Тени прошлого

Ноги Мируми сами повели её вперёд — шаг, ещё шаг, и ещё… будто она шла сквозь вязкий сон, в котором каждая секунда растягивалась в вечность. Её тело уже не слушалось, мир вокруг — как под водой. Звук утих, всё было как в вакууме: только сердце глухо билось в груди и с каждой секундой казалось, что оно вот-вот остановится. Она подошла к нему… к брату. Её ноги подкосились, и она рухнула на колени рядом, прямо в лужу крови, смешавшейся с пылью асфальта. Не почувствовала боли, когда колени ударились об землю — всё в ней онемело. Кроме одного. Слёзы. Горячие, искренние, почти болезненные слёзы, которые хлынули из её глаз, как прорвавшаяся плотина. Она не плакала столько лет… Последний раз — тогда, в том доме, где царила мёртвая тишина, нарушаемая только хрустом стекла под ногами и её собственным сдавленным дыханием. Там, где лежали Юки и Райго, безжизненные, холодные. После этого день за днём она училась быть сильной. Без эмоций. Без слабости. Без слёз. Но сейчас… Сейчас перед ней лежал Изана — её брат, её единственный смысл, её сломанный, мрачный, но родной человек, в груди которого зияли три тёмные раны. — Изана… — прошептала она, хрипло, срываясь на дыхание. Он едва приоткрыл глаза. С трудом. Взгляд был мутным, затуманенным, но когда он увидел её, уголки его губ чуть дрогнули. Он всегда замечал её, даже если делал вид, что нет. Он видел, как она стояла у Такемичи, как смотрела. Он знал, что она здесь — и, конечно, она пришла, несмотря на всё. Он просил её остаться дома. А она всё равно пришла. Такая же упрямая, как и он сам. — Ты… — её голос дрогнул, пересох, губы предательски дрожали. — Ты ведь сказал… что смерть не входит в твои планы… помнишь?.. ты… ты же обещал… что не умрёшь… Изана смотрел на неё. Говорить было тяжело, каждая попытка — как гвоздь в лёгкие, как острый камень в горле. Но он заставил себя — потому что должен был. — Ты… всё такая же упрямая… — прохрипел он, с трудом сглатывая кровь. — Мируми… Он произнёс её имя, будто оно было его последним спасением. Будто сам себе хотел напомнить, ради чего всё делал. Для него она стала всем. Он не умел это показать — не знал как. Его чувства были закопаны под слоями боли, злости, одиночества. После того как он узнал, что Шиничиро не его брат, что всё, на чём держалась его жизнь, — ложь… он сломался. От этого мира, от всех. Но потом появилась она. Мируми. Его настоящая сестра. Кровь от крови. Та, в чьих глазах он увидел себя. Ту, за кого он мог умереть… и, кажется, только так и мог показать, как сильно её любит. — Я… не знал, как жить… — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — Всё это время. Но когда ты… когда ты оказалась рядом… я… снова почувствовал… хоть что-то. Он закашлялся, на губах появилась кровь, но он продолжал. — Я не был… хорошим братом. Я не умею любить… я просто… хотел, чтобы ты выжила. Хоть кто-то из нас… выжил… Мируми тряслась. Цеплялась за его руку, сжимала её дрожащими пальцами, будто могла удержать его здесь, не дать ему уйти. — Не говори так… прошу… пожалуйста… — её голос стал почти беззвучным, — Я не хочу… оставаться одна… не ты… не сейчас… Лоб его стал холоднее. Дыхание — всё реже. — Ты сильная… — еле слышно. — Сильнее, чем я. Живи… за нас обоих… сестрёнка… И с этими словами его тело расслабилось. Мируми замерла. Ни одного звука. Ни одного вдоха. Она держала его за руку, смотрела на его лицо… И всё. Больше ничего не было. Изана больше не шевелился. Глаза, некогда наполненные тяжестью, болью и молчаливой заботой, остались открытыми… но теперь в них не было ничего. Ни гнева. Ни боли. Ни тепла. Лишь пустота. Глухая, бездонная тьма. Мируми всё ещё держала его руку. Холодную. Всё более чужую. — Братик?