Тени прошлого

9 сентября. Финальная битва. Томан против Сэйрэцу. Складской район на окраине Токио. Небо — свинцовое, глухое, будто готовилось обрушиться на землю вместе с тем, что должно было произойти. Асфальт под ногами потрескался, земля напитана сыростью, воздух пахнет железом, сигаретным пеплом и приближающейся кровью. Ни одной сирены, ни звука — весь город будто замер. С двух сторон — два мира. Две армии. Сэйрэцу — 700 человек. Как молчаливые статуи, выстроились в идеальном порядке, ряды белых плащей с эмблемой, сверкающей серебром на фоне хмурого неба. На их лицах — ничего, кроме тени страха и обожания перед своей королевой. Кто-то смотрел вперёд с верой, кто-то — с обречённостью. В центре — Мируми Курокава. Она стояла прямо, будто статуя, не шелохнувшись. Черные волосы спадали на плечи, фиолетовые глаза казались выжженной пустотой. Пальцы были спокойно сцеплены за спиной, а её дыхание… ровное, будто то, что вот-вот начнётся, не касалось её вовсе. Ветер колыхал её плащ, словно разрывая его на крылья. Ни слова. Ни вздоха. Ни искры. Только ледяная тишина. Напротив — Томан. 500 человек. Ряды были плотные, сильные, сердца пылали. Пусть меньше числом, но сила их была в другом — в прошлом, в вере, в братстве. Они знали, зачем пришли. И кого должны остановить. Во главе — Манджиро Сано. Его тёмные глаза не отрывались от Мируми. Рядом с ним — Такемичи Ханагаки, не дрожал, не пятился — стиснул зубы, потому что знал: настал тот момент, когда он либо спасёт её, либо окончательно потеряет. И за их спинами — все, кого когда-то звали её семьёй. Баджи, взгляд его полыхал, кулаки были сжаты так сильно, что побелели костяшки. Он не верил, что это та же Мируми, с которой они когда-то вместе смеялись. Кадзутора — молчалив, напряжён, с безуминкой в глазах, но даже он знал, что здесь всё по-настоящему. Пе-ян и Пачин — стояли бок о бок, как всегда. Мицуя, Хаккай, близнецы Кавата, Инупи — все были здесь. Даже Сенджу Кавараги, сжав зубы, пришла. Против своей бывшей подруги. Против той, с кем когда-то строили будущее. Против Мируми Курокавы. Сейчас она была для них не человеком. Она была стеной. Проклятием. Врагом. Такемичи сделал шаг вперёд, но не сказал ни слова. Он просто смотрел на неё — пытаясь разглядеть что-то живое за маской. Но в глазах Мируми не было ничего. Ни гнева. Ни страха. Ни воспоминаний. Просто бездонная, ледяная пустота. Их взгляды встретились. Она не отвернулась. Но и не дрогнула. — Вы пришли, — произнесла она наконец. Голос тихий, словно шелест мёртвых листьев. — Я вас ждала. Майки сделал шаг вперёд, ровный, твёрдый. — Мы пришли не убивать. Мы пришли остановить тебя. Мируми слегка склонила голову, будто с интересом, будто услышала нечто странное. — Остановить? — еле заметная улыбка. — Тот, кто рвётся в ад, не боится быть остановленным. Вы пришли поздно. Она подняла руку, медленно, плавно. И её армия двинулась. Без боевого крика. Без пафоса. Как прилив. Как смерть. Как конец. Томан рванулся навстречу. Кто-то с воплем, кто-то с мольбой в глазах, кто-то — с проклятием на губах. И на этом заброшенном клочке земли, где давно не было жизни, вспыхнула война, которая должна была всё решить. Раз и навсегда. Кто останется стоять — решит только кровь. Битва началась. Гулкий звук первого удара был словно спусковой крючок — армия Сэйрэцу хлынула вперёд, как чёрная лавина, бесшумная, хладнокровная. Томан, словно меньшая по численности, но сплочённая волна, встретил её со всей яростью, накопленной за месяцы