Любовь в суперпозиции

В описываемые нами далёкие 1970-е максимальный балл в экзамене SAT составлял 1600. Стэнфорд Пайнс набрал 1590 баллов, потеряв очки лишь в одном-единственном задании (спустя двадцать лет будет доказано, что наука невообразимо ошибалась именно в этой своей области и на самом деле ответ Форда был верным). Это означало, что двери в абсолютно любой университет страны — а то и мира — для него были распахнуты настежь. Однако, когда в середине июля пришли многочисленные письма, в которых в весьма вежливой форме сообщалось, что Стэнфорд зачислен туда-то и его очень ожидают там-то, востребованный студент ответил лишь на одно — от маленького, ничем особо не выделяющегося университета Backupsmore, что на окраине Сан-Франциско. Причин такого, на первый взгляд, нелогичного решения было несколько. Во-первых, Пайнсы, за восемнадцать лет привыкшие к обычаю сына попадать во всякого рода передряги, ни в коем случае не отправили бы его в незнакомый штат совсем одного. Поэтому было решено, что Форд поступит в Калифорнию, под крыло заботливой тёти Стейси и её семьи — благо, хороших университетов там было много. Во-вторых, за обучение надо было платить, если, конечно, ты не поступаешь по программе поиска одарённых школьников и не завалил вступительный проект. Филбрик Пайнс поставил вопрос ребром: либо он платит не более 1000 долларов в год за обучение сына, либо тот остаётся работать помощником в семейном ломбарде. — Но пап, — возмущался Форд так, что новые очки норовили повторить судьбу предыдущих, — ты же отправляешь меня в какую-то дыру! — А я денег не печатаю, — стучал тогда кулаком по столу отец, — Я что, идиот, чтобы отправлять человека, который и так умнее всех профессоров, учиться за бешеные деньги? Ради чего? Твоя цель сейчас получить диплом и принести своей семье миллионы, и даже не думай мне перечить! Вот так и получилось, под влиянием всех вышеописанных факторов, что самый одарённый молодой человек страны попал во второсортный университетишко с довольно плоской программой. В рекламном буклете как преимущества учебного заведения отдельно были подчёркнуты лояльное отношение к курению в общежитиях и полное отсутствие насекомых. По мере приближения августа приближалась и дата отбытия будущего студента. Путь с восточного берега на западный ему предстоял не быстрый — несколько дней тряски по горам и долам на верхней полке плацкарта. — Ничего не забыл? — допытывалась мама всю дорогу до вокзала. — Паспорт? Письмо о зачислении? Запасные очки?! — Да, да, — Форд тогда долго рылся в бесчисленных сумках и чемоданах и демонстрировал маме то, наличие чего, по её мнению, нуждалось в подтверждении. Утренний вокзал встретил семью сигаретным дымом и отзывающимися эхом объявлениями об отправке поездов. Сверху, просачиваясь сквозь стеклянные своды, падал приятный рассеянный свет. Толпа людей поражала своим количеством — казалось, весь Нью-Йорк собрался этим утром ехать в одном поезде с Фордом. Тот, за свои добрые восемнадцать лет ещё ни разу не бывавший на вокзале, так и норовил свернуть не в ту сторону и отдать свои документы не тем, кому надо. Чуть не сев на поезд до Оттавы и перепутав комнату ожидания с женской уборной, он всё-таки почти без потерь добрался до нужного вагона за пять минут до отправки. Внутри было жарко, как на восьмом кругу ада. По узкому проходу между полками носились чьи-то дети. Все места, кроме фордового, уже были кем-то заняты — одни стелили себе постель, другие переодевались за самодельной занавеской из простыни, третьи курили, перемешивая жаркий воздух с клубами дыма. Стояли гвалт и пекло. Мама, разволновавшись, начала передавать ему непонятно откуда взявшиеся пакеты и сумки. — Это подарки для тёти Стейси, — она сунула ему пакет, подозрительно