… — голос её был тихим, почти шепотом, как будто она боялась разбудить его. Или — наоборот — надеялась, что он просто заснул. Но он не двигался. — Изана?… — её голос задрожал. Слёзы всё ещё катились по щекам, но теперь они уже не текли — они жгли, обжигали кожу. Сердце сжималось. Слишком сильно. Слишком остро. — Не молчи… пожалуйста… скажи что-нибудь… Никакого ответа. Пустое лицо. Мёртвый взгляд. Больше не будет укоризненных хмурых глаз, не будет тяжёлых, небрежных слов, не будет его руки, вытаскивающей её из постели, не будет его шагов за спиной, когда она слишком долго задерживается. Он больше никогда не скажет ей: «Не будь глупой», и не посмотрит на неё так, будто в этом мире осталась хоть одна вещь, которую он по-настоящему хотел защитить. — Изана… — голос её стал громче, сломаннее. В нём было всё — страх, отчаяние, гнев, непонимание. Он не мог умереть. Он не имел права. Это был единственный человек, ради которого она всё ещё жила. Ради которого боролась. Ради которого выживала тогда, в аду своего прошлого. Он был её якорем, её болью, её спасением. Единственный, кто знал, какой она была на самом деле. И теперь… его нет. Она опустилась ниже, почти рухнув грудью на его холодное тело. Обняла, сжала, будто могла передать ему своё тепло, вернуть жизнь. Её руки дрожали, тело тряслось в истерике, как в лихорадке. Слёзы падали на его лицо, и она не вытирала их — пусть он почувствует хоть что-то… хоть так. Никто не приближался. Ни один звук не прорывал это молчание. Всё замерло. Время застыло. И вдруг… Пронзительный, отчаянный, разрывающий крик. Крик, в котором не было слов — только боль. Такой громкий, такой сырой, такой настоящий, что воздух будто дрогнул. Мируми закричала. Громко. Безудержно. Жестоко. Крик, который прошёл сквозь всех, как лезвие. До самых костей. До самых сердец. Этот крик был не просто криком утраты. Это был звук, с которым рушится внутренний мир. С которым умирает всё, что держало тебя на этом свете. Все, кто был рядом, замерли. Даже Кисаки. Именно в этот момент, в этом крике, умерла часть Мируми. Та, которая знала тепло. Та, что верила, что семья — это защита. Та, что надеялась. Мируми не знала, сколько времени прошло. Она сидела, сжавшись, прижавшись к телу брата, будто пыталась удержать его здесь, в этом мире, силой своей любви, своей боли. Время будто растворилось — стало вязким, чужим, бессмысленным. Её ладони больше не чувствовали тепла. Пальцы были в крови — в его крови. И она ничего не делала. Просто сидела. Просто держала его, как когда-то в детстве он держал её за руку, когда она боялась темноты. Для неё это была вечность. Самая страшная, самая ненавистная вечность. Вечность без него. Мир за пределами этой безмолвной скорби начал медленно возвращаться. Сначала — гул в ушах. Потом — тяжесть в груди. Затем — пульс, болезненно отдающийся в висках. А после — вспышка. Как будто в сердце вонзили раскалённый клинок. Ненависть. Огненная, обжигающая, липкая, как яд. Она вдруг почувствовала, как по венам прошёл ток. Не жизнь — нет. Злость. Чистая, первобытная, невыносимая. Гнев разрастался внутри, как буря, заполняя пустоту, в которую её только что бросила смерть. Кисаки. Он. Это он. Он нажал на курок. Это его выбор забрал её брата. Медленно, с напряжением, словно каждая мышца её тела сопротивлялась, Мируми подняла голову. Тонкая дрожь всё ещё сотрясала плечи. Волосы прилипли к влажному от слёз лицу. Фиолетовые глаза, теперь тусклые, полные тьмы и боли, поднялись и уставились прямо на него. Кисаки стоял неподалёку. И впервые в его лице появилось замешательство. Не страх — нет, но нечто похожее на неловкость. Словно он осознал, что что-то пошло не по плану. Он