боли и предательства. Удары, крики, стоны и звон костяшек — всё смешалось в один оглушающий водоворот звуков. Пыль поднялась над бойней, ветер разносил запах крови и железа. Но Мируми не двигалась. Она сидела чуть в стороне — на ржавом грузовом контейнере, возвышаясь над сражающимися, как над ареной. Её ноги свисали вниз. Лицо — спокойное. Глаза — мёртвые. Она не наблюдала за битвой. Она взирала. Как зритель в театре теней. Как та, кто давно уже знает конец пьесы. Кровь лилась. Люди падали. Но её это не касалось. Рядом кто-то упал, вскрикнул от удара по челюсти — она даже не обернулась. Один из бойцов Сэйрэцу получил удар в спину и рухнул на колени — она и глазом не повела. Для неё это было не здесь и не сейчас. Это был не её бой. Пока что. Мируми подняла глаза и взглянула на центр битвы, где столкнулись Пачин и Каору, где Сенджу сражалась с яростью, которую, казалось, сдерживала всю жизнь, где Такемичи рвался сквозь толпу к ней, как будто всё ещё надеялся что-то изменить. Но она знала: Он опоздал. Они все опоздали. В голове было глухо и спокойно. Всё, что происходило, будто размытым фоном — как шоу на экране телевизора, где ты не участник, а зритель, отрешённый, уставший, давно потерявший веру в сценарий. Эта бойня — просто очередной эпизод в бесконечном сериале боли. Она провела взглядом по знакомым лицам — Кадзутора, Баджи, Мицуя… Когда-то они были её семьёй. Теперь — чужие. Враги. Мируми слегка наклонила голову, наблюдая, как один из её людей рухнул под ударом Пе-яна, и с каким-то почти ленивым жестом провела пальцем по вырезу на перчатке. — …Не сейчас, — шепнула она самой себе, затаённо, как будто даже не ртом, а мыслью. — Пока пусть дерутся. Мируми ждала. Ждала того момента, когда придёт её черёд ступить на землю этой арены. Когда сцена станет её. Когда она вынесет приговор. И только тогда начнётся её настоящая часть спектакля. Поле боя гудело от криков, ударов и лязга костей. Вихрь из кулаков, крови и ярости охватил весь терминал. Земля была усыпана телами, но бой только набирал обороты. Сенджу двигалась легко, почти воздушно. Её движения были быстрыми и точными, как у хищной птицы — она бросалась на бойцов Сэйрэцу с неожиданной яростью. Каждого, кто приближался, она отбрасывала с такой силой, будто комкала лист бумаги и швыряла в урну. Плечи дрожали от напряжения, лицо было испачкано кровью — не своей. Рядом Баджи и Кадзутора сражались как два волка, что давно научились чувствовать друг друга спиной. — Слева! — крикнул Кадзутора, а Баджи уже бил — локтем в челюсть, потом кулаком в грудь. — Мы их вырежем, как в старые времена! — усмехнулся Баджи, его глаза горели безумием, но в нем была цель — пробиться к центру, где стояла она. Мицуя и Хаккай сражались плечом к плечу против братьев Хайтани. Битва была изматывающей — каждый удар мог стать последним. Хаккай рычал, нанося удары с нехарактерной жестокостью, Мицуя молчал, сосредоточенно, как будто сшивал кровь и кости обратно в порядок. — Они чертовски сильны, — пробормотал он, уклоняясь от удара Рана. — Но мы не хуже, — ответил Хаккай, и вместе они снова пошли вперёд. На другом краю хаоса, Какучо и Такемичи стояли лицом к лицу, не дрались — спорили. Голоса их тонули в грохоте боя, но по выражениям было видно — Такемичи умолял. — Остановись… Ты знал её… ты знал, какой она была! Но в глазах Какучо плыло отчуждение. Он был вбит в строй Сэйрэцу слишком глубоко, чтобы просто повернуться спиной. Ему хотелось верить. И Майки. Он двигался сквозь