пахнущий спиртом. — Это тебе перекусить в дорогу, — на Форда упала увесистая сумка, набитая разве что кирпичами или булыжниками, но никак не едой. — Это… — Провожающим просьба покинуть вагон. Повторяю: поезд отправляется, провожающим просьба покинуть вагон. — Мам, пап, — Форд неловко приобнял маму за плечи. Та заключила его в крепкие объятия, чуть не перекрыв доступ к кислороду. — Сыночек, солнышко моё, — прошептала ему на ухо. — Ты у меня уже совсем взрослый… Отец протянул сыну руку. — Удачи, Стэнфорд, — он похлопал его по плечу, наверное, единственный раз за всю жизнь. Будущий студент кивнул головой, пожимая руку отца — тоже один-единственный раз. Перед самым отправлением поезда они постучали в окно. Мама спрятала заплаканное лицо в носовой платок, отец, казалось, впервые в жизни потерял свой уверенный вид и даже как-то постарел. Влажность его глаз успешно скрывали от людей тёмные солнцезащитные очки. Стэнфорд помахал им рукой, только сейчас по-настоящему ощутив, что покидает дом, что действительно уезжает. Почему-то нестерпимо захотелось выбежать из вагона, выпрыгнуть на полной скорости и ещё раз обнять маму, повозиться с младшим братиком… Даже строгому замечанию от отца он был бы сейчас рад, как никогда. Вся жизнь рвалась на две части — на «до» и «после», и они стремительно удалялись друг от друга. Поезд задрожал, будто зашёлся кашлем, и нехотя тронулся. Замелькали мимо провожающие на перроне, столбы и часы, рельсы и шпалы, здания, здания, рельсы, деревья, шпалы, поля, рельсы, деревья… Форд стоял у окна, прижав шестипалую ладонь к стеклу, пока не промелькнули все знакомые пейзажи и не началась бесконечная зелень сельской местности. Филбрик проводил взглядом удаляющийся поезд, пока он не стал практически неразличимым на горизонте — всего лишь маленькой точкой с красными огоньками. — Ну, не реви, — тихо сказал. — Ах, Фил, — промокнула глаза Карен, — скажи, что я дура эмоциональная, но мне кажется, что он уехал от нас навсегда. — Не говори ерунды, — нахмурился тот. — Вернётся уже зимой. Это был последний раз, когда Карен и Филбрик Пайнсы видели своего старшего сына.

***

Форд распихал чемоданы и сумки по углам и устроился на верхней полке с «Современной физикой и квантовой механикой», доставшейся ему с боем, надеясь тем самым убедить потенциальных экстравертов в вагоне, что он не располагает к дорожным знакомствам. Правильное место в книге подсказывал рекламный буклет университета Backupsmore, заложенный между страницами и весьма измятый сверху. Однако он не смог прочитать и двух параграфов — смысл слов внезапно куда-то делся, превращая книгу в кусок дерева, доверха набитый мудрёными закорючками. Форд тупо пялился в текст, не способный понять ни слова. Он попытался поморгать, закрыть и открыть книгу, протёр очки уголком футболки, но проблема не ушла. «Если так пойдёт и дальше, я начну думать, что выбрал соответствующий моему интеллекту университет», — хмыкнул он про себя, но «Современную физику» не убрал, а стал украдкой разглядывать своих попутчиков — в суете прощания он даже не обратил на них внимание, а они как-никак станут его ближайшими соседями на следующие пять дней (какие же долгие эти путешествия!). Нижнюю, и, по-видимому, верхнюю полки по правую руку от Форда занимала немолодая женщина с ребёнком — одним из тех, что бесцельно носятся по вагонам. Мальчик сидел на подушке, прилипнув к окну и громко комментируя всё, что попадало в его поле зрения. — Делевья, делевья, делевья, делевья… Домик! Опять делевья. Ой, мама, коловка, коловка! Там коловка! Женщина с начавшими редеть волосами поднесла палец к губам и нахмурилась, собирая кожу в мелкие морщинки. — Дорогуша, разве так можно вести себя в поезде? — Строго спросила она. — Мозно, мозно, мозно, — захлопал в