Любовь в суперпозиции

Конец августа пролетел незамеченным, как ночной мотылёк за деревянной рамой окна. О земли ещё исходил душный жар лета, но ветер уже клонил пихты к земле, всё больше дней выдавались дождливыми, небо, как огромную рану, заткнули ватой облака, и в воздухе витал горьковато-унылый привкус перемен. На один из таких непроходимо дождливых дней в университетe Backupsmore выпало открытие учебного года. Студенты и преподаватели собирались в холле прозябшими до мозга костей; некоторым счастливым обладателям зонтиков удалось явиться сухими. Студенческий гардероб, казалось, вот-вот постигнет потоп. Маленький, но быстрый парнишка-мексиканец, заведовавший гардеробом, только успевал сновать туда-сюда с полными руками разнокалиберных курток и выдавать покрытые влагой номерки. Несмотря на несвойственную полудню темноту за окнами, студенты и не думали унывать. Старшекурсники, не успев войти, уже что-то увлечённо обсуждали и чертили схемы на скорую руку; ребята помладше бренчали на гитаре и на разные голоса тянули что-то заунывное из репертуара Джони Митчелл. Первокурсников было заметно сразу: они не собирались в кучки, а скромно жались по углам вместе с сопровождающими их членами семьи и украдкой шептались с ними. Как бы не хотели пожилые супруги поддержать племянника в этот торжественный день, но как назло, накануне тётя Стейси поскользнулась на ступеньках и сломала ногу, а дядя Боб ни за что не согласился бы отойти от неё хоть на шаг. Поэтому и без того стеснительному Стэнфорду пришлось сопровождать себя самому. С тех пор, как он переступил порог университета, в его голове крутилось несколько не вполне жизнеутверждающих строк из «Божественной комедии», которые, как утверждал Данте, были выгравированы на вратах ада. Он задумчиво бродил взглядом по широкому холлу. По обеим сторонам от входа рос лес вешалок, а с них, как причудливые плоды, свисали куртки, пальто и ветровки. Несколько ступенек вели наверх, где холл, как река в другую реку, вливался в бесконечный с обоих сторон коридор. Его тускло освещали редкие лампочки через каждые пятьдесят метров, выхватывая из темноты очередную потёртую деревянную дверь. За спиной на фоне высокого стеклянного окна, за которым бушевала непогода, растянулась аляповатая винтовая лестница, пробивающая потолок. В интерьере преобладали тошнотно-жёлтые оттенки. От мучительных мыслей о дизайне студентов отвлёк внезапно прогремевший голос: — Всех прошу в аудиторию А1 на церемонию открытия! Форд послушно последовал за толпой, не видя ни куда он идёт, ни за кем. Поточная аудитория А1, самая крупная во всём университете и поэтому использовавшаяся для подобных собраний, еле-еле могла уместить в себя двести с лишним человек студентов, и кое-кому пришлось наблюдать выступление стоя. Над кафедрой растянулся синий приветственный плакат с эмблемой университета, и где-то за стеной приглушённо играла торжественная музыка. Едва Форд успел занять одно из бархатных, некогда красных кресел, как за кафедрой возник человек. Небольшой, заросший, в смешных очках-половинках, он производил впечатление бездомного философа, а вовсе не ректора университета. Ректор-бездомный постучал по микрофону, и по всей аудитории пронёсся режущий уши пищащий звук. — Приветствую вас в новом учебном году в университете Backupsmore, — без лишних предисловий хрипло начал он. — Особенное приветствие первокурсникам. В этом году у нас их рекордное количество, — он порылся в кармане пиджака и, прищурившись, прочитал по бумажке, — тридц… тридцать два человека. Зал разразился аплодисментами. Форд замялся, хлопать ему или нет, а когда всё-таки решился, было уже поздно. — Я знаю, вы не сразу выбрали наш университет, — продолжал ректор, будто прочитав мысли Форда. — Но нашу непрестижность мы компенсируем почти полным отсутствием клопов в общаге! Уверен, ваши родители это оценят… Зал снова зарукоплескал, и последние слова бомжеватого ректора утонули во всеобщем шуме. Студенты здесь не стеснялись — кое-кто даже начал свистеть, будто на концерте. Форд невольно вспомнил о