смотрел на неё. А она — на него. Сквозь. Холодно. Пусто. Бесконечно мёртво. — Ты… — голос Мируми был почти шёпотом, но в этой тишине он резал слух как нож. — Ты его убил. Она не закричала. Не кинулась на него. Не зарыдала. Но именно от этого Кисаки сделался на полшага меньше. Медленно отступил назад. В её взгляде было нечто, что не поддавалось логике. Нечто, от чего даже демоны, пожалуй, отвели бы взгляд. Она не плакала больше. Слёзы высохли. Сердце — тоже. Осталась лишь одна мысль, выжженная на обугленных остатках души: Он должен заплатить. Злость. Всё тело гудело от неё, словно в венах больше не кровь — огонь. Мируми ничего не слышала, кроме грохота собственного сердца, похожего на военный барабан, отбивающий ритм мести. Разум плыл в пелене красного тумана. В груди бушевал ураган. Она больше не чувствовала ни боли, ни страха — только жажду расплаты. Он должен умереть. Он. В этот момент в тишине раздался гул мотора. Резкий, грязный звук байка, вырвавшийся как хищник из темноты. В следующее мгновение появился Ханма. Улыбка на его лице была той же — дьявольской. Он резко притормозил, наклонился, схватил Кисаки за шиворот и затащил его на байк. Меньше секунды — и они исчезли, растворились в уличной темноте, унося с собой её цель, её гнев, её месть. Мируми осталась стоять в крови, с дрожащими руками, мёртвым сердцем и взглядом, в котором не осталось ничего человеческого. Она даже не побежала за ними. Не закричала. Просто развернулась. Пошла. Шаг за шагом, по мёртвой земле, прямиком к своему байку. Её движения были странно плавными, почти механическими. Как будто её тело больше не принадлежало ей — только гневу. Слёзы давно высохли, но дрожь осталась. Гнев внутри продолжал пульсировать. Как яд. Майки сделал шаг к ней, вырвался из ступора. Он видел, как она идёт, как дышит, как в ней больше нет Мируми — осталась лишь пустая скорлупа, наполненная жаждой смерти. — Мируми, прекрати! — выкрикнул он, перехватив её за плечо, стараясь хоть как-то остановить. Она замерла. Медленно повернулась. И он замер сам. Перед ним стояла та же девушка, но в её глазах больше не было ничего живого. Фиолетовые глаза — теперь были пустыми, холодными, как застывшее море. Но в их глубине сверкала ярость. Чёрная, бесконечная ярость. — Не трогай меня, — выдохнула она хрипло, глухо, отталкивая его прочь, почти не касаясь. Её голос был словно нож, проведённый по стеклу. Майки сделал шаг назад. Он понял. Сейчас она была не та, с кем можно спорить. Не та, кого можно остановить. Мируми села на байк. Металл был холодный, но ей было всё равно. Двигатель взревел, отражая её внутреннюю бурю. Колёса взвизгнули по асфальту. И она сорвалась с места, в ночь, в тьму, в погоню. Она больше не была просто Мируми. Теперь она была местью. Глаза Мируми не моргали. Она видела только одно — его. Кисаки. Он оборачивался через плечо, его лицо искажено страхом. Настоящим. Тем, что приходит не от боли, а от осознания: за тобой идёт смерть. И у неё — фиолетовые глаза. Мируми стиснула зубы. Пальцы намертво сжали руль. Мотор её байка взвыл, как зверь, почуявший добычу. Она вдавила газ сильнее, и мрак ночной улицы отступал под натиском её скорости. «Ты не убежишь. Никто не спасёт тебя. Ты сам подписал себе приговор.» Ханма вёл байк, петляя, как мог, стараясь уйти от преследования. Но Мируми не отставала. Она догоняла. Быстрее. Быстрее. Тени проносились мимо, небо стало размытым, будто сама реальность больше не могла выдержать этого напряжения. В какой-то момент она поняла: сейчас. Резким движением она пошла на обгон. Сердце не билось — оно молчало. Мируми резко развернула руль и подставила мотоцикл Ханме наперерез. В следующее мгновение — удар. Металл