Тени прошлого

Утро наступило слишком быстро. Или, может быть, оно вообще не заканчивалось. Мируми не спала. Она просто лежала, не мигая, уставившись в потолок, словно надеялась найти в трещинах гипса ответы. На часах уже был первый час дня. Комната утопала в полумраке, солнечный свет лишь едва пробивался сквозь тяжёлые шторы, создавая густые полосы на полу. Пахло холодным воздухом, металлом и… тревогой. Медленно сев, она не зевнула, не потянулась — только опустила ноги на холодный пол, словно это был автоматический жест. Тишина в квартире была гнетущей. Даже Сайо не мяукал. Шаги по коридору были мягкими и бесшумными. Она не торопилась — будто каждая секунда была натянута, как струна, и могла оборваться. И когда она вышла в коридор, первое, что увидела — его. Изана стоял у входной двери, спиной к ней. Его длинные белоснежные волосы были аккуратно ложенные. На нём была красная форма «Поднебесья» — алый цвет вспыхивал на фоне тусклого освещения, как кровь на снегу. Он поправлял форму, движения были резкими, уверенными, почти грубыми. Он собирался уйти. Хотя до битвы оставалось ещё почти пять часов. — Уже уходишь? — голос Мируми раздался неожиданно даже для неё самой. Он прозвучал ровно, пусто. Как и всегда. Изана остановился. Не обернулся сразу. Его пальцы сжались, а затем он медленно опустил руки. — Я не люблю опаздывать, — отозвался он, с лёгкой усмешкой в голосе. — И мне нужно кое-что уладить заранее. Мируми смотрела на его спину. Такую знакомую, родную… и в то же время — отдалённую. Страшно отдалённую. Будто с каждым шагом он уходил куда-то, откуда уже не вернётся. Ни физически, ни душой. И вдруг, почти механически, она подошла ближе. Остановилась позади него, всего в нескольких сантиметрах. На миг медлила, а потом, впервые за долгое время, сделала то, чего не делала почти не с кем — обняла его сзади. Её тонкие руки сомкнулись на его груди. Грудь Изаны на секунду напряглась — он явно не ожидал. Он не шевелился. Просто стоял, позволяя ей быть рядом. — Не умирай, — произнесла она тихо, глядя куда-то в пространство, не осознавая, как много значат эти слова. Изана опустил голову. Его глаза были полны чего-то неясного — не печали, нет. Скорее, непрошеной боли. Той, которую он тщательно скрывал под маской надменности и силы. — Это не в моих планах, — коротко ответил он. Он развернулся, заставив её руки соскользнуть. Лицо его было спокойным, но взгляд — тяжёлым. Он не сказал ни слова, просто положил ладонь ей на макушку, сжал слегка. В те редкие дни, когда был по-настоящему братом. — Останься дома, — тихо сказал он. — Я всё улажу. И ушёл, оставив за собой пустоту и тихо хлопнувшую входную дверь. Мируми осталась стоять на месте. Та же прямая спина. Те же пустые глаза. Но внутри что-то сжималось всё сильнее. Сегодня был день икс. И кто-то может не вернуться.

***

Прошло несколько часов. Шесть вечера. Город будто замер. Воздух стал густым, будто перед бурей. Небо нависло тяжёлым серым куполом, от которого веяло тревогой, а слабый ветер гнал по улицам пыль и сухие листья. Мируми сидела на краю кровати, не шевелясь. Уже час, как её взгляд был прикован к одной точке на полу. Она не спала всю ночь. Да и разве это был сон? Скорее, безмолвное лежание, полное мыслей, страха и чего-то, что даже не имело имени. Изана ушёл. В своей алой форме Поднебесья. Как будто уходил на войну, уже зная, что обратного пути может не быть. Он велел остаться дома. "Не вмешивайся. Это не твоё." Но… как? Как она может просто сидеть и ждать, когда всё внутри кричит, что что-то случится? Она поднялась, медленно, будто каждое движение давалось с усилием. Натянула тёмно-серую кофту, натянула штаны. Ничего особенного. Одежда как броня — чтобы скрыть дрожащую неуверенность под кожей. На кухне стояла тишина. Пустая тарелка, чашка. В доме всё оставалось как было утром. Только она — уже нет. Что-то в ней сместилось. Надломилось. Она вышла в коридор, закрыла дверь и остановилась, держа