Тени прошлого

Прошло всего пятнадцать минут, как двое предателей уже стояли на коленях в центре зала Сэйрэцу. Их руки были крепко связаны за спиной, лица разбиты — под глазами налились багровые синяки, губы треснули, подбородки залиты кровью. Колени дрожали и скользили по холодному мрамору пола, но никто не предлагал им помощи. Вокруг собралась почти вся верхушка. Никто не хотел упустить шоу. Ран Хайтани лениво развалился на спинке дивана, подперев голову рукой. Его взгляд скользил по изуродованным лицам с ленивым равнодушием, в уголках губ застывала скучающая полуулыбка. Он, как всегда, выглядел так, будто ему одновременно всё интересно и ничего не важно. Риндо стоял рядом, барабаня пальцами по металлической пряжке ремня. Он наклонился чуть вперёд, наблюдая за происходящим с мрачным интересом, будто решал — вмешаться или дождаться крови. Какучё курил, сложив одну руку за спину, другую — с сигаретой — поднёс ко рту. Он смотрел с отстранённой холодностью, будто это был не человек, а неудачный кусок мяса. Мочи же стоял неподалёку, скрестив руки на груди. Он молчал, но по его сжатой челюсти было видно, что предательство задело его. Шион стоял в полумраке, не выказывая ни эмоций, ни намерений. Только взгляд — тяжёлый и прямой — был прикован к одному из предателей, будто выжигал в нём дыру. Санзу... Санзу хихикал. Он явно был не в себе — не от наркотиков, нет, от удовольствия. От хаоса. Его рука игралась с ножом. Он уже предвкушал, как всё закончится. Бенкей и Вакаса держались чуть позади. Бенкей стоял с прямой спиной, как охранник перед казнью. Его выражение не выдавало ни капли эмоций, но пальцы на руке подрагивали. А вот Вакаса, напротив, казался расслабленным. Он держал сигарету в пальцах, медленно втягивал дым и наблюдал за происходящим с равнодушием, в котором скрывалась тревожная внимательность. Ханма хохотал. Он стоял ближе всех и, облокотившись на колонну, с неподдельным весельем наблюдал, как один из предателей пытался что-то пробормотать, взывая о пощаде. Это только раззадоривало его. — А, вот и началось нытьё... Весь центр зала контролировал Каору. Его движения были рваными, почти истеричными. Он снова и снова наносил удары — кулаком, ногой, локтем. Один из предателей уже завалился на бок, в крови и пыли. Каору схватил второго за волосы, дёрнул так, что тот взвыл, и посмотрел ему прямо в лицо: — Как вы посмели... — прошипел он, — Вы предали её. Её! Мою госпожу! Вы даже не понимаете, кого продали! Его голос срывался, глаза были безумными, лицо залито потом. Он был на грани — между одержимостью и кровавым азартом. — Вы сдохнете за это. — Его голос стал тоньше, почти детский, но от этого только страшнее. Никто не мешал. Это был ритуал. Некоторые из верхушки наблюдали с долей отвращения. Некоторые — с безразличием. Но никто не заступился. Они знали правила. Царица Сэйрэцу не прощает. И все понимали: самое страшное ещё впереди. Тяжёлая дверь с глухим скрипом отворилась, и в зал вошла Мируми. Медленные, уверенные шаги — будто не по мрамору, а по чужим горлам. Свет ламп отражался в её холодных глазах, серебристо-белые волосы ниспадали ровной волной по спине, а взгляд был… как нож сквозь лёд. Без единой эмоции, без слов, без лишних движений — только тишина, которая сразу же сломала ритм происходящего. Каору, как бешеный пес, замер на месте, с дыханием, рвущимся через зубы, со сбившимся сердцем. — Довольно. — её голос прозвучал спокойно, но как приговор. Словно удар молота по черепу. Без повышения тона, без ярости — в этом «довольно» было больше угрозы, чем во всех ударах Каору. Он отпрянул, словно провинившийся ребёнок, сразу же отступая на шаг назад. Его руки всё ещё дрожали от бешенства, но он покорно склонил голову. — Да, госпожа. — выдохнул он, сжав зубы. Мируми подошла ближе. Её сапоги глухо отстукивали по полу, а каждый шаг приближал её к связанным. Один из предателей — парень лет двадцати — с разбитым лицом, пытался поднять взгляд, но опустил его, как только их глаза встретились. Она остановилась ровно перед ними. Тишина в зале