грохнул о металл, искры брызнули в ночи, и все трое — она, Ханма, Кисаки — отлетели в стороны, как куклы, выброшенные на асфальт. Боль разрезала воздух. Ханма прокатился по земле, вскрикнув, рука подломилась под ним. Кисаки ударился об бордюр, закашлялся от боли, кровь хлынула из рассечённой губы. Он пытался подняться, но ноги не слушались. А Мируми… Она встала. Тихо. Медленно. Как будто поднималась не с земли, а из самой преисподней. Сломанные кости болели, тело горело, но она не чувствовала ничего. Ни боли. Ни усталости. Ни сомнений. Она шла, шатаясь, но с каждым шагом — увереннее. Её взгляд был пуст. Словно она уже перешла грань, за которой больше нет человечности. Кисаки смотрел на неё, и его глаза расширялись всё больше. Он пытался отползти. Пытался что-то сказать — оправдаться, отговорить, выкрикнуть «это ошибка!» — но голос застрял в горле. Потому что перед ним стояла не просто девушка. Перед ним стояла смерть. Его смерть. Мируми остановилась. Всего в двух шагах. Сверху вниз посмотрела на него. Медленно наклонилась. — Ты... — голос был тихий, словно шелест холодного ветра. — Ты убил его. Кисаки дышал судорожно. Он молчал, прижатый к асфальту своей же трусостью. — Мой брат… — продолжила она, губы дрожали, но голос становился всё холоднее. — Единственный, кто у меня был. Единственный, кто знал, каково это — жить после ада. И ты… его… убил. Она стояла перед ним, недвижимая, словно статуя, вытесанная из самой боли. Мёртвые глаза без проблеска света впивались в Кисаки, как иглы, — в них кипела бездонная ненависть, чёрная, сырая, вязкая, как болотная вода. Он чувствовал, как этот взгляд пронизывает его насквозь, раздирает изнутри. Мируми была будто неживая. Ни один мускул на лице не дёрнулся. Ни звука. Только дыхание, хриплое, будто из её лёгких выходил не воздух, а пепел. Она не дрожала — весь страх, вся боль, вся душа давно уже выгорели. И вдруг — удар по голове. Резкий, звонкий, как удар по железу. Тело чуть качнулось, но она не упала. Она просто медленно повернула голову вбок, будто сломанный манекен. Ханма. Улыбка на лице, металлическая труба в руке. — Эй-эй, детка, успокойся, давай про... Он не успел закончить. В один миг она оказалась перед ним. Ни предупреждения, ни звука — только стремительное движение, как будто тень сдвинулась со своего места. Удар ногой — быстрый, жёсткий, выверенный. Прямо в висок. Ханма выронил трубу и рухнул на землю, как сломанная кукла, без сознания. Его улыбка осталась на лице — жуткая, искривлённая. Мируми даже не посмотрела вниз. Она не дышала — казалось, воздух вокруг неё вымер. Она медленно повернула голову обратно на Кисаки. Тот отшатнулся на шаг назад. Пистолет в руках дрожал. Пальцы соскальзывали с курка. — Не... не подходи… — прохрипел он, глядя в её глаза, как в бездну. — Я... я тебя застрелю... Он больше не видел перед собой человека. Он видел что-то другое. Что-то чужое. Как будто сама смерть приняла облик девушки. Её кожа казалась бледнее обычного, глаза — почти светящимися в тени, зрачки расширены. Волосы, растрёпанные, облепляли лицо, как паутина. Весь облик Мируми источал тишину и мрак. Она шла, как будто её ноги не касались земли. Ледяной ветер прошёлся по спине Кисаки, он едва не выронил пистолет. — Ты убил его, — голос был тихим, но звенел, как лезвие. — Ты забрал у меня всё. Кисаки судорожно вздохнул, прижав оружие крепче. — Стой! — взвизгнул он. — Не подходи! Я выстрелю! — Стреляй, — прошептала она. — Только знай: после этого я всё равно встану. Кисаки больше не мог дышать. Его грудь судорожно вздымалась, лоб покрылся холодным потом. Мируми сделала ещё шаг. И ещё. В каждом её движении было нечто нереальное, ломающее привычную реальность. Она