус лишь стоял, Такемичи и Чифую приносили цветы, хотя понимали — она сейчас не увидит их. Дракен молча стоял у стены, сжав кулаки. Мицуя пытался подбодрить остальных, но голос дрожал. Даже Баджи заглядывал, и Кадзутора, не выдержавший тяжести вины, впервые за долгое время говорил меньше всех. Какучо, несмотря на принадлежность к Поднебесью, тоже пришёл — быстро, не произнеся ни слова, просто стоял рядом, как будто хватило одной тени в глазах Изаны, чтобы понять: сейчас не место и не время. Но только двое оставались рядом всегда. Постоянно. Неотрывно. Изана и Майки. Изана не сидел постоянно — он приходил, уходил, улаживал дела в Поднебесье, поддерживал порядок, хоть и через силу. Но каждый вечер возвращался. Он молча садился рядом с койкой, скрещивал руки на груди, опускал взгляд — и просто был. Его лицо оставалось холодным, но глаза… в них читалось что-то страшно упрямое и неотвратимое. Словно он ждал, что, стоит ему отвернуться, как всё исчезнет. А он не мог позволить себе потерять ещё одну семью. Майки же не двигался. Почти совсем. Всё это время он сидел на одном и том же пластиковом стуле, слегка сгорбившись, сжимая тонкую, безжизненную руку Мируми в своих ладонях. Он почти не говорил. Не спал. Не ел. Эмма с мягкой тревогой каждый день пыталась уговорить его вернуться домой хотя бы на пару часов, но он только отрицательно качал головой. — Я не могу уйти… — тихо говорил он в ответ, — если она проснётся, я должен быть первым, кого она увидит. Эмма понимала — спорить с ним бесполезно. Он был упрям, как и всегда, но сейчас это упрямство исходило из страха. Из вины. Изана наблюдал за этим молча. Он не произнёс ни одного лишнего слова, не сделал ни одного язвительного замечания, как прежде. Только иногда, когда Майки закрывал глаза от усталости, взгляд Изаны скользил по нему с отстранённой злобой, с глухой тяжестью в груди. Он ненавидел Майки — за Шиничиро, за всё, что случилось, за то, что Мируми пострадала, защищая его сестру. Но в те короткие моменты, когда он смотрел на лицо Мируми, безмолвную и беззащитную, ненависть казалась вторичной. Оставалось только ожидание. Тягучее, как капли на медицинской капельнице. Ожидание, которое прожигало обоих — главу Томан и главу Поднебесья — до самого дна. Медсестра привычным движением поправила капельницу, сменив пустой пакет на свежий. Она проверила иглу, убедилась, что жидкость капает ровно, как положено. В палате стояла тишина, нарушаемая лишь ритмичным звуком аппаратов и приглушённым дыханием присутствующих. Казалось, этот монотонный пульс, выведенный на монитор, стал единственным доказательством того, что Мируми всё ещё с ними, хоть и где-то далеко, за гранью сознания. Медсестра взглянула на девушку в постели — лицо такое же спокойное, почти безжизненное, будто фарфоровая маска. Вздохнув, она развернулась, чтобы уйти… и тогда это произошло. Резкий, высокий, режущий слух сигнал парализовал её на месте. Медсестра обернулась на аппарат — линия сердцебиения, ровная, непрерывная. Не было больше характерных пиков. Не было больше стука. Сердце… остановилось. Глаза женщины расширились, рука инстинктивно метнулась к карману с рацией, но дрожала. Не теряя ни секунды, она сорвалась с места и выбежала из палаты, голос сорвался в панике: — КАРДИОЛОГ В ПАЛАТУ! СРОЧНО! СЕРДЦЕ ОСТАНОВИЛОСЬ! Дверь захлопнулась за ней с оглушающим стуком. Внутри палаты, на пару секунд повисло болезненное безмолвие. Как будто время остановилось. Первой подалась Эмма. Она резко поднялась, её лицо побледнело, а губы задрожали: — Это… это не может быть… — прошептала она. Баджи сжал кулаки, как будто пытаясь побороть нарастающий гнев. Какучо резко подался вперёд, его дыхание участилось. Дракен опустил взгляд на аппарат, его челюсть сжалась. Майки... он не двигался. Он всё так же держал руку Мируми в своей. Но его пальцы побелели от напряжения. Его глаза смотрели прямо на экран, на ту ровную линию, будто в надежде, что это глюк, ошибка, что она сейчас дрогнет. Что пик поднимется. Что звук вернётся. Но ничего не происходило. Изана поднялся с места. Медленно, без слов, как будто в трансе. Его лицо было непроницаемо. Ни страха, ни слёз. Только тень. Он подошёл