Тени прошлого

Три года назад. Последняя встреча Майки и Мируми. Пустынный вечерний двор храма — всё вокруг словно вымерло. Сухие листья шуршали под ногами, воздух был плотным, как перед грозой. Небо медленно темнело, окрашиваясь в глубокий индиго, и казалось, само время остановилось, чтобы наблюдать за двумя. Майки стоял перед ней. Его взгляд — остекленевший, потерянный, наполненный тем отчаянием, которое может быть только у человека, впервые по-настоящему испуганного. Он пытался не дрожать, но губы его дрожали, а голос срывался. — Мируми… не уходи. Он шагнул ближе, будто одним этим жестом сможет остановить надвигающуюся катастрофу. — Я… я знаю, как тебе больно. Знаю, что ты потеряла Изану… но мы можем справиться. Вместе. Я не оставлю тебя. Клянусь. Мируми стояла молча. Пальцы её рук были напряжённо сжаты, ногти врезались в ладони. На ней чёрное пальто, такое же чёрное, как её настроение. Она выглядела бледной, почти призрачной. Волосы — небрежно отросшие, глаза — фиолетовые, но безжизненные, как застывшее озеро. — Вместе? — повторила она. Голос её был низким и пустым. Ни крика, ни гнева. Только пустота. Она посмотрела на него, как на тень из прошлого. — Мой брат мёртв. Он был последним, кто держал меня в этом мире. Ты не смог его спасти, Майки. Она сделала шаг назад. — Ты думаешь, мне есть до кого-то дело теперь? Она выдохнула, и этот выдох был тише любых слов. Майки замер. В его глазах отражалось что-то гораздо большее, чем вина. Любовь. Чистая, искренняя, безнадёжная. Он не знал, как это говорить, он всегда молчал, сжимая чувства внутри, как и всё в своей жизни. — Я люблю тебя, Мируми. Слова прозвучали резко, надрывно. — Я всегда любил тебя. С того самого дня, как ты впервые посмотрела на меня так, будто видишь насквозь… Мируми чуть приподняла бровь. — Ты опоздал. — Если бы ты сказал это раньше — может, я бы осталась. Может… я бы поверила. Пауза. Она отвела взгляд. — А теперь — поздно. — Нас нет, Майки. Майки сделал шаг к ней, попытался дотронуться до её руки. Она отдёрнулась. — Ты пустое место для меня. — И я — пустота для себя самой. После этих слов она отвернулась. Пошла прочь, не оборачиваясь. Её шаги были лёгкими, но в них чувствовалась тяжесть прощания. Не временного. Окончательного. Майки остался стоять на месте. Губы чуть разошлись, будто он хотел крикнуть — остановить её. Но звука не вышло. Его плечи дрогнули. Сердце сжалось так, что он невольно схватился за грудь. И впервые с тех пор, как умер Шиничиро… Он заплакал. Тихо. Горько. Беззвучно.