больше не была Мируми. Она была той, что пришла забрать долг. Той, кого не остановит пуля. Она шла, залитая кровью — не своей, его кровью. Кровью брата, который больше не откроет глаза, не произнесёт её имя. Эта кровь — символ того, что у неё отобрали всё. И она шла, чтобы вернуть это… хотя бы через месть. Кровь Изаны запеклась на её щеках, слиплась в волосах, оставила тёмные пятна на одежде, будто отметины проклятия. Мируми шагала вперёд, как будто каждое движение делалось не мышцами, а силой воли, от которой трескалась сама реальность. Кисаки пятился. — Чёрт... — прошептал он и дёрнулся, вскинув пистолет. Пуля прошила её плечо. Тело дёрнулось, но не остановилось. Она даже не вздрогнула. Кровь медленно стекала по руке, пропитывая ткань. Но Мируми шла. Глаза её были пусты. В этой пустоте тонуло всё — страх, боль, разум. Кисаки снова дёрнул курок, но — щелчок. Пусто. — Чёрт, чёрт, ЧЁРТ! — завизжал он, отчаянно пытаясь вытащить запасной магазин, но не успел. Резко. Без предупреждения. Её рука метнулась вперёд, как хлыст, и с мёртвой точностью схватила его запястье. Пальцы стиснулись до хруста. Костяшки побелели. Кисаки завизжал. — Пусти!! Пусти, больно! — захлёбываясь в панике, он забился, словно пойманная крыса. Но она не слышала его. Или не хотела слышать. Медленно, с методичной жестокостью, она начала выворачивать его руку. Сухожилия напряглись, хрустели кости. Кисаки завопил, будто из него вырывали душу. — Нееет! Стой!! Мируми, НЕЕЕЕЕТ!! Пистолет выпал из его пальцев, упал на землю с глухим стуком. Она не смотрела на него как на человека. Он был ничто. Просто та, чья смерть была необходима. — Ты убил его… — её голос был еле слышен, но в этой тишине звенел, как последний звон перед казнью. — За это ты заплатишь. Кисаки попытался отстраниться, но её хватка не отпускала. Он хрипел, его ноги скользили по земле. — Пожалуйста… я не хотел… это не должно было так... Я... Я просто... Но Мируми уже не было рядом. Была тьма в её теле, рвущаяся наружу, из глубины, где копилась слишком долго. Она подняла голову. Глаза — те же фиолетовые, но теперь в них горел холодный свет, от которого хотелось бежать, куда угодно, лишь бы не встретиться с ним вновь. Она отпустила его руку. Но только чтобы ударить. Мируми ударила Кисаки в лицо — резко, без предупреждения. Он отшатнулся, зашатался, потеряв равновесие, и упал на спину. Земля глухо приняла его падение. Она на секунду застыла — как зверь, что выслеживал жертву — а потом подошла и села на него сверху, прижимая его к земле коленями, заперев в безвыходной ловушке. Он дёрнулся, пытаясь оттолкнуть её, но она вцепилась одной рукой в его шею, сжимая всё сильнее, пока его гортань не начала издавать хрип, а глаза не полезли из орбит. — Ты убил его... — выдохнула она почти шепотом, как проклятие, словно слова сами душили её изнутри. А затем — удар. Кулак с силой врезался в лицо Кисаки. Затем второй. Он заорал, но вскрик оборвался, когда нос пошёл хрустом. Кровь брызнула, попала ей на лицо. Мируми не сморгнула. Она даже не дышала — просто била. Била. Била. Била. Каждый удар сопровождался хлюпающим звуком мяса, разбивающегося о кость. Под кожей её костяшек лопались сосуды. Кровь — чужая и своя — стекала по запястью, стекая по локтю, капая с неё, как дождевая вода с карниза. Но она не чувствовала боли. Не чувствовала ничего. Только тупую, безграничную ярость, разлившуюся внутри, как яд. Каждый хрип Кисаки был ей как масло в огонь. — Ты забрал его у меня... — Она больше не говорила это ему. Она говорила это в пустоту, в небо, в черноту внутри себя. — Ты забрал его. Единственного, кто любил меня. Кто остался... И снова удар. Щека Кисаки уже не двигалась. Лицо