ближе, встал рядом с койкой и долго смотрел на сестру. Молчаливо. Изнутри него поднималось что-то тёмное — не паника, нет. Злость. Боль, которую он не мог показать. Он коснулся её руки, холодевшей под его пальцами, и стиснул зубы, чтобы не выдохнуть хрипом. — Ты… не смеешь… — одними губами прошептал он, глядя на безжизненное лицо. Аппарат продолжал свой бесконечный, ровный писк. Писк, в котором растворялась надежда. Через минуту в палату с грохотом распахнулась дверь, словно весь воздух в комнате дрогнул. Внутрь ворвалась бригада врачей в белых халатах. Их лица были сосредоточены, отточенные действия не оставляли сомнений — началась борьба за жизнь. — У неё остановка сердца! — крикнул один из них, подбегая к кровати. Другой уже проверял пульс, наклоняясь к шее Мируми. — Пульса нет! Готовьте дефибриллятор! Заряд — 200! Холодный блеск аппарата отразился в глазах тех, кто ещё стоял у кровати. — Всем покинуть палату! Срочно! — громко потребовала медсестра, оборачиваясь к стоявшим в изумлении друзьям девушки. — Чёрт… — прорычал Баджи, сжав кулаки, но не двинулся. Эмма ахнула и прикрыла рот руками, слёзы моментально выступили на глазах. Дракен закусил губу до крови, взгляд метался между аппаратом и лицом девушки. Майки всё ещё стоял, наклонившись над Мируми. Его рука оставалась на её запястье, цепляясь за последние крупицы тепла. Он не хотел уходить. Не мог. — Майки… — тихо сказала Эмма, едва сдерживая дрожь. — Пожалуйста… Изана не двигался. Его взгляд был прикован к сестре, и даже когда медсестра дёрнула его за рукав, он не шелохнулся. — Скорее! Мы теряем её! — крикнул врач, оборачиваясь к ассистенту. — Разряд! — Ты не можешь умереть… — прошептал Майки, почти беззвучно. — Не сейчас… Наконец он отступил, шаг за шагом, как будто каждый сантиметр воздуха между ним и кроватью рвал его изнутри. Изана вышел последним. Но на пороге он остановился и бросил взгляд через плечо. Холодный, мрачный, будто в нём боролись боль и ярость. Дверь захлопнулась. За ней снова послышался приказ: — Разряд! Ещё раз! За дверью стояла гробовая тишина. Никто не произносил ни слова. Только из палаты доносился глухой, пронзительный писк кардиомонитора, чередующийся со звуками напряжённого женского голоса: — Заряд готов. Разряд! Слышался удар дефибриллятора — глухой хлопок электрического разряда, от которого у некоторых снаружи перехватывало дыхание. — Ничего… — еле слышно прошептала Эмма, вжавшись в плечо Дракена. Какучо стоял, уставившись в белую дверь, стиснув зубы до боли. Его пальцы дрожали, хотя лицо оставалось каменным. Он не мог позволить себе слабость — не сейчас. Не когда Мируми вот-вот исчезнет. Изана, стоявший чуть в стороне, казался замороженным. Его глаза были пустыми, мёртвыми, словно вместе с сердцем сестры остановилось и его собственное. Он не моргал, не дышал — только слушал. Каждый писк аппарата бил по его нервам как молот. Майки прислонился спиной к стене и опустил голову. Он всё ещё чувствовал её запястье в своей ладони. Тёплая. Но как долго ещё? — Пульса нет. Готовим второй разряд. 300. Быстро! — Пожалуйста… — впервые подал голос Чифую, только что подбежавший по коридору. Он резко остановился, глядя на всех. — Она не может умереть… — Разряд! Ещё один удар. Глухой звук, словно что-то внутри ломалось. Писк. Писк. Долгий писк. — Чёрт… — выдохнул Дракен, опуская голову. Все снова замерли. И тут… — Есть! Синусовый ритм возвращается! — громко сказал врач. У аппарата вновь замигала зелёная линия. Сердце билось. Майки поднял голову. Изана резко вдохнул, как будто только сейчас позволил себе дышать. Какучо сжал кулаки до хруста костей. Эмма разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. Она выжила. Но война внутри каждого из них — только начиналась. В палате царила глухая, удушливая тишина, нарушаемая только равномерным, мерным щелчком капельницы. За окном опустилась ночь — стекло тонуло в отражении уличных огней и тусклого лунного света. Лампа в углу палаты освещала бледные стены и безжизненные силуэты медицинского оборудования. Мируми лежала неподвижно, словно часть всего этого мёртвого пространства, пока её веки вдруг едва дрогнули. Медленно, с усилием, она открыла глаза. Всё перед