***

Мируми лежала на кожаном белом диване, едва шевелясь, словно была уже не частью этого мира. Её тело — как брошенная оболочка: безвольно раскинутое, неестественно застывшее, будто в ней не осталось ни жизни, ни желания дышать. Свет от уличных фонарей пробивался сквозь щели в занавесках, мягко ложась на её лицо, подчеркивая мертвенную бледность кожи. Комната вокруг дышала запустением. Половина бутылок валялась на полу, некоторые откатились под стол, другие стояли пустыми на подоконнике. Горлышки их были покрыты засохшими потёками алкоголя, а на полу — пятна, где вино или виски давно впитались в ковёр. Пепельница переполнена окурками, и несколько сигарет были просто затушены о край стола. Запах гари и алкоголя плотно въелся в воздух, делая его тяжёлым, будто сама атмосфера квартиры была больной. У её запястий — бинты. Грубые, промокшие, где-то — с тонкими разводами алого. Некоторые полоски ткани были развязаны, оставляя обнажённой кожу с десятками свежих и старых порезов. Раны неровные, неглубокие, но частые, оставленные без какой-либо заботы — как будто сделаны не ради крика о помощи, а просто... чтобы чувствовать хоть что-то. Её было всё равно. Течёт ли кровь. Будет ли боль. Было ощущение, что её уже давно нет — не здесь, не в теле, не в этой жизни. На диване, у самой её головы, свернулся клубком кот. Маленький, тёмный, с белым пятном на груди. Он спал, уткнувшись носом в подушку, изредка вздрагивая во сне. Только он и оставался рядом. Единственный, кто не осуждал, не пытался вытянуть, не просил «вернуться». Просто был. Дышал рядом. Слушал её молчание. В объятиях Мируми — старая форма. Красная, с черными нашивками, слегка выцветшая. Она держала её крепко, прижимая к себе так, словно это было сердце умершего, которое ей нужно было сохранить, чтобы не погибнуть самой. Это была форма Изаны. Её брата. Единственного, кто смотрел на неё не как на чудовище, не как на проклятие. Единственного, кто принимал её боль. И теперь его не было. Мируми просто лежала. Без звуков, без движений. Иногда её веки вздрагивали — не то от сна, не то от воспоминаний. Иногда дыхание сбивалось, будто в груди что-то рвалось наружу. Но она не издавала ни звука. Ни крика, ни стона. Она была тенью. Остатком себя. И мир, казалось, даже не заметил её исчезновения. В квартире пахло горелым железом и перегаром — удушливый, стойкий запах, как будто где-то на кухне варили нечто металлическое, грязное, как сама её душа. Воздух был тяжёлым, спертым, ни одного сквозняка. Словно даже ветер боялся зайти в это пространство. Она не шевелилась. Её грудь едва заметно поднималась — дыхание было поверхностным, будто у человека, которому даже это даётся с трудом. Веки опущены, губы потрескались от сухости, а кожа на лице имела сероватый оттенок, как у человека, который давно не видел солнечного света. Она лежала, прижимая к груди форму Изаны, как оберег, как последнюю связь с тем, что некогда значило "дом". Где-то за стеной что-то грохнуло. Звук был резкий, стекло — звонкое, будто упала чашка. Затем — короткий металлический лязг, и тишина. Мируми даже не вздрогнула. Она слышала, как что-то разбилось. Возможно, кто-то что-то уронил. Возможно, кот снова опрокинул вазу с подоконника, и она вдребезги. Или кто-то вошёл. Или мир рушится. Её это не волновало. Уже не впервые что-то падало. Уже не в первый раз квартира разрушалась вокруг неё. Но внутри — всё давно было разрушено. Там больше не было ничего, что стоило бы спасать. Порой ей казалось, что она сама превратилась в призрак — неотчетливо ощущала границы тела, не различала времени. Дни сливались, недели терялись. Кот проснулся. Поднял голову. Потянулся, фыркнул, посмотрел в сторону звука. Несколько секунд прислушивался, затем зевнул