своих родителях. Что сказал бы отец, увидь он, куда отправил своего гениального сына? А что сказала бы мама? Он украдкой вытащил из кармана фотографию, которую всегда носил с собой. Мама, отец, а на переднем плане — он с братом. Молодые, весёлые, дружные… Он как сейчас помнил тот день, когда была сделана эта фотография, точнее, три фотографии. Такая же была у родителей, одна на двоих, и стояла в маминой спальне, вторая — у Форда, а третья… Сердце неприятно кольнула старая обида, и юноша поспешил убрать фотографию от греха подальше. Что было в прошлом, то там и осталось. Сейчас… сейчас самое главное — университет и учёба. И он покивал сам себе, подтверждая собственные мысли. — …чем в Юте, — продолжал растекаться мысью по древу ректор. — В общем, учебный год объявляю открытым. На этот раз хлопать почему-то никто не стал, и Форд так и застыл с руками в воздухе. — Занятия, как всегда, начнутся в понедельник, тридцатого числа. Первокурсники, проследуйте к выходу два, — напоследок выкрикнул ректор, прежде чем окончательно затеряться в толпе студентов, ломанувшихся к выходам. Форд подскочил со своего кресла, неловко пятясь назад, чтобы освободить проход. Выход номер два… Хоть бы они указатели повесили, что ли… — Первокурсники, сюда! — пропищал чей-то голосок, и несколько человек бросились к одной из дверей. Форд, подхватив свой рюкзак, поспешил за ними. Выбравшись из тесной и душной аудитории, он увидел худенькую девушку, напоминавшую грызуна, которую обступили пара-другая десятков разношёрстных студентов. — Первокурсники, первокурсники, — пищала она, приставив ладони ко рту, как рупор, и растопырив пальцы во все стороны. Когда девушка-мышка убедилась, что все первокурсники собрались вокруг неё, то начала говорить. Голос у неё был высокий, и на особо эмоциональных моментах она срывалась на визг. — Меня зовут Сильвия Сквил, я… так… — Она зачем-то заглянула в папку, которую прижимала к груди, и продолжила. — Я ваш куратор и профессор по астрофизике. Я проинструктирую вас… так… насчёт общежитий. Она побуждающе махнула рукой, и студенты, как длинный хвост, потянулись за ней. — Для прохода в университет вам потребуется пропуск, его оформите в деканате, не забудьте паспорта, с водительскими правами тоже можно, — инструктировала она, пока разноцветная гурьба первокурсников натягивала мокрые куртки. — Правое здание — женское, левое — мужское. Свой номер узнаете у кастелянши. Расселение по три человека в номере. Общежития, если так громко можно было назвать два семиэтажных домика в шаговой доступности от университета, представляли собой унылое зрелище. Возможно, причиной тому была разбушевавшаяся погода, но издалека они походили на что угодно, только не на место, где люди живут по доброй воле. Форд с несколькими другими сокурсниками вошёл в серый подъезд общежития. Где-то что-то звонко капало. На полу стояли несколько горшков, полных сухой, комковатой земли без растений. За небольшим столиком — прямо как на адронном коллайдере, подумал Форд, — сидела сухонькая старушка-кастелянша. Она смерила новоприбывших тщательным взглядом. — Общежитие закрывается в 22:00, после этого времени чтоб никаких гостей, — монотонно пробубнила она, как торговый автомат. — Спиртные напитки не пить, девушек не водить, не шуметь, плакаты на стены не вешать. Расселение по три человека… подходите по очереди, и я дам вам ключи. Парни быстро выстроились в линию, расталкивая друг друга, и не успел Форд сообразить, как оказался почти в самом конце. — Стэнфорд Филбрик Пайнс, — протянул он старушке паспорт, когда очередь наконец дошла до него. Та пробежала глазами по списку и, зависнув крючковатыми пальцами над горсткой ключей, выхватила один. — Номер 618, — проскрипела она. — Ключ не потеряйте, молодой человек, мы их не меняем. Любой архитектор сказал бы вам, что в зданиях в семь этажей и выше обязательно должен быть установлен лифт. К сожалению, это унылое место рука творца явно обошла стороной, и на шестой этаж Форду пришлось топать по стёртой каменной лестнице, отполированной ступнями сотен