Тени прошлого

Мируми застыла. Словно весь мир вокруг рухнул в бездну — и она стояла на её краю. Глаза были открыты, но видели не то, что перед ней, а то, что больше никогда не вернётся. Перед ней… появился он. Изана. Живой. С тем холодным, настойчивым взглядом, каким только он умел смотреть. Он не улыбался — он никогда не улыбался просто так. Но в этом взгляде был смысл. Смысл её жизни. Он смотрел на неё, как тогда, когда она была сломанной, истерзанной — и только его руки держали её от падения. Но видение дрогнуло. И вот он — мертв. Лёд под кожей. Безжизненные глаза. И голос — лишь отголосок внутри неё: «Ты должна жить.....за нас двоих.... сестрёнка...» Слёзы хлынули вновь. Не отчаянные, а тихие, глубокие, такие, что жгли кожу. Ноги сами повели её назад. Назад — к нему. Даже если от него осталась только оболочка.

***

Когда она вернулась — вокруг всё было застывшим молчанием. Люди… десятки людей, Томан, Поднебесья — все стояли, расступаясь, будто она была не человеком, а призраком, пропитанным кровью и смертью. Они смотрели на неё — с ужасом. С непониманием. Некоторые — с болью. Другие — с сожалением. Но она не смотрела ни на кого. Только на него. На тело Изаны, что лежало, как спящий, которого никто не осмеливался разбудить. А рядом — Какучё. Он держал руку Изаны, крепко, до последнего. Мируми медленно опустилась на колени. Словно сломалась. Словно позвоночник не выдержал веса реальности. И беззвучно, со всей той безмерной нежностью, что осталась в её разбитом сердце, она обняла Изану, уткнувшись лицом в его грудь. Грудь, которая больше не поднималась. — Братик… — выдохнула она почти неслышно, как молитву. — Прости меня… я не смогла… Тишина. Среди крови. Смерти. И тех, кто так и не понял, что именно умерло вместе с ним. Прошло какое-то время — никто точно не знал сколько.Может,минуты. Может, целая вечность. Где-то на заднем фоне прорезался вой сирен — сначала далекий, почти неразличимый, а потом всё ближе, ближе… Скорая. Полиция. Реальность возвращалась грубо и безжалостно. Медики быстро кинулись к телам. Какучё… Он всё ещё дышал. Слабо, прерывисто, как будто уже был одной ногой там, откуда не возвращаются. Но его подхватили. И — скорая в панике, в спешке — увезла. У него есть шанс. А Изана… — Нет пульса. — Зрачки не реагируют. — Он мёртв. Безнадёжно. Один из офицеров полиции подошёл к девушке, медленно, с осторожностью. Она сидела на земле, всё так же обняв его. Как будто… если отпустит — он исчезнет. Как будто, прижавшись к нему, она сможет согреть его и вернуть обратно. — Девушка… — Прошу, вам нужно отойти… — Он уже… Но Мируми не реагировала. Не оборачивалась. Даже не моргала. Она не слышала их. Их голоса были как через толстое стекло — мутные, чужие, неважные. Есть только он. Когда прошло полчаса, офицеры переглянулись. Надо было забирать тело. Но она не отпускала. Попробовали отвести её. Осторожно. Руки под плечи, шёпотом. Она не двигалась. Только сильнее вжалась в грудь Изаны. Будто приросла к нему. — Пожалуйста… нам нужно его забрать… — Он уже холодный… Один из полицейских вздохнул, потом — посмотрел в сторону: — Она в шоке. Психологическом. Мы не оторвём её… Через час — их повезли вместе. На носилках. Изана — мёртвый. Мируми — мертвая внутри. Она всё ещё держала его за одежду, её пальцы были вцеплены в него так, что их пришлось нежно отгибать, по одному. И даже тогда, уже в машине, её губы дрогнули и она прошептала: — Я обещала тебе… — Жить за нас двоих…