ладоши тот. Настоящее стихийное бедствие. Форд невольно вспомнил о маленьком Шерми, которому ещё только предстояло вырасти и познать этот мир… Мысль о брате норовила увести не в то русло, и тот поскорее продолжил разглядывание, боясь случайно открыть наглухо забитую досками дверь в своём сердце. Верхняя полка в проходе пустовала, если не считать лежащего там простого кожаного чемодана и вершившей его шляпы. Интересно, куда отлучился их хозяин? Неужели не успел сесть в вагон? Или ушёл за чаем? Самая последняя полка в плацкарте, что находилась снизу от Форда, была занята какой-то девушкой. Форд по понятным причинам слышал только её голос и предположил, что она латиноамериканская туристка — возможно, из Мексики, сейчас все оттуда едут. Её неуёмное желание болтать обо всём на свете отчасти сдерживало незнание английского, но она с уверенностью заменяла незнакомые слова на родные, превращая речь в странную смесь двух языков. — Chiquillo любить интересно, — отреагировала она на поведение своего маленького соседа, — Хорошо. Мальчик хороший. La curiosidad es un rasgo de carácter útil. Мама мальчика покивала, подхватывая сына под мышки и усаживая рядом с собой. Тот получил огромный для его ладошек бутерброд с колбасой и тут же замолчал, увлечённый едой. — Кушать, кушать, buen provecho, — девушка, перегнувшись через маленький столик между полками, нежно потрепала малыша за волосы. Пожилая женщина улыбнулась, тут же превращаясь в милую уютную бабушку, которых хлебом не корми, дай других хлебом накормить, и предложила девушке бутерброд. — Я? — Девушка засмеялась. — Es usted muy amable, señora. Usted класть sobre la тарелка, я пойти lavar las руки. Она встала, чтобы вымыть руки перед едой, и только теперь Форд мог разглядеть её — чёрные, блестящие, распущенные волосы, жёлтая модная кофточка, джинсы… Её глаза скользнули наверх, и не успел Форд прикинуться учебником, как она уже широко улыбнулась и подмигнула ему. — Hola, guapito! — З…добрый день, — сглотнул будущий студент. — Я…читаю, если что. Книжку. Она засмеялась, мягко, как ветерок пронёсся над пшеничным полем. Кивнула на красную и немного мокрую книгу, сжатую в руках Форда. — Есть интересная? — Чт… Да-да, очень интересная. Не могу оторваться. Она ещё раз улыбнулась ему и ушла в направлении уборной, оставляя Форда в лёгком смятении. Во имя протона, он не был уверен, что доедет до Сан-Франциско в целости и сохранности при такой компании — девушка-сталкер, громкий ребёнок, человек-невидимка… А ведь они ещё даже не выехали за пределы штата! Он мысленно пообещал себе провести большую часть поездки наверху и ниспускаться на землю только в самых крайних случаях — а заодно изобрести влажные салфетки, чтобы всякие там девушки оставались на своих полках, а не расхаживали по вагонам и не смущали порядочных людей. День прополз медленнее некуда. Форду казалось, что он стал свидетелем доселе неизученной аномалии времени — но не мог же поезд, в самом деле, мчаться практически со скоростью света? Каждая секунда растянулась на долгие часы, и когда в девять часов наконец-то потушили свет, Форд наивно понадеялся, что хотя бы часть времени проведёт во сне. На следующий день всё повторилось. На день после — тоже. Днём он прятался на верхней полке, практически полностью игнорируя окружение, а по ночам лежал без сна под стук незакрытой двери в уборную и громкий кашель какого-то толстяка за стенкой. На четвёртый день поездки Форд всерьёз начал задумываться об открытии конторы по займу времени — ведь стольким людям оно совершенно необходимо, в то время как у него самого этого времени куры не клюют, и, главное, его абсолютно некуда деть. «Современная физика» была исчитана в лепестки, все винтики на полке — рассмотрены до мельчайших деталей, запасённые