стала почти невыносимой. — Развяжи ему рот. — не глядя на Каору, коротко приказала она, указывая на того, что выглядел чуть менее изувеченным. Каору тут же рванулся вперёд, с дрожью в пальцах освободил ремень, перетягивавший рот пленника. Тот задышал шумно, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Губы кровоточили, подбородок дрожал, но он не осмеливался сказать ни слова. Мируми молча смотрела на него несколько долгих секунд. Давление её взгляда казалось физическим, ощутимым, как иглы под кожей. — Почему? — наконец произнесла она. Тихо. Прямо. — Почему ты предал меня? Он сглотнул. Один раз. Второй. Внутри всё уже сжималось от ужаса, он чувствовал, как уходит тепло из конечностей. Глаза бегали — то на её лицо, то на пол, то на Каору, то на остальных, но все молчали. Никто не подскажет. Никто не спасёт. — Я… Я не… — он захрипел, но осёкся под её взглядом. — Говори. Последний раз. — прозвучало спокойно, безразлично, как будто она спрашивала, какой сегодня день недели. Он в панике зашевелился, торопливо бормоча: — Они… они обещали деньги! И... и защиту! Они сказали, что хотят перемирия, и я… я подумал, это не навредит! Мы просто передавали мелочи! Я не хотел вреда! Я клянусь! Я… я не знал, что… что всё дойдёт до такого! Он говорил быстро, запинаясь, будто надеясь, что поток слов спасёт его. Мируми выслушала его до конца. Ни один мускул на её лице не дрогнул. — Ты не знал? — переспросила она, почти шепотом. — Ты в Сэйрэцу, и ты не знал, что за предательство — умирают? Он затих. Совсем. Мируми на мгновение отвела взгляд в сторону — на каплю крови, что стекала по подбородку второго предателя. Затем вновь взглянула на говорившего. — Каору. — всё тем же ровным, бесцветным голосом. — Отведи второго. Он уже ничего не скажет. Каору кивнул, и в его глазах вспыхнул огонь. Он схватил второго за шиворот и почти волоком потащил за собой, словно мусор. Звук волочащегося тела резко прозвучал в зале. А Мируми наклонилась чуть ближе к оставшемуся. Её взгляд стал ледяным, мёртвым. — Ты сделал выбор. — Теперь — моя очередь. И с этими словами она выпрямилась, всё так же спокойна и безразлична. А предатель — сжался, понимая: его участь уже решена. После того как Каору увёл второго предателя, за массивной дверью послышались глухие удары, хруст, а затем — пронзительные, срывающиеся на визг крики. Казалось, что в каждом из них было вплетено отчаяние, безысходность и боль. Каору наслаждался этим. Это было слышно по тяжёлому дыханию, по возбуждённому ритму ударов, по редкому хихиканью, которое пробивалось сквозь стоны. В зале же наступила мёртвая тишина. Все взгляды были прикованы к Мируми. Она стояла перед оставшимся парнем — связанным, побитым, измождённым. Его дыхание было прерывистым, глаза — расширены от ужаса. Он дрожал. Не от боли. От страха. Он знал, что сейчас наступит его черёд. И что пощады не будет. Мируми молчала. Она не спешила. Каждое её движение было точным, холодным, как у хирурга перед операцией. Она медленно расстегнула скрытый карман в подоле плаща и извлекла оттуда бутылку. Обычная на первый взгляд, с мутноватой водой внутри. Но стоило свету упасть под нужным углом — внутри начали шевелиться. Пиявки. Скользкие, тёмные, извивающиеся существа — как символ гниения и предательства. Парень, увидев, что она держит, вскинул голову, его губы задрожали. — Н-нет… пожалуйста… — выдавил он, почти шепча. — Не надо… я… я был глуп… я… не хотел… Мируми даже не посмотрела на него. Она смотрела сквозь него. Как на пустое место. На мусор. На предателя. — Тебе дали выбор. — её голос был ровным, лишённым эмоций, будто это был не разговор, а приговор. — Я испугался…! Я хотел остановиться, но… — он захлёбывался в словах, не зная, что сказать, что может спасти его. — Ты выбрал не Сэйрэцу. Значит, выбрал смерть. — холодно и просто. Она сделала шаг вперёд и, не меняя выражения лица, схватила его за лицо. Её пальцы вонзились в щёки, заставляя его раскрыть рот. Он пытался закрыться, мотал головой, но тщетно. Его тело дрожало, как листок на ветру. — Не-е-ет… — еле