его превратилось в окровавленную маску, которую не узнать. Он даже не сопротивлялся — не мог. Мируми вжимала его в землю, и только по едва подрагивающим пальцам было видно: он всё ещё жив. Но она не остановилась. Тьма охватила её. Та самая, из которой рождаются чудовища. Она слышала, как сердце стучит в висках — как барабан. Глухо. Зло. Ритмично. Чёрный импульс гремел в её голове, перекрывая всё. Он говорил: ещё. ещё. ещё. Когда она, наконец, оторвала руки от его лица, её ладони дрожали, покрытые слоем слизи и крови. Пальцы не разгибались. Под ногтями застряли куски кожи. А лицо под ней... Это уже не было лицо Кисаки. Просто раздавленный, окровавленный череп. Мируми опустила голову, тяжело дыша, кровь медленно капала с её подбородка. Она слышала... тишину. Глубокую, давящую. Мёртвую. Но внутри неё всё ещё гремело эхо боли. Мируми стояла над изуродованным телом Кисаки. Его лицо больше не напоминало человеческое — лишь кровавое месиво, в котором еле угадывались остатки черт. Её дыхание было тяжёлым, неровным, грудь ходила ходуном, но не от усталости — от гнева, что всё ещё бурлил в ней, как кипящее масло. Кровь стекала с её пальцев, капала на землю. Она была вся в ней — на лице, на шее, на одежде. Багровые разводы покрывали кожу, и при тусклом свете начинали казаться почти чёрными. Волосы прилипли ко лбу, лицо стало похожим на маску — не лица, а ужаса. И вдруг — шаги. Кто-то бежал. Голос. — Мируми! — выдохнул Майки. Она медленно обернулась. На краю улицы, на фоне затухающего света, стояли Майки, Такемичи и Хината. Они замерли, как вкопанные. Их взгляды упали на то, что осталось от Кисаки… и на неё. Мируми встретилась с ними взглядом — её глаза были мёртвы. Бездонные. В них не было боли — только чёрная пустота, а под ней — жгучая, сжимающая грудь злость. Ужас в глазах Хинаты был почти физически ощутим. Она закрыла рот рукой и закричала, резко и пронзительно, как будто хотела этим звуком стереть увиденное. Майки шагнул ближе, но не решился подойти. Он видел, что Мируми сейчас — как волк, что вгрызся в плоть и теперь не знает, кто враг, а кто — нет. Но Мируми уже смотрела не на него. Она смотрела на Такемичи. И в этот момент всё в ней напряглось. Глаза сузились. Плечи дрогнули. Губы приоткрылись, и голос вырвался почти шёпотом, но каждый слог в нём был как нож: — Ты... соврал. Такемичи вздрогнул. — Мируми... я... Он хотел оправдаться, но не знал, как. Все слова застряли в горле, потому что он сам не верил, что всё зашло так далеко. Что она теперь такая. Что он не смог спасти Изану. Она сделала к нему шаг. Медленный. Тяжёлый. Кровь с её одежды капала на асфальт, оставляя след. — Ты сказал... что ушёл в будущее... что всё исправишь... — её голос стал ниже, дрожал, но от злости, не от боли. — Ты клялся. А мой брат... умер. Он умер. И ты позволил этому случиться. Такемичи не знал, что сказать. Он видел: она сломалась. Прямо на глазах. И то, что раньше было Мируми, теперь стало тенью, которая не прощает. Майки медленно протянул руку: — Мируми… хватит. Ты не такая… Но она даже не посмотрела на него. Сделала ещё один шаг к Такемичи. — Ты знал, что всё повторится. Ты знал… — её голос стал срывающимся, дыхание рвалось. — Но ты оставил всё так. И теперь Изаны нет. НЕТ! Она закричала, но это уже не был крик человека — это был вопль души, вырванный с мясом, голос боли и ярости, который эхом разлетелся по улицам, пугая даже небо над ними. Первый удар — в лицо. Такемичи не успел даже вздохнуть. Кулак Мируми резко, без предупреждения, врезался ему в скулу, заставив голову резко дёрнуться в сторону. За ним последовал второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Словно вся ярость, боль и отчаяние, копившиеся