мамой перекусы — скормлены любопытному мальчишке. Страдая от скуки, отчаянно пытаясь занять мозг хоть чем-то интересным, он даже взялся было решить десятую проблему Гильберта, но вспомнил, что её неразрешимость доказали не далее как год назад, и окончательно впал в прострацию. Бесконечное «чу-чух» наводило тоску, проникало в самые глубины разума, неискоренимое, неутихаемое… Сердобольная пожилая дама не могла не заметить его состояние, и на короткой остановке в Солт-Лейк-Сити предложила ему выйти прогуляться. — А? Это вы мне? — Форд перестал сверлить взглядом потолок и скосил глаза. — Тебе, кому же ещё, дорогуша. Сходи, ножки разомни. Сходи, сходи, — уговаривала женщина, параллельно пичкая сына чем-то вроде каши. Тот уворачивался, и щёки его все были измазаны розовым и блестящим — джемом, что ли? — Ну… Ну я даже не знаю… — Иди быстрей, никуда от тебя твоя полка не убежит, дорогуша, — улыбнулась та. — Я уж тут посижу, боюсь вот за этого обормота, — она кивнула на сынишку. — Убежит, потом ищи, свищи… Форд открыл было рот, чтобы в который раз вежливо отказаться, но что-то заставило его передумать. Может быть, и правда выйти? На минутку. Подышать свежим воздухом, может, даже купить хороший кофе — не то, что эту сладкую коричневую жижу, что подают в поезде. Он неуклюже спрыгнул с полки, больно приземлившись на ступни, и направился по длинному коридору к выходу из вагона, время от времени вжимаясь в стенку, чтобы пропустить кого-то ещё. Сойдя с поезда, он понял, что ни капли не жалеет о своём решении. Было солнечно, и хоть они находились в центре города, всё равно в воздухе стоял какой-то дух природы, запах елей и земли. Форд вдохнул всей грудью… — Вы dejar de курить? Он чуть не подпрыгнул, поспешно засовывая руки в карманы ветровки. Да что ж такое! Конечно — рядом стояла его плацкартная соседка, и, зацепив хитрым взглядом, покуривала сигарету. Юноша пригляделся — самокрутка. Понятно тогда, откуда этот странный запах. Он внезапно ощутил себя полнейшим идиотом. — Я говорить, вы dejar de курить? — Настойчиво повторила не понимающая намёков девушка. — Я…почему вы так решили? Мексиканка задумалась, напрягая свой словарный запас. — Вы дышать, я курить, — наконец сказала она. — Я думать, тоже хотеть, но вы нет? Нельзя? Форду захотелось провалиться под землю. — Чт… Нет-нет, я просто… вышел подышать… свежим воздухом, — почти прошептал он последнюю фразу. Не было никаких гарантий, что девушка поняла его монолог, потому что она перевела тему сразу после долгой паузы, как раз в тот момент, когда Форд решил, что пауза уже достаточно долгая, чтобы благополучно удалиться куда подальше. — Вы про что ехать? — А? — Говорить, вы… bueno, про что ехать? — Я… Форд замялся — не хотелось рассказывать ей всю биографию. Он ограничился лаконичным «в университет поступаю». Девушка кивнула, выпуская из ноздрей белёсый дым. — Хорошо. Учиться хорошо. Краем глаза Форд заметил газетный киоск. — Угу, — бессознательно промычал он. — Я ехать домой Сан-Франциско, — сообщила девушка. — Ехать муж, сын. Вежливо подождав, спросит ли собеседник, почему она отлучалась от семьи и получив в ответ неловкую тишину, она продолжила сама. — Я быть Вудсток шесть-девять, — мексиканка выразительно повела руками, изображая масштабность происходившего. — Служить время, два года. — Ага, — Форд развернулся по направлению к киоску. — Я куплю газету, хорошо? Быстрым шагом достигнув маленького строения, похожего на бочонок-переросток, он заглянул в окошко. Изнутри на него уставился отдалённо напоминающий огурец газетчик, делая сходство киоска с бочонком просто бесспорным. От прямого контакта глаз Форд растерялся. Быстро скользнув взглядом по всевозможным газетам и журналам, которыми были увешаны стены бочонка, он протянул