слышно прохрипел он. Мируми открыла бутылку. Вода медленно начала течь в его глотку, и за ней — пиявки. Они скользили по его языку, проскальзывали внутрь. Один из тварей зацепилась за уголок губы, извиваясь, прежде чем исчезнуть во рту. Парень закашлялся, задыхаясь, захлёбываясь и давясь. Он пытался вырваться, но его держали крепко. Он начал биться, глаза закатывались, рот наполнился пеной. Из уголков губ стекала мутная жидкость с кровью. Мируми отпустила его, позволив рухнуть на пол, как кукле с обрезанными нитями. Она стояла над ним, смотрела, как он корчится, и заговорила: — Предательство должно не только наказываться. Оно должно запоминаться. Она обернулась к Рану и Риндо Хайтани, что стояли чуть поодаль, как два ворона, наблюдающие за падалью. У обоих на лицах была та самая усмешка — предвкушающая, слегка извращённая. — Переломайте ему кости. Медленно. Начните с пальцев. — спокойно приказала Мируми. — С удовольствием, госпожа, — отозвался Ран, перекатывая в руке металлическую дубинку. Риндо уже потянулся к тяжёлой железной трубе. Парень на полу всхлипнул, почти по-детски. Но его никто не слышал. Никто не хотел слышать. Он выбрал предательство. И теперь, каждый его крик, каждый треск кости — были уроком для тех, кто ещё колебался. А Мируми стояла рядом — неподвижная, как статуя. И смотрела. Холодно. Без сожаления. Без эмоций. Только абсолютная власть и чёткое понимание: страх — лучший цемент для верности. Через некоторое время в зале наступила мёртвая тишина. Лишь слабо потрескивало что-то под подошвами — возможно, один из выбитых зубов. Парень, что остался, теперь лежал без движения. Его тело представляло собой кровавую мешанину из переломанных костей и вспухших гематом. Пальцы изогнуты под неестественными углами, колени вывернуты, будто кто-то пытался сломать его, как куклу. Изо рта всё ещё текла кровь, смешанная с чёрной слизью — пиявки сделали своё. Его глаза были закатаны под веки, и последняя гримаса боли застыла на лице. Мируми молчала. Ни слова. Ни жеста. Ни эмоции. Она просто смотрела. Не с удовлетворением. Не с гневом. Не с презрением. Словно смотрела на падение камня в воду: результат закономерен. Последствия — ожидаемы. Никакого удовольствия. Никакой радости. Только порядок. Они должны знать, что будет, если предать её. Она сделала шаг назад, медленно развернулась, её плащ зашуршал по мраморному полу. Прошла сквозь взгляды верхушки, все инстинктивно раздвинулись, уступая путь. Никто не осмелился сказать хоть слово. Только тихий, вязкий страх висел в воздухе — тяжёлый, как смог. Мируми подошла к двери и толкнула её. Дверь раскрылась, словно боялась замедлить её шаг. За порогом, в узком коридоре, лежал второй предатель. Или то, что от него осталось. Его тело было искорёжено — лицо неузнаваемо, кожа на руках содрана местами, кости обнажены. Вокруг него — лужа крови, с разводами, словно её размазали ботинками. Над ним стоял Каору. Он тяжело дышал, руки дрожали от переизбытка адреналина. На его лице застыла улыбка — больная, восторженная, искренняя, как у ребёнка, разбившего игрушку и наслаждающегося этим. Как только его взгляд упал на Мируми, он расправил плечи и, задышав чаще, вскинул голову: — Госпожа… Всё в порядке. Я разобрался. — произнёс он с неестественным, болезненным воодушевлением. Мируми не остановилась. Она даже не посмотрела на него. Просто прошла мимо. Молча. Словно он — не человек. Словно он — тень, не стоящая её взгляда. Это было хуже, чем крик. Хуже, чем удар. Это было игнорирование, полное стирание из поля её интереса. Он не удостоился ни одобрения, ни осуждения. Он — ничто. Каору, стоя в крови, продолжал смотреть ей вслед, и улыбка медленно сползала с его лица. Он опустил глаза, словно только что понял, что для неё он — не больше, чем инструмент. И если сломается — его заменят. Все знали. Теперь все до последнего понимали: предательство — это смерть. А к Мируми нельзя повернуться спиной. Ни физически. Ни морально. Потому что, если ты не с ней — ты против неё. А тем, кто против — она не оставляет шансов.