ряды, как чёрный вихрь. Слишком быстро, слишком безжалостно — один удар, один упавший. Но не это главное. Он всё время поглядывал на неё. На Мируми Курокаву, сидя выше, на контейнере. Она не двигалась. Будто в этом хаосе была неподвижной осью. Он видел, как её глаза скользят по полю боя. Безэмоционально. Будто она судит. И тогда в нём снова зашевелилось то, что он не хотел чувствовать. — Ты потерялась, — прошептал он, сжимая кулаки. Бой кипел. Бойцы падали. Но настоящая битва ещё не началась. Она будет между ними. Мируми и Майки. Королева и король. Те, кто однажды стояли рядом. Теперь — по разные стороны крови. Хруст. Вскрик. Треск костей, приглушённый тяжёлым дыханием. Поле боя уже не напоминало сражение — это была бойня. Грязь, смешанная с кровью. Удар за ударом. Сэйрэцу и Томан сталкивались волнами, каждый хотел прорвать оборону, но никто не отступал. Сенджу прорвалась вперёд — её кулаки были в крови, волосы растрёпаны, дыхание сбивалось. — Мируми! — выкрикнула она, вставая в полный рост, — Ты серьёзно просто будешь сидеть?! Её голос разлетелся, но не получил ответа. Только равнодушный взгляд с высоты контейнера. Фиолетовые глаза, как стекло, без отблеска эмоций. Пачин и Пе-ян держались, плечом к плечу, облокачиваясь друг на друга, чтобы не упасть. — Сволочи сильные, — выдохнул Пачин, вытирая лицо. — Она набрала не просто уличных псов... — отозвался Пе-ян, глядя на бойцов Сэйрэцу. — Это чёртовы звери. Где-то рядом Нахоя и Соя дрались спина к спине, один смеялся, другой молчал. — Ну давай, братик, как в старые добрые! — крикнул Нахоя, ловя кулаком в челюсть очередного противника и падая вместе с ним. Соя ничего не сказал. Только ударил. Инупи уже хромал, но продолжал, пробиваясь сквозь плотные ряды Сэйрэцу. Он искал кого-то. Может, Мируми. Может, старую тень себя. Манджиро Сано, как всегда, был в центре, двигался с нечеловеческой скоростью, как будто ветер подчинялся его шагам. Он уклонялся, бил, ломал — и всё же... постоянно смотрел в сторону Мируми. Она сидела неподвижно. Её волосы развевались лёгким ветром. Пальцы спокойно лежали на коленях. Даже когда к ней приблизился один из бойцов Томан, прорвавшийся к тылу, она не изменилась в лице. Он замер. Бросил взгляд в глаза Мируми — и отшатнулся, словно в них было что-то нечеловеческое. Он побежал обратно, не проронив ни слова. Мируми всё ещё молчала. Где-то рядом Такемичи снова встал, обхватив сломанную руку. — Мы можем изменить это... Мируми, ты можешь остановить всё... Он кричал в пустоту. А она сидела. Будто забыла, что всё это устроено её именем. Её армия, её бойцы, её сражение — но она всё ещё не сделала ни шага. Словно ждала. Кого-то. Чего-то. Может быть, удара... Может, того, кто поднимется на этот контейнер. А может, смерти. Пока Томан старался выстоять под натиском, верхушка Сэйрэцу только вступала в бой — и каждый шаг этих монстров был как отдельный удар по моральному духу Томан. Ханма Шуджи, будто вышедший из театра безумия, смеялся с широко распахнутыми глазами. Он не просто дрался — он наслаждался. Каждый удар его длинных рук, каждый пинок был как танец — рваный, хаотичный, страшный. Он хватал противников за волосы, за шиворот, кидал их о бетон, смеясь так, будто слышал музыку, которую никто не слышал. — Слишком медленно, Томан, — орал он, — где же ваша легендарная сила, а? Рядом Шион Мадарэме работал слаженно и без особого энтузиазма, но с ехидной ухмылкой на лице. Он, как ядовитая змея, бил метко, подло — по коленям, по спине, по