студентов, где почему-то отчаянно несло кошками. Переведя дыхание, он снизу вверх осмотрел этаж. Шесть… нет, семь дверей, если считать последнюю, в конце коридора. Две лампочки, одна перегоревшая. Форд мысленно постарался связать это место с понятием «дом», но они упорно отталкивали друг друга, как одинаковые полюса магнитов. Отлично. Ну, ничего. Тогда он просто поживёт тут немного, а там посмотрим. Такой вариант его вполне устраивал. Из одной из комнат выбежал худощавый парень в джинсах клёш. Не обращая внимания на стоящего в проходе Форда, он выскользнул на лестницу и быстро-быстро сбежал вниз с гулким эхом, разносящимся по всему зданию. Форд пожал плечами и начал искать свою комнату. 600, 612, 603… Похоже, с номерами комнат они вообще не парились, никакой логики, а ещё физико-математический. 606… 618. Форд дёрнул за ручку и с удивлением обнаружил, что дверь не заперта, а только чуть-чуть прикрыта. Комната оказалась меньше, чем он думал; там почему-то было только две кровати, слева и справа от входа. Посреди шикарной кирпичной стены расположилось окно с хлипенькой шторкой, а под ним — один стол. Всё остальное пространство комнаты, если не считать пару шкафов, занимал грязного цвета пушистый ковёр. Форд с облегчением зарылся ногами в ковёр, кинул рюкзак на одну из кроватей и вдруг заметил, что на второй уже лежат чьи-то вещи. Так и есть. Потрёпанного вида кожаный чемодан, какой-то продолговатый чехол (интересно, что в нём?) и ещё корзинка с чем-то, накрытая тряпочкой. Кто-то из студентов успел заселиться в комнату раньше него и вот — куда-то ушёл. Юноша присел на краешек своего матраса — кровати были незастелены — и в который раз за день задумался. Интересно, кто достался ему в соседи? Повезёт, если парень будет хороший. А если такой же негодяй, как… Форда аж передёрнуло при мысли об оставшихся в Нью Джерси хулиганах. Нет, лучше уж надеяться, что он порядочный человек. Ожидание трепало юноше нервы. Будучи человеком, непредрасположенным к знакомствам в принципе, он не был в восторге от перспективы прожить ближайшие несколько лет с полным незнакомцем, а таковыми, к сожалению, были правила университета. Получалось что-то вроде лотереи с долгосрочными последствиями. Либо ты выиграл — и обрёл нового друга, либо проиграл, и тогда прощай, спокойная жизнь. Форд невольно сжал ладонь в кулак. Надо будет спросить у этой Сильвии, можно ли, в случае чего, поменяться комнатами с кем-нибудь… Ручка повернулась, как будто кто-то нажал на неё с той стороны, и у Форда сердце ушло в пятки. Вот сейчас всё и станет ясным… Но вместо того, чтобы открыть дверь, снаружи постучали. — Ой, — вскочил с кровати Форд, нашаривая в кармане ключ, — Я сейчас! Ну надо же было так — войти и закрыть дверь! Хотя, если подумать, довольно символично. Повернув ключ три раза, юноша нажал на ручку, быстро спрятал руки за спину и впустил своего будущего соседа по комнате внутрь. Вот это сюрприз! Им оказался тот самый парень, который минут десять назад пронёсся мимо него, как торпеда. Теперь, когда тот никуда не бежал, Форд мог спокойно его разглядеть. Русые волосы, смешные усы подковкой, весёлые зелёные глаза за тонкими, будто проволочными очками. Худощавый и почти на голову выше. В руках у него была стопка каких-то тряпок. — Привета, — бодро поздоровался он, закрывая дверь ногой и аккуратно опуская тряпки на свою кровать. — Добрый день, — осторожно промямлил Форд. Пока не убедишься, что человеку можно доверять, лучше сильно не распространяться… Хотя вряд ли плохой человек стал бы носить свои вещи в корзинке для яиц. — Значит, это ты мой сосед, да? — Наверное. Это комната 618? — Прикинулся дурачком Форд. — Агась. Она самая. — Значит, да. Парень улыбнулся и протянул Форду раскрытую руку. — Меня Фиддлфорд звать. Фиддлфорд Макгакет. — Форд… Пайнс, — представился тот, понимая, что на этот раз ему не отвертеться. Он усилием воли вынул правую ладонь из-за спины и пожал руку нового друга. У того округлились глаза. — Матерь Божья и все святые угодники! — воскликнул он и быстро перекрестился. Форд отдёрнул