***

Прошло несколько дней. Каору шёл по коридору элитного жилого комплекса, едва сдерживая улыбку. Он шёл к ней. К своей госпоже. Мируми сама велела ему прийти. В её квартиру. Это звучало как благословение. Как будто она, наконец, заметила его… или почти. Он остановился у двери. Руки нетерпеливо коснулись ручки — дверь оказалась приоткрыта. Странно. Всё же Мируми была не из тех, кто оставляет что-то случайно. Но, ослеплённый собственным волнением, Каору даже не задумался — и вошёл. Его шаги заглохли. Он застыл на пороге. Ударило зловоние. Гнилое, плотное, въедливое — смесь перегара, старого мусора, разложения и… чего-то едва уловимо кислого, как испорченное молоко. Глаза привыкали к полумраку — шторы были задернуты, лишь тонкие полоски света пробивались сквозь прорехи в ткани. По полу валялись пустые бутылки — стекло перекатывалось под подошвой с глухим лязгом. В углу кучей свалены пачки сигарет, многие из которых так и не были докурены. Пепел был даже на подоконниках и в щелях паркета. Рядом стояли грязные, давно не мытые тарелки с остатками пищи, покрытыми плесенью. Каору осторожно шагнул вперёд. Он оказался в гостиной. Аквариум, когда-то чистый и ухоженный, с мягким светом и пузырьками воздуха, теперь выглядел мертвым резервуаром. Мутная, серо-зелёная вода. В ней, всплыв вверх брюхами, медленно качались мёртвые рыбки — те самые, что когда-то Мируми подарила Изане на день рождения. Сайо. Маленький бело-серый кот, которого Мируми когда-то спасла с улицы, лежал у стены. Без движения. Его тело было истощено, рёбра торчали сквозь грязную шерсть. Он выглядел так, будто умирал долго. И никто не помог. На мордочке застыла гримаса боли. Каору смотрел, как медленно расширяются его зрачки. Впервые за долгое время он испытывал не восторг, а тревогу. И тогда он увидел её. Мируми. Она сидела на коленях перед низким столом в центре комнаты. Холодный свет из-за штор ложился на её бледную кожу. Перед ней — шахматная доска. Фигуры расставлены. Белые и чёрные. Некоторые валяются, сбитые, поодаль. Мируми сидела неподвижно, будто статуя. Её волосы были растрёпаны, чёлка падала на глаза. Она была босая. Ногти на пальцах рук были искусаны, а запястья испачканы чем-то серым — пеплом. Губы пересохшие, кожа под глазами с синеватым оттенком. Но самое страшное — её глаза. Они смотрели на доску. Не моргали. Не двигались. Словно она играла с кем-то, кого больше нет. Каору не осмелился заговорить. Ему вдруг стало страшно. Не за неё. А за себя. Он увидел её бездну. И понял — возможно, она больше не здесь. Не с ними. Не в этом времени. Мируми тихо двинула фигуру. Лёгкий скрежет дерева по дереву — белый слон занял новое место. Каору смотрел на это, как на нечто нереальное. Она не просто играла… Она вела партию. Будто точно знала, что противник вот-вот ответит. Будто кто-то действительно сидел напротив неё. Но кроме неё — никого не было. — …Твоя очередь, Изана, — вдруг едва слышно проговорила Мируми. Каору замер. Он услышал это имя. Изана. То, как она произнесла его… мягко, почти забыто, будто выдыхая воспоминание, цепляясь за него всеми силами. Будто бы брат по-прежнему здесь, перед ней. Сидит на полу, опёршись локтями о стол, играет, улыбается. Только для неё. А в реальности — пустота. Каору сделал шаг вперёд, хотел было что-то сказать, напомнить, что он здесь, что она звала его, но вдруг… — Если проиграешь, ты снова исчезнешь, — прошептала