ключи в руке. Пальцы побелели от напряжения. Плечи дрожали, но не от холода. Она сделала глубокий вдох и… шаг вперёд. Во дворе стоял её байк. Чёрный, блестящий, молча ждавший, как верный зверь. Она провела ладонью по сиденью, потом села. Металл был холодным, как и вечерний воздух. Завела. Рёв мотора прорезал улицу. Ветер в лицо. Волосы треплет. Город проносится мимо — безжизненные окна домов, редкие прохожие, машины. Но она не замечала ничего. Всё было размыто. Сердце стучало глухо, как барабан в пустом храме. В голове — тишина. Но перед глазами — одно лицо. Изана. Его глаза. Холодные, как лёд. Его голос. Отрешённый, чуть насмешливый. Его спина, уходящая прочь. И в этом холоде — её единственная привязанность. — …Изана… — прошептала она еле слышно. Не жалоба. Не зов. Словно напоминание самой себе, зачем она мчится туда, где может всё закончиться. Мируми крепче сжала руль. Она ехала не просто навстречу битве — она ехала навстречу выбору, которого не хотела. Майки… или брат. Но что, если ни того, ни другого не удастся спасти? И где-то в глубине груди зашевелился страх. Но она не позволила ему выбраться наружу. Её лицо оставалось пустым, как маска. Холодным. Решительным. Она не знала, что ждёт её на месте. Но знала одно: просто сидеть и ждать — не вариант. И вот она — здесь. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая улицы в оранжево-кровавые тона. Бой уже начался, но в воздухе стояла странная тишина — неестественная, тревожная. Только далёкий гул, звуки ударов, грохот тел, падающих на асфальт, и хриплое дыхание оставшихся на ногах. Мируми осторожно свернула за угол и затормозила. Байк проскользил почти беззвучно и замер в тени стены старого склада на окраине Токио. Здесь, среди заброшенных промзон, началась решающая битва между двумя бандами — Томаном и Поднебесьем. Её сердце сжалось. Она не заметно соскользнула с сиденья, оставив байк в тени. Никто её не увидел. Люди стояли кольцом. Измотанные, окровавленные, с разорванными рукавами и сбитыми кулаками. Кто-то держался за ребра, кто-то шатался от усталости, но никто не вмешивался. Все они теперь были зрителями, — свидетелями того, как сходятся два короля. В центре грязного асфальта, вымазанного в кровь и пыль, Изана и Майки вели свой бой. Их движения были быстрыми, почти нереальными — как танец, где каждое движение было пропитано ненавистью, прошлым и болью. Изана — в алом плаще Поднебесья, лицо его покрыто синяками, а губы искривлены в полуулыбке, от которой у неё внутри всё сжималось. Майки — мрачный, с опущенной головой и пустым взглядом, в котором не осталось ни одного лишнего чувства. Только решимость. Мируми двинулась вперёд, прячась в тени, пока не оказалась рядом с несколькими фигурами. Такемичи. Он едва держался на ногах. Всё лицо было разбито, веко опухло, губы покрыты засохшей кровью. Но он стоял. Рядом — Хината, державшая его за руку. Её глаза были красные от слёз, пальцы дрожали, но она не отходила от него ни на шаг. "Что она тут делает? Она не должна была это видеть…" С другой стороны стоял Дракен, молчаливый, как каменная статуя. Он смотрел на Майки, не моргая, как будто боялся упустить тот момент, когда всё… закончится. В его взгляде была боль, и понимание — слишком глубокое для подростка. Мируми подошла ближе. Один неверный шаг — пыль под ногами. Такемичи дернулся, медленно обернулся… и его лицо изменилось. — Мируми?!... Что т-ты тут делаешь?.. — голос сорвался, он звучал почти шёпотом, но в нём было удивление и тревога. Хината тоже обернулась, выдохнув сдавленно, а Дракен только слегка нахмурился. — Замолчи. — тихо бросила она, не сводя глаз с центра битвы. — Если увидят… будет хуже. Сердце стучало где-то в горле. Изана. Майки. Один — её брат. Второй… тот, кто поцеловал её всего пару дней назад, кто сказал, что будет ждать. Но сейчас оба были другими. Словно двое зверей, запертых в клетке ненависти. Мируми стояла молча, глядя в самую середину улицы, где кровь уже