и снова свернулся калачиком, уткнувшись в шею хозяйки. Он привык. Как и она. Мируми медленно открыла глаза. Они были мутными, потухшими. Взгляд скользнул по потолку, потом — вбок. Разбитое стекло блестело в проёме двери на кухню. Осколки отражали лунный свет. Она снова закрыла глаза. Ничего важного. Всё, что могло по-настоящему разбиться, разбилось внутри неё давно. Снова тишина. Кот спал. Комната затаилась в удушающем полумраке, только ночной свет из окна струился по полу, разбиваясь о бутылки, как омертвевшие воспоминания. Мируми лежала, глядя в потолок, не моргая. И тогда — началось. Сначала она подумала, что это просто шорох. Как будто кто-то прошёл рядом. Где-то в углу комнаты, за спиной. Медленно. Беззвучно, но ощутимо. Как сквозняк, которого не было. Как взгляд, которого не должно быть. Мируми с трудом приподняла голову и обвела комнату глазами. Пусто. Она снова откинулась, но сердце уже стучало медленно, глухо, будто кто-то барабанил изнутри черепа. Потом — шепот. Он не имел слов. Он состоял из звуков, похожих на дыхание, сдавленные фразы, произнесённые сквозь мокрую тряпку. Как в воде. Как в стенах. Она не могла понять, что они говорят — и от этого становилось страшнее. Голоса были повсюду. Они нашёптывали что-то у уха, уходили в даль, а потом — возвращались, громче. Давящие, липкие, как мрак. Мируми сжалась. Взяла форму Изаны крепче, будто она могла защитить. — Заткнитесь… — выдохнула она, хрипло, почти беззвучно. — Уйдите… Тени начали двигаться. Они появились в углах. Сначала расплывчатые, словно пятна на стенах, но становились всё отчётливее. Высокие, с расплывающимися краями. Чёрные. Без глаз. Без лиц. Они не смотрели. Но она знала — они видят её. — Я знаю, что вас нет, — прошептала она, будто убеждая себя. — Я знаю, что вы не настоящие… Голоса усилились. Один резкий, мужской. Другой — детский, смеющийся. Третий… слишком знакомый. Изана? — Мируми… — прозвучало в её голове, тихо, почти с нежностью. Она приподнялась, глаза расширились. — Братик? — выдохнула она. Но ответа не было. Только шорох, приглушённый хохот, скрежет. Один из силуэтов на стене дёрнулся, как будто сделал шаг ближе. Её дыхание участилось. Руки дрожали. Пальцы впились в ткань формы Изаны. В её глазах снова мелькнул свет — но не жизни, а отчаяния. — Прекратите… — сломленным голосом прошептала она. — Я… Я не хочу… Голос за спиной. — Но ты ведь сама позволила. Мируми обернулась резко, рывком. Никого. Только стена и обрывки теней, шевелящихся как живые. И тогда она закричала. Глухо, с надрывом. Не от страха, а от того, что всё это — уже часть неё. И нет пути назад. Мируми сжала глаза так крепко, что в висках зазвенело. Она не хотела больше ничего видеть. Ничего слышать. Ни собственных мыслей, ни голосов, ни лязга стекла, ни скрипа половиц — ничего. Но голоса всё равно были. Они не исчезали. «Ты подвела его.» «Ты убила его, своими руками.» «Ты не заслуживаешь прощения.» «Трусиха. Жалкая.» Они жужжали в голове, будто тысячи мух, разбиваясь о череп изнутри. Она зажимала уши, скручивалась на диване, но всё было бессмысленно. Пульс гремел в ушах, будто в квартире кто-то бил молотком по трубам. От запаха гари и дешёвого табака уже тошнило, но Мируми не вставала. Даже когда что-то с грохотом упало в ванной. Уже не в первый раз. Её тело было чужим. Ветхим. Изрезанным. Она чувствовала, как на руках стягивается запёкшаяся кровь. Где-то на полу валялся окурок, горящий на боку. На шее спал кот — единственное живое, что ещё оставалось рядом. Она не знала, сколько прошло времени. День? Неделя? Пустота поглощала её. Бессонница стирала границы между снами и реальностью. И вдруг — будто вспышка — в этой вязкой тишине раздался голос. Родной. Живой. Нежный. — Мируми... Мир остановился. Она