она, глядя на доску. — А я не хочу. Мне надоело, Изана. Я устала тебя терять. Она сидела совершенно ровно, ни один мускул на лице не дрогнул. Только голос — всё тот же ровный, пустой, но в нём была боль, такая глубокая, что от неё холод прошёл по позвоночнику Каору. Она кивнула, будто слышит ответ. — Это плохой ход, — сказала тихо. — Ты знал, что я подставлю тебе ферзя, и всё равно взял приманку. Ты проигрываешь, брат. Каору вцепился в дверной косяк. Сердце глухо билось в груди, словно предупреждая его: не вмешивайся. Это не то, во что стоит лезть. Он видел убийцу, королеву Сэйрэцу, женщину, чьё имя шептали в страхе. Но никогда не видел её такой — потерянной, сломанной, одинокой в комнате, полном мёртвого. И всё равно она не плакала. Её пальцы дрожали, когда она двигала очередную фигуру. — Шах и мат, — прошептала она. — Прости. Она смотрела на пустое место напротив с какой-то жестокой обречённостью, как будто в следующий миг оно должно было раствориться, утащив с собой единственное, что у неё ещё осталось — воспоминание. Каору не выдержал. — Госпожа… — осипшим голосом выдавил он. — Это я… вы просили, чтобы я… Она повернулась к нему. Медленно. И на секунду… он действительно увидел пустоту. Будто она не узнала его. Будто он — ещё один призрак, гость в её личном аду. Мируми моргнула. Лёгкое движение, еле заметное. Повернула голову к доске, затем обратно. — Каору, — наконец произнесла она. Голос всё тот же — ровный, безжизненный, холодный. — Почему ты так долго? Мируми сидела, уставившись в пространство, с такой пугающей, бездонной пустотой в глазах, что даже тени в комнате будто отступали, не смея к ней приближаться. Ни боли, ни жизни, ни ярости — только покой, граничащий с безумием. Губы сухие, потрескавшиеся. Кожа — бледная, почти прозрачная. Даже волосы, некогда аккуратно уложенные, теперь спутаны, слиплись от пота и пепла сигарет. — Принеси ещё... — её голос был глухим, выдохом, почти шёпотом. Но он прозвучал как приказ, холодный и обыденный. Ни намёка на сомнение. И он принёс. Когда Саус был жив, она ещё держалась. Хоть что-то чувствовала. Иногда ела. Иногда спала. Его голос, тяжёлый и грубый, вытаскивал её из тьмы. Он не давал ей провалиться окончательно, даже если сам не понимал этого. Но теперь... теперь его нет. Саус мёртв. А с ним — и всё, что в ней оставалось живого. Теперь она лишь оболочка, играющая роль царицы Сэйрэцу, когда кто-то рядом. Собранная, непоколебимая, страшная. Но стоит остаться одной — всё рушится. Тени возвращаются. Голоса становятся громче. Её брат Изана сидит перед ней, играет в шахматы, говорит что-то невнятное, а она слушает — кивает. Иногда Саус появляется в углу, как будто всё ещё следит за ней. Иногда мать. Иногда — что-то совсем неузнаваемое, с пустым лицом. На запястьях Мируми не осталось ни одного чистого места. Они были исполосованы, в глубоких порезах, свежих и заживших, наложенных друг на друга. Некоторые доходили до красного мяса, зияли сквозь запёкшуюся кровь. Она сидела в этом разложившемся жилище, полном смерти и гниения, среди мусора, пепла и молчаливых духов. И всё, что она просила — это ещё одну дозу, чтобы хоть ненадолго заглушить ад внутри. Каору стоял неподвижно, будто заворожённый. В его дрожащей руке — маленький прозрачный пакетик с белым порошком. Он смотрел на неё, на Мируми, с такой преданностью, которая давно переросла границы простого восхищения. Это