затылкам. Он говорил мало, но в каждом движении было презрение. — Жалкие романтики, — прошипел он, ломая локоть очередному мальчишке. Мочи же двигался, будто в ярости сжигал свою плоть. Его движения были грубыми, прямыми, полными гнева. Он не дрался — он крушил. Повалив троих бойцов подряд, он с силой забросил одного в стену ангара и зарычал. — Вы предали её… и вы за это заплатите. Но хуже всего было рядом с ними — Вакаса и Бенкей. Их дуэт был безупречен, слаженный, как будто бой был их родным языком. Бенкей шёл вперед, ломая все, что попадалось под руку, а Вакаса скользил за его спиной, добивая, блокируя, обезоруживая. Один — как молот. Второй — как кинжал. — Держись ближе, Вака, — сказал Бенкей, поднимая оппонента за шею. — Не забывай дышать, старик, — ответил Вакаса, отталкивая удар с такой лёгкостью, будто танцевал. И в этот хаос врезалась драма настоящей крови. Санзу увидел её. Свою сестру. Сенджу. — Вот ты где, — прошипел он, глаза дрожали от ярости. — Маленькая предательница. Он не крикнул. Он говорил тихо, спокойно — и именно это пугало. Сенджу замерла. В её глазах мелькнул страх — не перед Сандзу, а перед тем, что этот момент вообще наступил. — Хару.... — она не называла его братом. Только как в старые времена. — Ты не обязан это делать. Пожалуйста. Всё ещё можно изменить… Но он не слушал. Хлоп! Железная труба с визгом рассекла воздух и обрушилась на её голову. Сенджу даже не закричала — просто повалилась, как сломанная кукла. Кровь окрасила её волосы, заливая лицо. Тело обмякло. Санзу стоял, тяжело дыша. В его глазах не было жалости. Только удовлетворение. — Это твоя вина, сестрёнка. А Мируми всё ещё сидела на контейнере. Словно ничего не происходило. Словно вся эта кровь и боль — не её дело. Но её взгляд скользнул в сторону упавшей Сенджу — на секунду. Без удивления. Без сожаления. Просто… холодное признание: всё идёт по плану. Каору не просто дрался — он ярился. Он был не бойцом. Он был берсерком, рвущимся через поле боя, как выпущенный на волю зверь. Кулаки в крови, лицо искажено диким огнём, в глазах отражалась лишь одна фигура — Мируми. Его госпожа, царица, свет во тьме, даже если она давно погасла. — НИКОМУ не подходить к ней! — кричал он, разбивая нос очередному противнику. — Это не вы заслужили честь смотреть на неё! Каждый, кто пытался пересечь границу между ней и полем боя, встречал Каору, как стража последнего круга ада. Он крушил локти, рвал губы, вбивал людей в асфальт с такой яростью, что казался безумным. Но он не был безумцем — он был фанатиком. А в это время Чифую Мацунэ прикрывал спину Такемичи, который, сжав зубы, пробирался всё ближе к сидящей на контейнере Мируми. — Слушай, — выдохнул Чифую, отпихнув бойца Сэйрэцу, — ты должен дойти до неё… Только ты ещё можешь! Такемичи стиснул кулаки. Его взгляд — полный боли, но решимости — был прикован к Мируми. Она всё ещё сидела, как статуя среди разрушенного города. И всё же её присутствие давило сильнее, чем весь шум боя. Даже Томан позвал Тайджу Шибу. Гигант с чёрными глазами и тяжёлым дыханием мчался по полю битвы, как танк. Каждый его удар был как удар молота. — Где она?! — рыкнул он, хватая за шею одного из бойцов Сэйрэцу и швыряя в толпу. Но и Тайджу, с его мощью, ощущал, что что-то не так. Бой был хаотичным, но в самом центре, на этом грузовом контейнере, сидела Мируми Курокава — как тень над всей этой войной. Ни грязь, ни кровь, ни хаос не касались её. Она не вмешивалась. Не смотрела вниз. Но все знали — она видит