смешалась с грязью, а их судьбы — сплелись в неразрешимом узле. Дыхание стало медленным, почти болезненно сдержанным. Ни одно движение не ускользало от её взгляда — взгляд этот был прикован не к Майки, не к исходу, а только к одному человеку, чьё имя, казалось, пульсировало у неё в висках. Изана. Её брат. Легендарный Майки — Непобедимый Майки, — был теперь уже далеко не идеалом. Его тело покрывали ссадины, губа лопнула, а на щеке темнел синяк. Он тяжело дышал, но всё ещё стоял, крепко уперев ноги в землю. Его кулак дернулся — знаменитый удар пяткой, тот, что поверг не один десяток сильнейших бойцов… Но Изана — как будто ждал. Он не просто парировал удар — он остановил его, встретил с ледяной точностью и с той пугающей лёгкостью, которая всегда вызывала у Мируми тревожный озноб. А потом... ухмыльнулся. Уголки его губ дёрнулись вверх, глаза засверкали — взгляд был насмешливым, почти безжалостным. Он будто играл с ним. Изана что-то сказал — тихо, уверенно, с той манерной, ледяной снисходительностью, которую она знала слишком хорошо. Но что именно — девушка не слышала. Не хотела. Не могла. Шум крови в ушах заглушал всё, кроме грохота удара, когда Изана резко развернулся и врезал Майки кулаком в челюсть. Тот покачнулся, затем рухнул на асфальт с глухим, тяжёлым звуком. Весь Томан, вся Поднебесье — замерли. Время будто остановилось. Даже ветер притих. А Мируми… Она не шелохнулась. Её не волновали испуганные взгляды других бойцов. Не интересовало, как стиснул кулаки Такемичи, как Хината ахнула, как Дракен отшатнулся на шаг вперёд. Она смотрела только на Изану. Он стоял ровно, дышал чаще, но не тяжело. Он не выглядел победителем, не сиял от триумфа — только эта странная, почти пустая ухмылка и тень гнева в глазах. Как будто... ему было мало. Как будто внутри всё ещё не остыло. Мируми чувствовала, как дрожат пальцы. Грудная клетка будто стиснулась изнутри. Она не могла закричать. Не могла выбежать вперёд и остановить всё. Потому что знала — он не послушает. Сейчас он был уже не просто её братом. Сейчас он — король, окружённый жаждой власти, одиночеством и болью. И если Майки не встанет... Изана не останавливался. Его кулаки с глухим, тяжелым звуком врезались в тело Майки. Каждый удар — как отголосок накопленной ярости, каждой капли боли, каждой потери, что прожигала его изнутри. Майки не сопротивлялся. Просто стоял, принимая удар за ударом, будто сам считал себя достойным наказания. Мируми застыла. Она смотрела на эту картину, не дыша. Всё вокруг, шум толпы, стоны избитых, даже глухие выкрики — словно отступили. Остались только они. Двое. Короли на выжженной земле. — Эй, Майки! Ты серьёзно?! — выдохнул Изана с хриплой усмешкой, смахивая кровь с губ. Его взгляд был острым, словно нож. — Это и есть твоя непобедимость? Вот так ты собираешься защищать своих?! Он шагнул ближе, снова удар. — Я ж тебя убью, Майки! Такемичи сжал кулаки. Его сердце бешено колотилось, и он шагнул вперёд, не выдержав. — Я не могу... Я должен помочь... — прошептал он. Но в тот же миг рука Мируми легла на его запястье. Холодная, крепкая, как кандалы. Её голос прозвучал резко, будто нож по стеклу: — Не лезь. Он замер, глядя на неё. А она даже не обернулась. Её глаза не отрывались от Изаны. От брата, который сейчас казался чужим. — Ты же знаешь, — тихо добавила она, — его не остановить. Не сейчас. В её голосе звучала усталость, глубокая, как бездна. — Он не услышит. Даже меня. Он будет идти, пока не добьёт Майки. Пока не выпустит всё, что держал внутри. Пока не сделает больно так же, как когда-то было больно ему. Такемичи сжал зубы. Он чувствовал, как дрожит под пальцами рука Мируми. Но она не отступала. Стояла, словно статуя боли и безысходности. А на поле, между двумя армиями, Майки поднял голову. Его лицо было разбито, кровь стекала по подбородку. Он что-то сказал. Тихо. Слишком тихо, чтобы услышать. И вдруг — удар. Резкий, точный, в лицо Изаны. Следом — ногой в висок. Толпа