продавцу горстку слегка влажных монет вместе с затесавшимся между ними фантиком и выдохнул: — Пожалуйста… «Нью-Йорк Таймс» и «Физикс Тудей», самые свежие. Горстка в мгновение ока исчезла с прилавка, будто её там и не было никогда. Продавец-огурец хмыкнул, нагнулся и стал медлительно, растягивая каждую секунду, искать нужные товары. Любой другой от скуки непременно начал бы барабанить пальцами по прилавку, но только не Форд. — Пожалуйста, — проквакал продавец, шлёпая перед ним два толстых печатных издания. На первой странице «Нью-Йорк Таймс» красовалась огромная фотография президента Никсона наряду со снимком какой-то женщины, оборачивающейся, чтобы взглянуть на военного. Заголовок занимал добрых три строчки. «Никсон отдаёт приказ о заморозке зарплаты и цен на 90 дней, о снижении налогов; возможно создание новых рабочих мест; связь между золотом и долларом разорвана», гласил он. На последней странице газеты некто Стивен Пиньяк рекламировал свою усовершенствованную соковыжималку. Форд кивнул, схватил газету и журнал, метнул взгляд на платформенные часы и припустил к своему вагону, успев запрыгнуть в него как раз перед носом зазевавшейся проводницы. — Молодой человек, вы куда? — Только и успела крикнуть она. Протиснувшись между товарищами по несчастью к своему плацкарту, почти в самый конец вагона, Форд обнаружил (и это было вполне логично, учитывая отправление поезда), что мексиканская девушка уже вернулась и была занята тем, что подкрепляла свой бессмысленно сложный мясной механизм белковой энергией, ненадолго откладывая неизбежный акт его смерти. На обед она где-то раздобыла ужасно копчёную и не менее гадостно благоухающую рыбу и наслаждалась ей в полной мере. Увидев Форда, она улыбнулась покрытыми жиром губами и подвинулась ближе к окну, приглашая его присоединиться. — Ой, вы газету купили? — Спросила Форда его пожилая попутчица. Для первого, кстати говоря, оставалось абсолютной загадкой, с какой целью люди иногда спрашивают то, что и так знают. Ведь в наличии газеты можно было убедиться собственными глазами. — Купил. Поезд тронулся, застав Форда врасплох, и он поспешно присел на краешек нижней полки. — И что пишут? Юноша повторил вышеназванный заголовок буква в букву. Женщина одобрительно поцокала языком. — Нет, всё-таки какой молодец наш Никсон, никак не могу им нарадоваться! Во внешней политике просто золотце! Давно так надо! — Тогда почему не остановить война Вьетнам? — Резонно встрепенулась мексиканка, вгрызаясь в свою рыбину. От неизбежного гражданского конфликта поезд спас маленький сынишка женщины, который громко и безапеляционно заявил, указав пальцем на Форда: — Мама, мама, смотли! Форд почувствовал, как его сердце ухнуло и ушло куда-то вниз. Ладони моментально вспотели, размазывая типографскую краску по тонким листам. Он поспешно завёл руки за спину, и газета упала ему на колени, норовя соскользнуть на пол. Женщина небольно шлёпнула ребёнка по руке и быстро извинилась, что-то зашептав сыну на ухо. Мексиканская девушка оторвалась (в буквальном смысле) от рыбы и ненароком начала приглядываться к Форду. Ему показалось, что весь вагон бросил свои дела и сейчас придёт, прибежит, чтобы поглядеть на невиданную зверушку. Вот бы стать крохотным, маленьким, как мышка, и залезть в самый дальний угол, где тебя никто не достанет… Он закусил губу и мысленно приказал себе успокоиться. «Всё в порядке, Стэнфорд Пайнс» Не побьют же они его, в конце концов? «Пусть это будет твоей тренировкой перед университетом. Рано или поздно там заметят» Конечно, лучше пусть заметят поздно. Может, тогда хоть успеют узнать его получше. Он глубоко вдохнул и заставил себя раскрыть рот, но тут ребёнок вырвался из хватки матери и обиженно завопил: — Да нет, мама, там масинка! Помнис, ты хотела