руку, будто обжёгся. — Мне привиделось… на одну секунду… — медленно проговорил Фиддлфорд, — что у тебя…больше пальцев, чем обычно у людей. Глупо, знаю… — Не привиделось, — Форд отвернулся, сложив ладони вместе и прижав их к губам, как если бы глубоко задумался. — Извиняй, я уж не хотел… как-то тебя обидеть… — Ничего, — вздохнул Форд, разворачиваясь обратно. Он выглядел очень устало. — Все и всегда так реагируют. Не вы первый, не вы последний… Фиддлфорд покивал, чувствуя себя виноватым за свою бурную реакцию. — Ага, наверное, правда, — слегка улыбнулся он. — Иисусе… это же так классно! Форд приподнял голову и взглянул на собеседника с нескрываемой долей удивления. — Вы думаете, что шесть пальцев — это классно?.. — Переспросил он, будто ослышавшись. — А то ж! Это…ну, вроде твоей изюминки, во. Божий знак. Небось не каждый может таким похвастаться! Форд пожевал губами, не зная, улыбнуться ему или пропустить похвалу мимо ушей. Вежливость нового друга была ему лестна, но в утешениях он не нуждается. — Слушайте, мне очень приятно, что вы… — Да что уж там, давай на «ты», — махнул рукой Фиддлфорд. — Как-никак сожители таперича. — Хорошо, — сказал Форд. — Так вот, мне приятно, что ты… твоя вежливость, но ты первый в моей жизни человек, который позитивно отреагировал на…ну, мой лишний палец. Два. Два лишних пальца. Фиддлфорд хрюкнул. — Что Боженька сотворил, то лишним быть не могёт, — уверенно сказал он. — И это не вежливость. Я правда так думаю. — Да… да, наверное, — замялся Форд. — Всё равно спасибо. Долговязый парень улыбнулся — слегка нервно — и оперативно составил свои пожитки на пол, чтобы развернуть серую и отчаянно накрахмаленную тряпку, которая оказалась простынёй. Быстро и слаженно заправив кровать и затолкав подушку в наволочку, он бросил Форду: — Ты, это, сходи вниз за своим. Они по ключу выдают, значит. Форд не долго думая направился на первый этаж к старухе-кастелянщице, а когда вернулся, его встретили звуки музыки. «Неужели этот деревенщина притащил с собой магнитофон?» — подумал он, прежде чем повернуть ручку двери, балансируя стопку белья на второй руке. — Привета, — громко поздоровался с ним Фиддлфорд, будто они не виделись около десяти минут назад. Он уже удобно устроился на своём месте с какой-то бандурой в руках. — М? Ага, — Форд плюхнул стопку на кровать и обернулся. — Что…это у тебя? — Это? — Парень взял несколько особенно раздражающих аккордов на своём приспособлении, больше напоминающем продолговатую грушу, чем что-то настолько прекрасное, как музыкальный инструмент. — Просто банджо. Форд поморщился. — Так… ты, значит, музыкант? — Как можно вежливее поинтересовался он. — А я думал, ты играешь на скрипке. Фиддлфорд скорчил гримасу и повёл рукой в воздухе, выражая неуверенность. — Я только учуся, — скромно заявил он. — Мамка говорит, у меня ладно выходит. Форд попытался выразить максимальную симпатию, которую он когда-либо испытывал к музыке в целом и к громким соседям в частности. — Тебе нужно тренироваться, — уклончиво сказал он, не понимая, что сам роет себе яму. — И когда-нибудь будешь шикарно играть. «Если это вообще возможно» — добавил он про себя. Фиддлфорд просиял. — Я рад, что тебе любо. Я как раз собираюсь тыры…тренироваться, коли в университету поступил. — В университет, — поправил Форд. — Чевой? — В университет. Университет — он мой. Фиддлфорд отложил банджо и хмыкнул. — Да какой же он твой, друг? Всехний он, растуды его в качель. Форд схватился рукой за лоб. Во всём должна быть золотая середина, говорили они. Его сосед по комнате не оказался отпетым бандитом и грозой студентов, нет. Вместо этого ему достался самый последний деревенщина, не лезущий за словом в карман. За полчаса в одной комнате с этим ходячим феноменом словарный запас Форда обогатился вдвое. А что будет за год? Страшно даже представить. Интересно, как этот неотёсанный чурбан вообще поступил в… Ах да. Он забыл, где он находится — в самом захудалом университете штата, да что там, страны. Мысль, что вся остальная группа с высокой вероятностью может оказаться такими же