ахнула. Изана пошатнулся. Казалось, он вот-вот рухнет. Но он остался стоять. Медленно выпрямился и ухмыльнулся. Так, как улыбаются только те, кто перестал чувствовать боль. Кто выжил там, где другие сломались. Его глаза сверкнули. — Вот оно, — выдохнул он. — Вот теперь ты настоящий, Майки. Мируми вздрогнула. Не от страха. От узнавания. В этом взгляде, в этой ухмылке, в этой безумной, рваной ярости она увидела себя. Ту, которую прятала. Ту, которая жила в её снах, когда она стирала кровь с рук, когда молчала ночами, сжимая зубы до боли. Она смотрела на брата — и видела зеркало. Он был ей. Она — им. Сломанные по-разному. Но одинаково одинокие в своей тьме. Они всё ещё сражались. Но теперь Изана был уже не тем, что минуту назад. Его движения стали рваными, дыхание — тяжёлым, с сипом в груди. Он стоял, слегка согнувшись, из носа тонкой струйкой текла кровь, губы были прикусаны до крови, а лицо — перекошено гневом и болью. Мируми смотрела, не мигая. Что-то в брате надломилось. Она это чувствовала. Вдруг Изана закричал — резко, пронзительно. Это был не крик угрозы или ярости. Это был крик боли. Как будто всё, что копилось в нём годами, прорвалось наружу, вырвалось изнутри и больше не поддавалось контролю. Он выхватил пистолет. Быстро. Механически. Будто это было давно запланировано. Будто так всё и должно было закончиться. Ствол дрожал в его руке, но был направлен прямо в лоб Майки. Мируми не дышала. Изана что-то говорил, его губы двигались, голос разрывал воздух, но она не слышала. Ни единого слова. Шум в ушах перекрывал всё — как водопад. А пальцы начали дрожать. Один за другим, незаметно, но настойчиво. Почему? Почему это чувство снова здесь?.. То самое… То липкое, тревожное, разрывающее изнутри ощущение, когда она тогда возвращалась домой. Пульс бился в горле, руки были ледяными, и всё тело знало: что-то не так. Она зашла… и всё закончилось. Юки. Райго. Тишина. И трупы, окровавленные и безжизненные. Это чувство — смерти, которое она несла в себе с тех пор. И оно сейчас вновь обвило её. Перед ней стоял Изана — с пистолетом в руках, с ненавистью в глазах. Перед ним — Майки, спокойный, будто выжидающий. Он не отступал. Не дрожал. Даже не пытался уклониться. Просто смотрел в глаза Изане — и принимал. Изана напряг палец на спусковом крючке. Мируми не могла закричать. Не могла двинуться. Всё тело было как в бетонной плите. Почему?! "Сделай что-то, встань, двигайся!.." — кричал голос внутри, но тело её не слушалось. Потому что… часть её боялась повторения. А часть — узнала себя в нём. В брате. И вдруг — движение. Какучо. Резкий, быстрый, отчаянный. Он вбежал сбоку и, не думая, выбил пистолет из руки Изаны. Тот отлетел в сторону, с глухим звуком ударившись о асфальт. — Изана! — голос Какучо дрожал от напряжения. — Прекрати! Мы уже проиграли! Изана отшатнулся, в глазах — шок. Будто его ударили по лицу. Он посмотрел на Какучо так, словно впервые увидел, что происходит. Но затем его лицо снова исказила злоба. — Ты… ты против меня?.. Они начали говорить. Быстро, громко. Какучо не уступал, стоял насмерть. Изана — весь кипел. Его губы дрожали, пальцы были сжаты в кулаки, и Мируми видела, как ярость выжигала его изнутри. А она всё ещё стояла. Замерла. Парализованная не страхом, а памятью. И бессилием. — Почему… я не могу пошевелиться?.. — прошептала она, сжав кулаки до боли. — Почему не могу остановить его?.. Даже если он оттолкнёт меня… даже если ударит… всё равно… я должна… И всё же не двигалась. Потому что в его лице, в этих сломанных чертах, искажённых злостью и отчаянием, она увидела себя. Ту, кем могла бы стать, если бы не выбралась из той бездны. И это убивало её больше всего. Изана кричал. Он почти сорвался с цепи — его голос срывался, рвал воздух, будто он в последней агонии доказывал свою правоту. Он что-то швырял в лицо Какучо — обиды, ярость, боль. Но Мируми больше не слышала слов. Они были как фон — гулкий, бессмысленный шум, потерянный в собственных