масинку? Форд вконец растерялся. Да что ж это такое, в конце концов? Надо было настаивать на авиарейсе, за шесть часов отдельного мягкого сиденья и доставки обеда и деньги отдать не жалко… — Какую ещё машинку, дорогуша? — Ну, масинку! Для яблок масинку! Ну, помнис? И тут на Форда снизошло озарение. Аккуратно, стараясь не повергнуть никого в шок ещё раз, он перевернул газету: на обороте была, в числе прочего, реклама усовершенствованной соковыжималки Стивена Пиньяка. Разумеется, ребёнок заметил её, сидя напротив… Форд ткнул в картинку пальцем. — Эта, малыш? Мальчик убедительно закивал. — Ага! Мама хотела масинку! Мама, давай позвоним Стивену Пиньяку? — Он подёргал женщину за рукав. — Как нибудь в следующий раз, дорогуша, — умело парировала та. — Извините нас, пожалуйста. Я подумала, он… — Нет-нет, всё хорошо, просто замечательно, — быстро перебил её Форд. Он резко встал, стукнувшись макушкой, закинул наверх свои покупки, и, потирая ушибленное место, заполз туда сам. — Всё хо-ро-шо, — по слогам повторил он, хотя никто его больше не спрашивал. Остаток дня он провёл в уже ставшем привычным укромном месте на верхней полке, листая «Физикс Тудей», и даже не спустился на ужин в вагоне-ресторане. Если бы его кто-то спросил, почему, он бы сослался на плохое самочувствие, вызванное тошнотворным запахом копчёной рыбы.

***

На следующее утро вместо традиционного луча солнца в глаза его разбудила проводница.

— Остановка Эмеривилл, конечная. Остановка Эмеривилл, конечная… Форд резко вскочил и ударился ещё свежим синяком об низкий потолок вагона — блин! И кто его придумал? Сюда бы этого негодяя, да пусть покатается пять дней туда-обратно в креветочном состоянии… Левый глаз спросонок затянуло туманом. Форд поморгал, нащупал очки в настенном кармашке и пластом сполз вниз. Очередь в уборную растянулась до самой головы поезда, и о том, чтобы умыться и тем более принять освежающий душ под холодной и отдающей железом водой, не могло быть и речи. Две полки напротив пустовали. Мексиканка, по-видимому, отправилась наводить марафет и сейчас находилась где-то в районе кабины машиниста, а вот мамаша с её сыном как испарились. Ни сумок, ни постельного белья… Форд метнул взгляд на таинственные чемодан и шляпу — и те исчезли. Ну, оно и к лучшему. Пользуясь относительным отсутствием людей вокруг, он быстро натянул брюки, прыгая на одной ноге, и застегнул рубашку на все пуговицы. Снять вещи с полок не составило большого труда, учитывая, как изменилось их количество с начала поездки. Дорожная сумка, вместительный кожаный чемодан отца, пакет с подарками для тёти и куртка на меху. Форд выглянул в окно — да, вряд ли она понадобится. Температура в Сан-Франциско обещала быть тёплой и солнечной. Когда поезд наконец аккуратно подъехал к платформе, юноша в числе первых покинул надоевший до тошноты вагон с вчерашним «Нью-Йорк Таймс» под мышкой. Обманчивая погода западного побережья подсунула Форду довольно прохладную температуру, и тот пожалел, что отложил куртку в чемодан. Ощущение было такое, будто его вынули из просроченной, тесной банки консервированных бобов — и прямо на сквозняк. Как бы не заболеть. Вокзал…разве что поменьше и покомпактнее, чем дома. Интересно, тут правда так много… ну, странных политических группировок? Активистов?.. Форд поправил очки, чтобы лучше разглядеть окружение. Вот, кажется, и выход в город. Прежде чем выкинуть «Нью-Йорк Таймс» в урну, он бросил взгляд на последнюю страничку и поймал себя на том, что улыбается. Глупая ведь всё-таки вышла ситуация с этой соковыжималкой… Не успел он подхватить сумки и, слегка дрожа от утренней прохлады, направиться к выходу, как в проходе возникла смутно знакомая из детства фигура. — Приехал, — выдохнула она и подняла руку, — Форди, сюда!