необразованными провинциалами, говорящими «х» вместо «г», заставила Форда сесть и обхватить голову и второй рукой тоже. Культурный уровень студентов — последнее, о чём он волновался с того самого разговора с отцом. Как-то не принял в расчёт. Упустил. А вдруг тут правда все — невысокого полёта птицы? Вдруг по-настоящему умных, рассудительных, любознательных людей тут — раз-два и обчёлся? Форд раздвинул пальцы, чтобы понаблюдать за соседом по комнате. Нагнулся. С шеи свисает нитка с массивным деревянным крестом. Роется в корзинке. Достал… что это? Аа, просто кружка. — Я пойду водички глотну, — отрапортовал Фиддлфорд. — Где тут кухня, часом не знаешь? Форд медленно помотал головой. — Тогда я пойду и поищу её. Тебе принести водички? Форд повторил жест. — Уверен? Мне не сложно, я мигом, — упорно настаивал тот. — Иди, пожалуйста. Мне ничего не надо. — Лады, — отозвался Фиддлфорд, и юноше показалось, что в его голосе промелькнула скрытая обида. Дверь за эксцентричным соседом захлопнулась громче обычного, и Форд снова оказался один. Решив пока повременить с постелью, он несколько раз нетвёрдым шагом прошёлся по комнате — от плохой погоды мозги нещадно плющило. Под столом он нашёл записку, прилепленную на затвердевшую жевательную резинку. Она была адресована какому-то Джею и предписывала ему не забывать мыть за собой посуду. Там же лежал огрызок карандаша. Сам не зная зачем, Форд оторвал кусочек бумажки от блокнота и вывел аккуратным почерком: «Фиддлфорд, следи за грамматикой». Уверенно прикрепил новую записку на место старой. Кажется, мама называла это «посылать запрос во Вселенную»?.. Он усмехнулся собственным мыслям. Никто ведь не доказал, что это не работает, верно? В шкафу, если не считать пятна от прихлопнутого комара, было пусто, под кроватью — невообразимо пыльно. Мысленно Форд рассортировал по ящикам и полкам все свои вещи из старого чемодана отца, оставшегося у Стейси с Бобом. Завтра — или сегодня вечером, если распогодится — надо будет заехать за ним. Стоп. Не «если распогодится». Если погода будет хорошей. Форд поджал губы. Вот, пожалуйста — с кем поведёшься… А дальше что, укорил он сам себя? «Растуды его в качель»? «Укуси меня пчела»? Нет, похоже, что не одному провинциалу с банджо придётся следить за языком. Послышались косолапые шаги, и появился он сам, лёгок на помине, со своей кружкой в цветочек, до краёв наполненной водой. Стараясь не расплескать свой трофей, он осторожно отпил от края кружки и довольно вытер рот рукавом. — Вкуснятина, а не водица, — подвёг итог он. Форд сделал вид, что не услышал и не увидел появления уже успевшего порядком ему поднадоесть соседа. — На кухне, а она, значит, по коридору прямо, ну вот эта дверь, которая супротив лестницы — так вот, на кухне… — Филдфорд, или как там тебя, — неожиданно для себя резко сказал юноша, — я очень рад, что ты попил воды. Тот замер на полуслове и опустил кружку на стол. Под ней тут же образовался мокрый разлитый ободок. Гость из провинции молча бросил скептический взгляд на Форда, плюхнулся на кровать и что-то интенсивно забренчал на банджо. Форд так же молча вынул из рюкзака какую-то книжонку, позаимствованную из домашней библиотеки Стейси. Какой-то любовный романишко для пыльных домохозяек, но это было неважно, важно было демонстративно чем-то заняться. Форд раскрыл тоненькую книжку на первой попавшейся странице (типографская краска оставляла на пальцах чернильные пятна и пачкала бумагу) и сделал вид, что написанное ему до чёртиков интересно. — Потише, если можно, — резко бросил он соседу. — Нельзя, — огрызнулся тот и заиграл с двойной громкостью — назло. — Я сказал — прекрати! Форд и сам от себя не ожидал такой злобы на бедного и ни в чём не повинного человека, но в глубине души это показалось ему справедливым. В конце концов, у него есть голос! Всю жизнь он терпел насмешки. Теперь пусть терпят другие, для разнообразия. Для баланса во вселенной, вот. Так подумал Стэнфорд. А что подумал Фиддлфорд, никто не узнал, потому что он предпочёл держать свои мысли при себе — от греха подальше.