всё. И каждый шаг к ней был как шаг на эшафот. Она сидела, не шелохнувшись. Как будто бой внизу был не настоящим, а лишь дешёвым спектаклем, поставленным ради неё. Крики, удары, разбивающиеся кости, кровь на асфальте — всё сливалось в глухой фон, словно её слух перестал воспринимать хаос как нечто реальное. Она видела вспышки насилия, слышала хруст челюстей, но это больше не вызывало в ней ни страха, ни боли, ни даже злости. Внутри неё всё было мёртво. На шахматной доске внутри её разума одна за другой падали чёрные фигуры. И тут — голос. Голос из прошлого. — Мируми! — резкий, громкий, как глоток ледяного воздуха в горле. Она вздрогнула, едва заметно. Медленно, будто возвращаясь из затмения, она повернула голову вправо. Баджи Кейски. Кадзутора Ханемия. Они стояли перед ней, залитые солнечным светом, пробившимся сквозь ржавые металлические балки. Оба — в крови, в рваной одежде, покрытые ссадинами. Но не отступали. Они не бежали. Не прятались. Они смотрели прямо на неё. — Это... всё за этим ты ушла? — хрипло бросил Баджи. В его голосе была не ненависть. Не злоба. Боль. Он не узнавал её. Не узнавал в этой неподвижной, холодной фигуре ту самую Мируми, что когда-то смеялась с ними под дождём и пряталась от жизни в их компании. — Скажи хоть слово… Ты вообще… там? — прошептал он. Кадзутора, обычно дерзкий и дикий, теперь молчал. Его взгляд был полон напряжения, словно каждое движение Мируми могло быть смертельным. Но Мируми не ответила. Она лишь смотрела на них. Не глазами — бездной. Из её глаз не лились слёзы. Но их отсутствие пугало больше. Тишина повисла между ними, тяжелая, липкая, как кровь на перчатках Каору. В какой-то момент показалось, что даже бой прекратился — словно сама судьба замерла в ожидании её ответа. Но она молчала. А потом… просто отвела взгляд. Медленно. Резко. Окончательно. Словно поставила точку. Мируми не подняла на них глаз. Мор снова окутал её разум. Густой, вязкий, как чёрная смола. Он вползал в уши, врезался в мысли, давил на грудь. Она больше не слышала шума сражения, не видела, как летят кулаки, как летит кровь. Баджи и Кадзутора исчезли — как и всё вокруг. Осталась только тьма внутри, и голос. Тот самый. Холодный, чужой и всё же… её. — Они предатели. — Они предали тебя, Мируми. — Когда ты падала — они не протянули руку. — Когда ты теряла себя — они отвернулись. — Когда Изаны не стало — они молчали. — Ты была одна. Губы Мируми чуть дрогнули. Не от эмоции. От того, что она знала: голос прав. — Они должны поплатиться. — Ты — Королева. Ты — Царица. Они должны быть пеплом под твоими ногами. — Убей их. — Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Снова. И снова. И снова. Голос не затихал. Он бил по вискам, будто кто-то изнутри крушил череп ломом. И с каждым повтором слова становились громче, ближе, яростнее, безумнее. Мируми не шевелилась. Только руки дрожали — слегка, но всё же дрожали. Она вцепилась в колени, ногти оставляли красные следы на коже сквозь тонкую ткань. Пульс отдавался в висках, сердце бешено билось, но не от страха. От ненависти. От предательства. От пустоты. Всё внутри неё было выжжено дотла. Там, где раньше был брат, друзья, вера — теперь стояла только она. Одна. На холодном троне. — Ты же знаешь, что они виноваты. — Ты же знаешь, что без тебя они никто. — Они предали тебя. — Они должны умереть. Мируми чуть склонила голову, как кукла с порванной шеей. Словно взвешивала. Словно уже приняла решение. А бой внизу продолжался. Томан и Сэйрэцу сражались