***

Прошла неделя. Семь долгих, изматывающих дней с того момента, как всё обрушилось. С тех пор, как Изана умер у неё на глазах. С тех пор, как мир Мируми остановился. Какучё выжил. Его нашли вовремя, и хотя его сердце едва билось, врачи спасли. Сейчас он находился в реанимации, в полубессознательном состоянии. Он не говорил. Не двигался. Лежал, уставившись в потолок, словно всё ещё слышал голос Изаны, зовущий его на тот свет. Он был здесь. Но будто уже не с ними. А Мируми… Она находилась в морге, прямо перед телом брата. Его лицо казалось спокойным. Неподвижные ресницы, закрытые веки. Слишком бледная кожа, будто вырезанная из мрамора. Он казался спящим — но она знала, что это не сон. Одеяло доходило до подбородка. Только голова — как последняя слабая связь с реальностью, с тем, кем он был. И в тот самый миг, когда она впервые увидела его таким — вся больница содрогнулась от её крика. Это был не просто плач. Это был вопль души, разрываемой изнутри. Глухой, низкий, хриплый — почти животный. Словно оторвали часть тела. Словно выдрали сердце. С того момента она не расставалась с его окровавленной формой. Она обнимала её, как дитя, которое не желает отпускать мёртвую куклу. Засыпала, прижимаясь к ней. Ходила по больничным коридорам, ссутулившись, босая, с расфокусированным взглядом, как привидение. Никого не слышала. Никого не чувствовала. Она больше не отвечала на своё имя. Словно Мируми — та настоящая, с характером, со своими демонами и молчаливыми эмоциями — умерла вместе с братом. Ребята из Томан приходили. Один за другим. Мицуя, Дракен, Чифую, Баджи, даже Хаккай. Они стояли у двери, с растерянностью и страхом в глазах. Пытались что-то говорить. Поддержать. Просто посидеть рядом. Но она всех отталкивала. Особенно Майки и Такемичи. Стоило им появиться, она словно оживала. Лицо, до этого пустое и безжизненное, наливалось яростью. Губы кривились в злой усмешке, а в глазах вспыхивал огонь. — Вы... вы убили его… — Это вы виноваты! — Ты обещал спасти! Ты же... ты же лгал! — срывалось с её губ, пока она бросалась на Такемичи с кулаками, сжимая его за одежду, пытаясь вбить в него всю ту боль, которую не могла больше держать внутри. Хината пыталась остановить её, но стоило ей прикоснуться — и получала удар в лицо. Мируми была не собой. Не человеком. Она превратилась в тень боли, в живую рану. — Не прикасайся ко мне, тварь. Не смей! — кричала она, вырываясь, царапаясь, пока охрана и медики не втаскивали её обратно в палату и не кололи успокоительное. Майки... он не пытался оправдаться. Он стоял, как камень, с потемневшими глазами. Он больше не смотрел на неё с надеждой, с тем тёплым ожиданием, которое всегда носил в себе. Теперь он смотрел на неё с болью. И с виной. Он знал, что не сдержал. Что был слаб. Что не уберёг её. Ни её, ни Изану. Такемичи же... Он молчал. Слёзы капали с подбородка на кафель. Он кусал губы до крови. Он хотел сказать что-то — хоть что-то. Но что можно сказать тому, кто потерял всё?.. А Мируми в очередной раз сидела на холодной скамье. Уткнувшись лицом в Изанину форму. Обняв её, словно он всё ещё здесь. Словно ещё не поздно. — …а ты говорил, я справлюсь… — …сказал, что я сильная… — …и где ты теперь?.. И весь коридор, всё здание — словно пропиталось её тоской. Густой, чёрной, липкой. Такой, от которой не спасает ни свет ламп, ни дыхание живых.