ней плыло, словно кто-то покрыл реальность мутным стеклом. Белый потолок, тусклый свет — всё расплывалось, как в воде. Но спустя несколько секунд всё обрело чёткость. Сердце стучало глухо, будто за стеной. Глаза сфокусировались. Девушка молча уставилась в потолок, будто не веря, что вновь может видеть. Медленно повернула голову. Белоснежные простыни. Подключённая к вене игла. Трубка кислородной маски, лежащая на лице. Механический шум оборудования, стерильный запах антисептика. — Я… в больнице? — голос её был хриплым, едва слышным, как шелест бумаги. Слова сорвались с пересохших губ. У Мируми сжался живот. Паника подступила внезапно, как ком в горле. Это место. Этот запах. Эта безвольная слабость в теле. Она ненавидела больницы. Ненавидела их с самого детства. Ненавидела их за то, как они пахнут. За то, как из-под белых халатов выглядывает пустота. За то, что всегда, когда она здесь — это значит, что что-то в жизни разбилось. Медленно, с натугой, она приподнялась на локтях, ощущая, как тянутся швы внутри, как дрожит каждая мышца. Глубоко вдохнула — воздух слабо пах железом и чем-то искусственным. Оглядевшись по сторонам, она заметила никого. Никого. Ни души. Стены были немыми свидетелями её одиночества. Сняв с лица кислородную маску, она с ненавистью посмотрела на неё и откинула в сторону. Затем перевела взгляд на руку, в которой торчала игла капельницы. Белая кожа. Повязка. Кровь проступала под прозрачной лентой. Её взгляд стал холодным, отстранённым. — Хватит… — шепнула она себе и, не раздумывая, резко выдернула иглу. Боль была мгновенной — резкой, тянущей, но она даже не дрогнула. Кровь тонкой струйкой потекла. Она смотрела на неё, как на нечто далёкое, чужое. Как давно она в этом аду? Дни? Недели? Но больше всего в груди жгло не боль от раны, а воспоминание. Эмма. Крик. Вспышка. Удар. Пустота. Мируми закрыла глаза. Глубоко вдохнула. И вновь открыла. — Я должна встать… Я не останусь здесь… Мируми скинула с себя тонкое больничное одеяло — оно сползло бесшумно, как простыня с мёртвой плиты. Её тело, истощённое, бледное, словно бы не принадлежало ей. Она медленно опустила ноги на холодный пол. Ступни коснулись поверхности, и дрожь мгновенно прошла вверх по позвоночнику. Она попыталась сделать шаг… но ноги тут же предали её. — Что за хуйня…? — сорвалось с её губ, когда она рухнула на холодные плитки, больно ударившись боком. Пол казался ледяным, неуютным, враждебным. Сжав зубы, она подтянулась на локтях и ухватилась за кра й койки. Суставы пальцев побелели от усилия. Тело отказывалось слушаться, но воли хватило — дрожащими ногами она всё же поднялась. Сердце билось в висках. Перед глазами коротко замелькали чёрные пятна, но она выстояла. Как солдат после ранения. Как зверь, который не признает собственной слабости. Сделав медленные, нетвёрдые шаги, Мируми подошла к зеркалу, прикреплённому к высокой тумбе у стены. Тусклый свет отражался в его пыльной поверхности. Девушка остановилась, вглядываясь в собственное отражение. Она себя не узнала. Спутанные, словно выдранные, волосы торчали в разные стороны. Кожа была болезненно бледной, будто кто-то выкачал из неё всю кровь. Под глазами — глубокие, сине-чёрные круги, выдающие бессонные ночи и слишком много боли. На ней была стандартная больничная рубашка — длинная, белая, безразмерная. Как саван. Безличная, стерильная. И она чувствовала себя в ней не собой, а кем-то другим… сломанным, чужим. Мируми медленно опустила взгляд на свои руки. Запястья. Без бинтов. Глаза замерли. Шрамы. Тонкие, ровные, белесые полоски на бледной коже. Следы её прошлого, тщательно скрытые… теперь — обнажённые. Их видели. Кто-то знал. В груди что-то сжалось. Она отвела взгляд. Внутри всё вдруг стало холодным. Кто трогал меня? Кто решил, что может заглянуть туда, куда нельзя? Чувство уязвимости вспыхнуло, как пощёчина. Гнев и стыд перемешались в груди. Она ненавидела, когда её жалели. Ещё больше — когда её видели настоящую. Слабую. Уязвимую. Изуродованную. — Твари… — прошептала она еле слышно, и пальцы невольно сжались. Она больше не хотела быть той, кто лежит и ждёт, пока кто-то спасёт её. Она спасёт себя сама. Как всегда. Мируми сжала зубы, собирая