в лужах крови. Но настоящая битва разворачивалась не на поле, а внутри неё. Там, где от голоса уже не спрятаться. Мируми медленно поднялась на ноги. Движения были плавные, как у марионетки, которую дёрнули за ниточки. Словно подчиняясь не своей воле, а приказу чего-то тёмного и безликого, что давно поселилось внутри неё. Глаза её не выражали ничего — только пустоту, сквозную, ледяную. Как мёртвое зеркало, в котором отражалась только чужая боль. — Они должны умереть. Голос был снова рядом, шептал в самое ухо, будто стоял за спиной и обвивал её шею ледяными руками. — Они сказали, что всё можно исправить? Слишком поздно. Слишком поздно для прощения. Рядом с ней — Баджи и Кадзутора. Их взгляды — полны боли, но не страха. Скорее… надежды. Безумной, тщетной, но искренней. — Мируми, — проговорил Баджи, тяжело дыша, ссадины на лице и крови в уголках губ. — Послушай… Всё ещё можно вернуть. Всё ещё можно остановиться. Ты не обязана идти до конца. Кадзутора шагнул чуть вперёд, как будто защищая друга собой, и заговорил мягче, тише: — Мы не хотели этого. Никто не хотел войны. Мы… мы все просто потерялись. Но мы всё ещё… друзья. Слово «друзья» застряло у неё в голове, как нож. Сначала оно не вызывало ничего. Пустота. Но затем — вспышка. Воспоминания. Смех в закате на крыше старого здания. Тёплая осень, пролитая кола, перешёптывания в метро. Пальцы, тянущиеся за ней, когда она уходила. Они когда-то держали её за руку. Думали, что смогут спасти. Но всё это — прах. И она — теперь не та. Она была кем-то, кого они оставили. — Ты не обязана их слушать. Ты знаешь, что они врут. Они не пришли тогда — зачем им приходить теперь? Пальцы Мируми чуть дрогнули. Где-то внутри что-то звенело, как треснувшее стекло. — …Я, — выдохнула она еле слышно, опуская взгляд. — Я не обязана... Но взгляд снова поднялся. И в нём было решение. — Вы... должны умереть, — сказала она тихо. Холодно. Так, как врач говорит диагноз. Медленно, шаг за шагом, она начала приближаться. На её лице — ни капли ненависти, ни злобы. Только осознание. Необходимость. — Убей. Убей. Убей. — Ты будешь свободна. — Ты будешь одна — но никто больше не предаст. Баджи и Кадзутора не двигались. Не потому что не могли. А потому что не хотели драться с ней. Мируми приблизилась вплотную. Тень от неё легла на их лица. Всё, что осталось — это сделать первый удар. И тогда... всё действительно изменится. Навсегда. Мируми стояла перед Кадзуторой, будто в тумане. Мир вокруг исчез. Остались только он и голос внутри — чужой, но такой знакомый, шепчущий прямо в темечко: — Они предали тебя. Он убил твоего брата, пусть не руками, но предал. Он должен ответить. Он заслуживает только боль. — Мируми, послушай… — тихо начал Кадзутора, подняв ладони в примирении. — Мы можем всё изменить. Всё можно исправить… Но она не слушала. Первый удар пришёл внезапно — её кулак впился ему в челюсть, отчего Кадзутора пошатнулся. Он не сопротивлялся. — Я… я не буду сражаться с тобой, — выдавил он, сплюнув кровь. — Пожалуйста… Второй удар. В висок. Он зашатался. Потом третий — в живот. Он упал на колени, и Мируми шагнула ближе, словно это было танцем. Ритмичным, точным, отточенным. И каждый её шаг — в такт голосу: — Убей. — Убей. — Убей. Она схватила его за волосы и ударила коленом в лицо. Звук хруста. Он захрипел. Кровь залила губы и подбородок. Он даже не кричал — только смотрел снизу вверх, с той же больной виной, которую носил с собой все эти годы. — Прости… — прошептал он. — Поздно, — её голос