мыслях. И вдруг — Выстрел. Глухой, короткий, как удар в грудную клетку. Пуля со свистом рассекла воздух и ударила в тело. Какучо. Он вздрогнул. Словно остановился. А затем — упал на колени, тяжело, как будто под ним вдруг исчезла опора. Мгновение — и алая кровь рванула из раны, растекаясь по ткани его формы. Капли попали на лицо Изаны — горячие, живые. Он замер, глядя на друга с расширенными зрачками. Руки дрожали. Губы дрожали. Всё в нём — дрожало. — Какучо… — сорвался с губ Изаны едва слышный шепот. Но Мируми уже не смотрела на него. Её взгляд метнулся в сторону, туда, откуда пришла смерть. И застыл. Кисаки Тетта. Стоял, как всегда — чуть поодаль, вне общей драмы, но с руками, замаранными кровью. Его пальцы всё ещё сжимали пистолет, лицо не выражало ни тени сожаления. Он просто стоял. Как будто всё шло по плану. Мируми остолбенела. — …Он здесь… — прошептала она. Холодок пробежал по позвоночнику. Не от страха — от осознания. Он с самого начала был рядом. Он тянул за ниточки. Он всегда был в тени, и она знала это. Она чувствовала. Подсознательно, нутром — ещё когда всё только начиналось. Ещё до этой ночи. Ещё до выстрела. Почему же она ничего не сделала?.. Стиснула зубы. Пальцы дрожали. Нет, теперь — от ярости. — Я позволила… — прошептала она, не отводя взгляда от Кисаки. — Я знала, и всё равно позволила… В груди всё закипало. Какучо — упавший. Изана — сломанный. Кисаки — хищник, стоящий над полем боя, где рушатся жизни. И всё происходило снова. Смерть. Боль. Бессилие. Она сжала кулаки. Сердце колотилось, как будто готовилось вырваться наружу. В голове уже не было сомнений. Всё, что было подавлено, всплыло. Какучо с трудом поднялся. Его ноги дрожали, будто в любой момент готовы были подломиться, но он всё равно встал. Губы плотно сжаты, лицо покрыто потом и кровью, плечо горело от боли — но он не отводил взгляда от Кисаки. Сделал шаг вперёд, шатаясь, как будто шёл сквозь воду. Один. Второй. И в тот же миг — Кисаки поднял пистолет. Его палец уверенно лег на курок, не дрогнув. Он был готов стрелять. Какучо понял это в ту же секунду — слишком поздно, чтобы увернуться, слишком близко, чтобы выжить. Но выстрелы всё равно прозвучали. Три. Хлоп — хлоп — хлоп. Глухо, быстро, почти без паузы. Тело, что стояло рядом с Какучо, резко дёрнулось и покачнулось. Какучо не сразу понял — это был не он. Его кто-то оттолкнул. Это был… Изана. Он встал между ним и смертью. Мгновение — и всё замерло. Кто-то закричал. Кто-то упал на колени. Мир словно перестал двигаться. А Мируми… Она стояла. Стояла и смотрела, как её брат медленно оседает на землю, будто его ноги перестали подчиняться. Он упал — не с грохотом, а как-то мягко, почти бесшумно. Лицо бледное, губы приоткрыты, глаза полузакрыты, а из груди растекается тёплая, тёмная кровь. Фиолетовые глаза Мируми расширились. Ноги — словно вросли в землю. Она не могла дышать. Не могла говорить. Даже не могла заплакать. Нет… Нет. Только не он. Всё внутри неё сжалось в точку. Боль, которую невозможно было выразить словами, пронзила её насквозь. Она чувствовала, как начинает трястись — не от холода, а от ужаса, беспомощности, боли, такой глубокой, что её хотелось вырвать из груди ногтями. Почему он? Он лежал на спине, глаза открыты, губы шевелились. Он что-то говорил. Кому? Какучо? Или… ей? Но Мируми не слышала. Она не могла слышать. Словно весь мир отдалился, заглушённый, размытый, неважный. Она только смотрела. Смотрела, как уходит брат, которого она так долго пыталась вернуть. Которого ненавидела за всё… и которого любила больше жизни. Рядом с ним на рухнул Какучо, прижимаясь к нему, что-то крича, умоляя остаться. А Мируми не двигалась. Даже не шелохнулась. Она стояла, как мраморная статуя, как тень самого себя. Тело дрожало всё сильнее, и с каждым ударом сердца боль разрывала её изнутри. Она не могла выдавить ни звука. Даже имя. Только тишина — и ужас осознания, что её брат умирает. И она ничего не может сделать.