была одержимость, болезненная, безумная, всепоглощающая. Его сердце билось быстро, слишком быстро. Он стоял рядом с ней, с ней — его богиней, его проклятием, его единственным смыслом. Даже сейчас, когда она была изломана, грязна, холодна и мертва внутри — особенно сейчас — она казалась ему недостижимой и божественной. Идеальной. Разбитой, но всё ещё той самой. Он не смел произнести ни слова. Не смел даже вдохнуть громко. В её присутствии — каждый лишний звук был риском. Она могла убить его за слово, за взгляд, за дыхание. Но Каору не боялся смерти. Он боялся лишь её равнодушия. Он знал, что если заговорит — может нарушить хрупкий покой в её голове. А если нарушит — она убьёт его. И пусть. Пусть убьёт. Если это будет её рука, её гнев — он примет смерть как благословение. Медленно, почти благоговейно, он опустился на колени перед ней, как перед идолом. Аккуратно положил пакетик на край стола, рядом с шахматной доской, между чёрным королём и белым ферзём. Его пальцы дрожали, но он не осмелился посмотреть ей в глаза. — Это… для вас… — еле слышно прошептал он, будто боялся, что его голос потревожит тени в комнате. Но она не смотрела на него. Её взгляд был где-то далеко — за стенами, за окнами, в мире, где были живы те, кого она потеряла. Саус. Изана. Она не видела Каору. Она не видела никого. И всё же он остался стоять на коленях. Ждал. Может, она скажет хоть что-то. Может, убьёт. Может, снова посмотрит на него. Он бы всё отдал, чтобы почувствовать на себе её холод. Она не сразу заметила его — или сделала вид. Пальцы всё ещё касались шахматной фигуры, будто игра продолжалась. Белый конь покоился на чёрной клетке, и её взгляд был прикован к нему, как к символу чего-то далёкого и потерянного. — Он снова делает странные ходы, — тихо проговорила она, не оборачиваясь. Голос её был ровным, почти ласковым, но за ним стояла бездна. — Изана, ты никогда не играл так неряшливо… Каору замер. У него перехватило дыхание. Он понял — она снова говорила не с ним. Перед ней не было никого, но она… она видела брата. Видела его, как будто он действительно сидел напротив. В тени, в тишине, с лёгкой ухмылкой на губах, такой, какой Мируми его помнила. — Почему ты ушёл? — голос дрогнул едва заметно, но не стал теплее. — Я осталась одна. Саус ушёл за тобой. И теперь всё слишком... шумно. Она медленно подняла голову. На её лице не было выражения, только бледность и тени под глазами. Она словно не спала неделями. Руки, покрытые порезами, с зажившими и свежими шрамами, лежали на коленях, а ногти были обломаны до крови. Она взглянула на стол, на пакетик, который Каору оставил. — Спасибо, — произнесла она механически, как будто это был не наркотик, а просто лекарство от головной боли. Пальцы плавно потянулись к нему. Её движения были точными, отточенными, как у куклы на нитях. Каору выпрямился, всё ещё стоя на коленях. Его глаза горели. Она сказала ему спасибо. Она заметила. Пусть это ничего не значило, но для него это было всё. Он готов был пасть ниц и молиться ей до смерти, лишь бы она вновь обратила на него хоть крупицу внимания. А она уже рассыпала порошок на стол, небрежно, без страха. Пустота внутри не кричала — она пела, сладким голосом уводя её всё дальше от реальности. — Все ушли… — прошептала она, не ему. — Но ты ведь ещё здесь, да, Изана?.. И в этот момент Каору понял: она не вернётся. Не к нему. Не к жизни. Не к себе. Она тонет.