был ледяным. Она ударила снова. И снова. Уже не кулаками — руками, ногами, всем телом. В ней не было ярости — только бездушная решимость. Как будто она стирала его лицо из своей памяти, вбивая в бетон. — МИРУМИ, СТОЙ!! — закричал Баджи, подбегая и пытаясь схватить её за руки. — НЕ ЛЕЗЬ! — рявкнула она, оттолкнув его так сильно, что он упал. Он увидел её глаза — и отпрянул. Это уже не была она. Перед ним стояло нечто иное: пустое, бездушное, будто разложившееся изнутри. Она продолжила бить Кадзутору, пока он не перестал шевелиться. Пока его дыхание не замерло. Пока всё вокруг не стало тише. Даже бой на фоне будто стих на секунду — чтобы дать этому моменту место в истории. Она встала, тяжело дыша. Кулаки дрожали, кровь стекала по её запястьям. На лице — ни капли сожаления. Баджи медленно приблизился, упал на колени перед телом друга. Его губы дрожали. — Ты убила его, — прошептал он. — Ты правда… Мируми не ответила. Лишь медленно повернула голову — и посмотрела прямо в глаза Баджи. Взгляд был пустым. Безумным. Он лежал на земле, рядом с телом Кадзуторы. Руки у него дрожали, на губах — кровь, во взгляде — отчаяние. Баджи с трудом поднял голову, глядя на Мируми. — Ты… не такая, — прошептал он. — Мируми… это не ты… Она стояла над ним, как над тенью прошлого. Руки сжаты в кулаки до хруста костей, ногти врезались в ладони. Пальцы дрожали, но не от слабости. От удерживаемой ярости. От ужасающего, всепоглощающего желания стереть всё, что осталось от её прежней жизни. — Ты слабая. Они сделали тебя такой. Ты страдала. Они смотрели. И ничего не сделали. — Замолчи… — прошептала она сквозь зубы, закрывая глаза. — Я уже устала… — Мируми, пожалуйста… — голос Баджи был сдавленным. — Мы же семья… — Семья? — Её голос стал ледяным. Она медленно подняла взгляд, в котором не было ни боли, ни слёз — только бесконечная усталость. — Где была семья, когда я лежала с лезвием у горла и просила умереть? Он не знал, что ответить. — Сотрёшь его — станет легче. Он не друг. Он напоминание. Гниль. Ложь. УБЕЙ. Она двинулась вперёд. Спокойно. Мягко. Без крика, без сумасшествия в движениях. Всё было как во сне — в заторможенном, искаженном сне. Подошла и села на него сверху, зафиксировав руками его запястья. Он не сопротивлялся. — Ты не хочешь драться… — сказала она. Он смотрел в её глаза. Там уже не было Мируми. Только темнота. — Потому что ты всё знаешь. Потому что ты чувствуешь вину. Она не кричала. Её голос звучал почти ласково. Она подняла руку и врезала кулаком в его лицо. Он вздрогнул, кровь брызнула из носа. Второй удар — точнее, резче. Хруст. Лицо исказилось от боли. Он пытался что-то сказать — захлебнулся. Она ударила снова. — За мои ночи. За моего брата. За всё, что вы отняли. — Каждое слово сопровождалось новым ударом. Он больше не защищался. Просто лежал. Глаза его начали стекленеть. Тело дёргалось судорожно. Она не прекращала. Пальцы были в крови, костяшки содраны до мяса, ногти сломаны. Но она не чувствовала боли. — Ещё. Он дышит. Он жив. Сотри его. Последний удар был как выстрел. Мягкий хруст. Его тело обмякло. Она продолжала сидеть над ним ещё минуту. Смотрела, как кровь растекается под его головой, впитывается в землю. В груди — пустота. В голове — гул, как перед обмороком. Она медленно поднялась, споткнулась, держась за бок. Пальцы дрожали, кулаки не могли больше сжаться. Глаза снова застилала тень. — Ты молодец. Один за другим. Так и нужно. Это — очищение. Она не плакала. Плакать могут живые. А она была — мертва.