открыла глаза. Медленно. Осторожно. Словно боялась, что просто сойдёт с ума до конца, если там никого не будет. Но он был. Изана. Стоял у стены, будто только что вернулся домой. В белой куртке. Волосы чуть растрёпаны. Глаза — точь-в-точь как в воспоминаниях — тёплые и внимательные. Он не говорил больше ни слова, только смотрел. И этого взгляда хватило, чтобы её дыхание сорвалось. — Братик… Изана... — прошептала она, как молитву. И мир будто потёк. Слёзы хлынули, нестерпимым жаром жгли щёки. Она попыталась встать, держась за край дивана, но ноги не слушались. Всё тело дрожало, как у маленькой девочки, оказавшейся на холоде. Каждый шаг к нему был как по льду — осторожный, неровный, полный ужаса, что он исчезнет. Она подошла ближе. И остановилась. — Я знала… — голос дрогнул, надломился. — Я знала, что ты не мог… ты не мог меня бросить… ты же обещал... Изана ничего не говорил. Он смотрел на неё. Спокойно. Почти с сожалением. Потом его губы дрогнули, и появилась лёгкая улыбка. Та самая, которую она помнила с детства. Согревающая. Тихая. Мируми потянулась к нему рукой, но не успела дотронуться. Его лицо вдруг изменилось. Словно налетел ветер, и с его черт сорвало покой. Улыбка исчезла. В глазах появилась тень. Его взгляд стал чужим. Стеклянным. Пустым. Он смотрел на неё с ненавистью. — Изана...? — прошептала она, сделав шаг назад. Он не ответил сразу. Его голос прозвучал так глухо, будто возникал прямо у неё в голове: — Из-за тебя я мёртв. Словно лезвие в сердце. Мируми пошатнулась, прижала руки к груди, будто пытаясь защититься от собственных чувств. — Ты могла остановить это. — Его голос становился всё резче. — Ты стояла рядом и ничего не сделала. Ты позволила мне умереть. — Нет... — Она качала головой, слёзы падали на пол, в голосе звучала мольба. — Я пыталась... я не могла... я не знала как... ты сам выбрал... — Трусиха. — произнёс он холодно. — Ты позволила мне уйти. И продолжаешь жить, будто так и должно быть. Словно я ничего не значил. — Я люблю тебя... — прошептала она, упав на колени. — Пожалуйста, не говори так... не смотри на меня так... Изана стоял. И не уходил. Его взгляд прожигал её насквозь. Он остался. Он остался в её комнате. В её голове. В каждом отражении, в каждом шорохе, в каждом сне и в каждом вдохе. Он был теперь с ней всегда. И Мируми это приняла. Она сидела на полу, прижимая ладони к груди, вглядываясь в него сквозь слёзы. Её губы шевелились, но слов уже не было. Она не замечала, как темнеет за окном, как снова загорается сигарета, как из динамиков трещит старый проигрыватель. Потому что Изана был рядом. И она не хотела, чтобы он уходил. Пусть даже это не он. Пусть даже это — безумие. Изана не двигался. Он стоял посреди её разбитой комнаты, словно ожившая статуя из самых страшных ночных кошмаров. Только взгляд... он больше не был родным. Он был чужим, колючим, наполненным презрением, от которого дрожь пробежала по коже. — Ты подвела меня, Мируми, — его голос был спокойным, но в этом спокойствии было больше ужаса, чем в крике. — Я умер, потому что ты стояла рядом. Потому что ты испугалась. Ты была слабой. Ты ничего не сделала. — Я пыталась… — задыхаясь, прошептала она. — Я была рядом… я не могла… я… — Ложь. — Он подошёл ближе. На один шаг. Тот самый, который разрывал дистанцию и вонзал ледяную иглу в грудь. — Ты спасала других. Всех, кроме меня. Ты же всегда знала, что я — лишний. Что я не вписываюсь. Ты хотела этого, Мируми. Признай. Она сжала голову руками, зажмурилась. — Хватит... прошу... хватит... — выдохнула она, но голоса никуда не исчезли. Они гудели, как сотни голосов в унисон. Все те, что были у неёю в голове. А Изана стоял перед ней. Всё ближе. Всё страшнее. — Ты должна была умереть вместо меня. Мируми