годами — теперь рвались наружу сквозь её кулаки. — Ты должен был умереть, не Изана... — прошептала она, как приговор. Такемичи захрипел, кровь брызнула из его носа, он сполз на колени, но Мируми не остановилась. Она била, не чувствуя ни сопротивления, ни боли. Её сердце стучало глухо и гулко, словно в пустом коридоре. В голове — пепел и хаос. Хината бросилась к ним, отчаянно закричав: — Мируми, пожалуйста, остановись! Он не виноват!.. Но она только повернулась к девушке, и в следующее мгновение… удар. Кулак влетел в щёку Хинаты с глухим звуком. Та отлетела в сторону, рухнув на землю. Её глаза распахнулись от боли и шока, а по щекам побежали слёзы — от страха, боли и... предательства. Мируми даже не посмотрела на неё. Словно ударила не человека, а воздух. Словно Хината не существовала. Майки стоял, вцепившись пальцами в рукав куртки. Его взгляд метался между избитым Такемичи, плачущей Хинатой и... ею. Мируми. Вся в крови. Чужой крови. Взъерошенные белые волосы, измазанные в грязи и красных разводах. На лице — маска ярости, и в глазах не было больше пустоты. Только чистая, обжигающая ненависть. Она больше не была холодной. Она горела. — Хватит! — Майки сорвался, подбежал и схватил её за плечи, резко оттаскивая от Такемичи. Он хотел остановить её, хотел защитить других, хотел защитить и её — от самой себя. Но как только её глаза встретились с его… Он замер. Фиолетовые зрачки полыхнули. Не холодом — презрением. Словно он был не спасением, не другом, не тем, кто годами терпел её молчание, ждал ответа, надеялся… А пустотой. — Не трогай меня. — прошипела она с таким омерзением, что его сердце как будто разорвали пальцами. Майки отступил. Потрясённый. Он всегда видел в ней молчаливую бездну и пытался осветить её. Но теперь понял — он лишь смотрел в пепел. И вся эта безмолвная тишина, все её молчания, взгляды, холодность — не были хрупкостью. Это была жестокость, что спала. И теперь она проснулась. Мируми снова нависла над Такемичи. Тот едва держался в сознании, его лицо уже распухло от ударов, кровь стекала по подбородку, а губы дергались, не в силах сформировать ни слова. Но она не собиралась останавливаться. Хлёсткий удар — в висок. Ещё один — в челюсть. Звук, похожий на хруст ломаемого дерева. Такемичи не закричал. Он просто исчез в себе. Потерянный. Сломанный. Майки стоял в оцепенении. Он смотрел, как Мируми превращается в чудовище, вылепленное из боли, крови и ярости. Ещё немного — и её брат станет не единственной жертвой. Он выдохнул, сжав зубы. — Прости. Удар пришёл быстро. Чёткий. В висок. Мируми отшатнулась, её голова дёрнулась в сторону. Рывок воздуха в лёгкие — и она замерла. Такемичи упал, как тряпичная кукла, его лицо было неузнаваемо. А она, дрожа, медленно обернулась к Майки. Их взгляды встретились. В ней не было сломленности. Ни растерянности. Только неподдельная ярость, глубже, чем человеческое. Словно сама смерть взглянула на него из-под белых прядей, с маской заляпанной кровью. И прежде чем он успел заговорить — удар. Сильный, быстрый, как выстрел. Майки не успел ни уклониться, ни понять. Кулак Мируми врезался ему в лицо с такой яростью, что его откинуло назад. Он упал на землю, не веря в происходящее. Голова звенела, мир пошатнулся, но боль была вторична. Главное — её глаза. Такие, каких он никогда раньше не видел. Это была не Мируми. Это была пустота, в которой погиб весь свет. И если он сейчас не остановит её — она не просто убьёт кого-то. Она сотрёт себя. Майки медленно поднялся на локтях, глядя на неё. — Мируми... — прошептал он сдавленно, не зная, кого зовёт — ту, кого он знал, или ту, кто теперь стояла перед ним в кофте рубашке, пропитанной кровью, как саваном.