остатки сил. Её шаги были неуверенными, но решительными. Она подошла к двери палаты и медленно нажала на ручку. Металл был холодным, как мёртвое тело. Скрип петель раздался громко, будто в ушах стояла звенящая тишина. Дверь открылась. Коридор. Пустой. Слишком пустой. Без медсестёр, без врачей, без носилок, без гомона и шагов. Белые стены и пол, тусклые лампы, мигающие над головой. Ни души. Мируми замерла в проёме, нахмурилась. Горло сжалось от странного ощущения, будто что-то не так. Слишком тихо. Даже для ночной больницы. Она сделала ещё несколько шагов, облокачиваясь на стену — её тело будто протестовало, но она не слушала. Подошла к стойке медсестёр — пусто. Ни бумаги, ни звука, ни мелькания экрана. Что, чёрт возьми, происходит?.. — Здесь есть кто-нибудь?! — громко крикнула она, голос её прозвучал глухо, отдалённо, как будто стены не желали откликаться. Ответа не было. Только пустота. Она оглянулась. Пульс в ушах стал громче. Страх поднимался медленно, но ощутимо. Не тот страх, когда тебе грозит опасность — а тот, первобытный, когда ты осознаёшь, что ты один… слишком один. Она сделала ещё шаг, подалась вперёд. Подошла к первой попавшейся двери — толкнула. Палата. Пустая. Идеально застеленная кровать. Ни признаков жизни. Закрыла. Открыла другую. Тоже пусто. Третья. Та же тишина. Та же стерильная пустота. Даже воздуха не чувствовалось. На четвёртой двери руки у неё дрогнули, но она всё равно дёрнула за ручку — и… снова никого. Пусто. Как будто все исчезли. Как будто она одна осталась в огромном, мёртвом здании. Мируми застыла. Сердце забилось сильнее. Холодный пот выступил на висках. Это сон?.. Галлюцинация?.. Или... я умерла? — Что за чёрт…? — прошептала она, отступая назад, прижимая руку к груди. Внезапно в коридоре что-то щёлкнуло — резкий звук лампы, замигавшей над дверью в конце длинного прохода. Одна. Красная. Мигающая лампа. Словно приглашение. Или предупреждение. Мируми медленно повернула голову в ту сторону. Пальцы её дрожали, но взгляд был холодный, цепкий. — Что это за больница…? — выдохнула она. Мируми шла по пустым коридорам с каменным лицом. Боль, усталость, тревога — всё смешалось в один глухой ком под рёбрами. Она открывала одну дверь за другой — палаты, санузлы, кладовые, манипуляционные. Ни одной живой души. Только холод, неоновый свет и запах антисептика, въевшийся в стены. Она спустилась в подвал. Там было темно. Неровно дыша, девушка нащупала выключатель. Щелчок — свет моргнул и зажёгся на секунду, после чего погас. И снова темнота. Её не пугал мрак, её пугало ощущение пустоты, которое словно наблюдало за ней из каждой щели. Внизу — никого. Только скрип собственных шагов и стук сердца. Она поднялась обратно. Пробежалась по всем этажам. Каждый кабинет — пуст. Даже камеры хранения пусты. Ни одного санитара. Ни одного врача. Ни стука каблуков по кафелю, ни шелеста бумаги, ни писка аппаратов. Словно кто-то стер всех людей резинкой. А здание осталось... как ловушка. Она поднялась на первый этаж, к главному входу. Подошла к большим стеклянным дверям и решительно дёрнула за ручку. Дверь не поддавалась. — Какого чёрта?.. — хрипло выдохнула она, дёргая сильнее. Щёлк. Скрежет. Но заперто. Мируми в бешенстве ударила ладонью по стеклу — оно дрогнуло, но не треснуло. Сердце глухо билось, в висках стучало. Она метнулась к другому выходу — чёрный ход. Металлическая дверь в конце служебного коридора. Тоже заперта. — Да вы издеваетесь... — прошипела она и с силой ударила по металлу. Звук отозвался глухим эхом. Мируми подбежала к окнам. Стала смотреть в них. Темно. Снаружи — улица. Асфальт. Деревья. Но ручек на окнах не было. Ни одной. Она опустила взгляд и заметила, что стёкла залиты сплошным слоем. Ни замков, ни створок. Словно их никогда не делали для открывания. Словно это не окна. А просто иллюзия выхода. Она отступила. В горле встал ком. Это не обычная больница… Я сплю?.. Я умерла?.. Меня заперли?.. — мысли бились в голове, как мотыльки о лампу. — Что это за место... и какого чёрта я здесь делаю одна?! — крикнула она, голос разлетелся эхом по пустым стенам. Но снова — ничего. Ни шагов. Ни голосов. Только мигнувший в коридоре свет и предательская тишина.