подняла на него глаза. В них было всё: боль, страх, стыд, любовь. Всё, кроме уверенности в том, что это реальность. Она больше не знала, что происходит. Всё смешалось: день и ночь, голос и тишина, правда и бред. — Изана... прости... — голос дрожал, и губы посинели от паники. — Я бы отдала всё, лишь бы вернуть тебя... Он не ответил. Он просто поднял руку. Медленно. И резко ударил её по щеке. Пощёчина прозвучала, как выстрел. Отчётливо. Хлёстко. Не по телу — по психике. Мируми вскрикнула, схватившись за лицо. Кожа горела. И с этим ожогом пришло понимание: он настоящий. Он не исчезает. Она в панике посмотрела вверх, слёзы застилали взгляд. — Почему…? — еле слышно выдохнула она. — Ты же... ты же любил меня… Изана снова смотрел на неё. Тот же холодный, чужой взгляд. Без тени жалости. — Я мёртв, Мируми. Я остался только потому, что ты не можешь меня отпустить. И теперь — я твоя вина. Твой приговор. Твоя тень. Он подошёл ближе. Наклонился. И прошептал почти ласково: — Я никогда не уйду. Никогда. Её руки дрожали. Сердце билось, будто в грудной клетке бился пойманный зверёк. И впервые за долгое время… Мируми действительно испугалась. Не того, что сходит с ума. А того, что начала верить этой тени больше, чем себе. Мируми осталась лежать на полу. Щека горела от удара, но это была единственная вещь, которая ещё напоминала ей, что она жива. Всё остальное — будто растворилось. Комната плыла. Мир рассыпался на осколки. А он… он всё ещё стоял. Изана. Молчаливо. Как палач. — Уходи... — прошептала она, но голос был слабым, будто сломанным изнутри. Он не двигался. Голоса в её голове усилились. Одновременно шептали, кричали, пели, плакали. Слова путались, фразы перебивали друг друга — это был как хор без дирижёра. Каждый голос — её. Или не её. Она уже не понимала. Кто-то смеялся. Кто-то звал по имени. Кто-то повторял снова и снова: Ты виновата. Ты виновата. Ты виновата. — Заткнитесь! ЗАТКНИТЕСЬ! — закричала Мируми, сжимая голову руками. — Я не хотела! Я не хотела! Она начала расцарапывать себе кожу на плечах, на шее, как будто могла выдрать из себя вину, боль, голос брата, свою жизнь. Из-под ногтей пошла кровь, но ей было всё равно. Кровь была настоящей. Она хотя бы её чувствовала. — Ты виновата. — снова произнёс Изана. Уже тихо, почти мягко. Но от этого было только хуже. — Я люблю тебя… — прошептала она, голос прерывался рыданиями. — Я жила только ради тебя… Я… Комната кружилась, как в лихорадке. Воздуха не хватало. Пульс стучал в висках, как барабаны приговорённому. — Пожалуйста… Прости меня… — Она схватилась за голову. — Скажи, что ты простил. Просто скажи. Скажи, и я… я исчезну, если надо… Он подошёл. Присел на корточки напротив неё. Улыбка на лице Изаны была такой, какой она запомнила перед его смертью — тёплой, родной. Но глаза... глаза оставались холодными. Чёрными. — Я не прощаю тебя. Эти слова, будто нож, вонзились прямо в грудь. Что-то внутри оборвалось. Она больше не чувствовала тела. Ни боли. Ни страха. Ни времени. Ничего. Только пустоту. Полную, чёрную и холодную. Она засмеялась. Сначала тихо. Как будто случайно. А потом громче. Безумнее. Смех срывался с её губ, будто это была не она. Он переходил в хрип, в плач, в крик. Изана не исчез. Он стоял рядом. Как и всегда. Только теперь… он был реальным для неё. Единственным, кто остался. Остальные… были призраками. Она перестала бороться. Обняв свою голову. Голоса не исчезли, но уже не пугали. Они стали её частью. Как шрамы. Как сигаретный дым. Как мёртвая форма брата, которую она всё ещё хранила. Изана протянул руку и коснулся её плеча. — Я с тобой, Мируми. Навсегда. И она улыбнулась. Сломанная. Тихая. Одинокая. Мируми Курокава больше не могла отличить, где реальность. Да ей это уже и не было нужно.