***

Настал тот самый день. День, которого она боялась. День, который ненавидела всем своим изломанным существом. День, когда она должна попрощаться с Изаной — навсегда. Погода будто разделяла её состояние — тяжёлые, серые облака нависли над землёй, небо медленно оседало вниз, сдавливая плечи каждого присутствующего. Воздух стоял неподвижный, словно сам мир затаил дыхание. Зал был наполнен гробовой тишиной — в прямом смысле. На сцене, перед алтарём, стоял гроб Изаны, обрамлённый белыми цветами. Над ним — его фотография. Он смотрел с неё живым взглядом. Улыбался. Как тогда, в редкие минуты, когда он позволял себе быть просто человеком. Священник читал молитву, ровным, почти безжизненным голосом. Он говорил о душе, о мире после смерти, о прощении и памяти. Слова растворялись в воздухе, не оставляя следа — никто по-настоящему не слушал. В первом ряду сидели все, кто когда-либо знал Изану. Какучё — бледный, с повязкой на голове, сидел неподвижно. В его взгляде застыла боль, вины и пустоты. Он смотрел на фотографию, не моргая, а потом перевёл взгляд вбок — на неё. Мируми. Она сидела ближе всех к гробу — так положено семье. Но в ней не осталось ни достоинства, ни сил. Она выглядела мёртвой. Просто оболочка. Сгорбленная, с опущенной головой, с выбившимися прядями волос, прилипшими к щеке от невысохших слёз. В её руках всё ещё была форма Изаны, скомканная, будто последняя связь, последний якорь, что ещё держал её на этой стороне реальности. Мируми прижимала её к себе так, как будто кто-то попытается отнять — и она снова сорвётся. Саус стоял чуть поодаль, опершись о стену. Он был тихим, непривычно спокойным, в тёмном костюме, но в его взгляде читалась лишь одна эмоция — ярость. Не к кому-то конкретному. А к этому миру, к судьбе. Он пришёл ради неё. Только ради неё. И даже не пытался к ней приблизиться — знал, что не время. Санзу, братья Хайтани, верхушка Поднебесья — все присутствовали. Даже они выглядели иначе: сдержанно, почти смиренно. В этом зале царила атмосфера, в которой даже преступники теряли свою жесткость. И всё это время Мируми не подняла головы. Её плечи мелко дрожали, но она не издавала ни звука. Слёзы текли молча. Она не могла дышать. Не могла поверить. Что это не сон. Что это реальность, что он там, внутри гроба, и никогда не откроет глаза. Никогда больше не скажет: «Я здесь.» А в голове — лишь обрывки его слов. Последние. Те, что он успел прошептать, прежде чем тело обмякло: — Ты должна жить… — Живи… за нас обоих…сестрёнка... Но как? Как, если она теперь одна? Мируми не знала, какой сейчас день. Какой месяц. Было ли утро или вечер — ей было всё равно. Время перестало существовать для неё в тот момент, когда земля сомкнулась над телом Изаны. С тех пор жизнь остановилась. Мир, казалось, пошёл дальше — но не для неё. Она сидела взаперти в своей квартире, в полумраке, с зашторенными окнами, куда не проникал ни один луч солнца. Воздух был тяжёлым, спертым, пропитанным запахом гнили, дешёвого алкоголя, пепла и разложения. Телефон без конца звонил — иногда трезвон стоял по полчаса — но она даже не реагировала. Её взгляд просто скользил по экрану, как по стеклу в аквариуме. Безучастно. Пусто. В какой-то момент, не выдержав больше звука, она молча подошла к ванной, уронила телефон в унитаз и, не колеблясь, смыла воду. Он исчез, как исчез и её брат — только вот боль осталась. Она почти не вставала с кровати. Иногда перемещалась на диван, не для комфорта, а просто чтобы сменить точку, в которой она продолжала медленно умирать. Аппетита не было. Жажды тоже. Спать она не могла — не потому, что не хотела, а потому, что каждый раз, закрывая глаза, видела одно и то же: Изану. Его лицо, холодное и безжизненное. Его пальцы, которые она больше не сможет коснуться. Его голос, звучащий изнутри её памяти: "Живи за нас обоих." Она не могла. Просто не могла. На полу валялись пустые бутылки — сначала от вина, потом от более крепкого. Прожжённые окурки сигарет забивали пепельницу и ложились серым слоем на ковёр. На кухне — посуда с заплесневелой едой. Она не убиралась. Не мылась. Не переодевалась. Тело пахло так же, как квартира — смесь отчаяния и смерти. Но ей было плевать. Если бы кто-то сказал, что она начинает гнить заживо — она бы, наверное, только пожала плечами. Она снова вернулась к привычке, от которой давно пыталась отказаться. Самоповреждение. Её запястья были покрыты сетью свежих и старых шрамов. Ни одного чистого участка кожи. Некоторые из ран были уже воспалены, но ей и это было всё равно. Боль — это всё, что она могла чувствовать. Сайо — её белый кот с фиолетовыми глазами — был единственным существом, остававшимся рядом. Он часто мяукал, тревожно тёрся о её ноги, заглядывал ей в лицо. Он хотел есть. Хотел воды. Хотел тепла. Но больше всего он хотел её — той, живой Мируми, которая когда-то его приютила. Но она не могла смотреть на него. Он был слишком похож на Изану. Эти пронзительные, фиолетовые глаза. Белая шерсть, словно срезанная с его волос. Выражение морды — строгое, упрямое, будто на него легла вся тяжесть мира. Она каждый раз отводила взгляд, чувствуя, как горло сдавливает спазм, а сердце стучит, как будто хочет вырваться наружу. Иногда приходил Саус, единственного кого подпускала к себе. Он входил в квартиру тихо, не спрашивая разрешения — он знал, что не получит ответа. Он убирал. Менял лоток кота, мыл миски, выкидывал бутылки. Проветривал помещение. Кормил рыбок, гладил Сайо. Смотрел на Мируми — ту, что лежала, завернувшись в старую куртку брата, прижимая к себе его форму, как будто пыталась вдохнуть остатки его запаха. Он хотел говорить. Но молчал. Потому что знал: каждое слово сейчас будет звучать, как ложь. Она не говорила. Почти не двигалась. Только изредка — с абсолютно пустым лицом — тянулась рукой к шее, где под одеждой висел медальон, подарок Изаны. Иногда — появлялись слёзы. Беззвучные. Горькие. Но чаще — ничего. Только пустота. Она не жила. Она существовала. И в этой серой, умирающей тишине не было ничего, кроме её боли и дыхания — тяжёлого, прерывистого, как у человека, который задыхается, не имея ран. Но теперь она знала это с пугающей ясностью — Такемичи должен заплатить. Не как наказание, а как единственное, что может хоть на миг заткнуть эту зияющую дыру в её груди. Он отнял у неё Изану — может, не руками, но своим бездействием, своей ложью, своими жалкими словами. Он жив. А её брат — нет. И это уже не вопрос боли. Это вопрос справедливости. И она сама её восстановит.