Поздно спасать, невозможно забыть

Пограничье, день десятый

      Мэй проснулась от боли. Тупая пульсация волнами расходилась от рёбер по всему левому боку. Во сне она повернулась на ушибленную сторону, тело отреагировало раньше сознания. Девушка открыла глаза и замерла, боясь сделать новый вдох. Она медленно села, выставляя руку за спину и перенося вес по сантиметру. Мышцы живота напряглись – боль прострелила от нижнего ребра вверх. Мэй зашипела сквозь зубы, втягивая воздух короткими порциями. Переждала. Спустила ноги на пол.       Наклонилась и осмотрела бедро. Синяк, который вчера отливал тёмно-фиолетовым, теперь стал чёрным по краям, а в центре проступил желтоватый оттенок. На рёбрах россыпь мельче, но когда она надавила пальцем чуть ниже груди, боль оказалась такой острой, что перехватило дыхание. Мэй убрала руку и несколько раз неглубоко вздохнула, привыкая к ощущению. След от укуса на шее покрылся тонкой буроватой корочкой. Кожа вокруг припухла и покраснела.       Из коридора доносились звуки. Тяжёлый шаг мимо номера. Хлопок двери где-то дальше. Женский голос что-то неразборчиво прокричал в ответ на стук. Мэй перевела взгляд на стул, придвинутый к дверной ручке. Вчера она подпёрла его изнутри. Замок залит клеем, дверь не запирается – любой, кто толкнёт створку, просто сдвинет стул вместе с ней. Мэй понимала это вчера, когда придвигала его, и понимала сейчас, но оставила на месте. Если кто-то попытается войти, стул упадёт, и она услышит этот звук за секунду до того, как откроется дверь.       Она встала, подошла к зеркалу над раковиной. На скуле темнела ссадина с мелкими капельками запёкшейся крови по краям. Мэй провела пальцем вдоль неё. Вчера Нираги сбросил девушку с плеча, и она ударилась лицом об пол.

«Хорошо, что скула, а не нос».

      Сейчас она задержала взгляд на своём отражении ещё на пару секунд. Спокойствие, с которым Мэй перебирала собственные травмы как пункты списка, напугало её сильнее, чем вид синяков и ссадин. Она отвернулась от зеркала и взяла со стула рубашку.       В столовой пахло пережаренной рыбой, и запах стоял такой плотный, что чувствовался на языке. Мэй взяла из запасов лапшу быстрого приготовления, залила кипятком из чайника, оставшегося от тех, кто ел здесь до неё. Есть не хотелось. Желудок не подавал сигналов, а мысль о еде вызывала только усталость. Мэй села за пустой стол в углу, спиной к стене, разложила палочки и заставила себя проглотить первую порцию.       За соседним столом, через три места от неё, сидела компания: парень с татуировкой на левом плече и две девушки в купальниках, поверх которых были накинуты шали. Одна из девушек наклонилась к подруге и что-то тихо заговорила, прикрывая рот ладонью. Вторая машинально обернулась. Их взгляды встретились на секунду. Мэй заметила, как у девушки расширились глаза, а губы сжались в тонкую линию. Она тут же отвернулась и замолчала, оборвав фразу на полуслове. Парень с татуировкой проследил за её взглядом, посмотрел на Мэй в упор, усмехнулся краем рта и вернулся к тарелке так, будто увидел что-то, подтверждающее его ожидания.       К ней подошла девушка, которую Мэй раньше видела в коридорах третьего этажа. Мелкая, с короткой стрижкой, торчащей в разные стороны, и с лицом, которое выглядело так, будто его обладательница всё время ждёт удара. Она неслышно приблизилась и тронула её за локоть. Мэй вздрогнула и обернулась. Девушка отдёрнула руку, но не ушла.       – Я вчера видела, – сказала она тихо, глядя куда-то в ключицу Мэй. – В коридоре, когда он тебя тащил. Мне очень жаль. Правда.       Мэй не знала, что ответить. «Спасибо» – бессмысленно, благодарить тут не за что. «Мне тоже» – глупо. «Ничего страшного» – неправда, которая прозвучала бы оскорбительно для обеих. Она коротко кивнула. Незнакомка развернулась, задела плечом косяк двери и вышла из столовой быстрым шагом. Мэй проводила её взглядом и выгнула бровь.       Куина вошла в столовую, когда девушка допивала кружку чая и разглядывала трещину на донышке.       – Доброе утро.       – Кому как, – печально усмехнулась Мэй.       –Что ты собираешься делать, если это повториться?       – Это очень хороший вопрос, – Мэй отставила тарелку и опрокинулась на спинку стула. – Но ответа у меня на него нет.       Она думала об этом ночью, лёжа на спине и глядя в потолок, и не придумала ничего дельного. Можно попросить помощи, но после того, как пол отеля слышало её крики и никто не вышел, просить было не у кого. Можно спрятаться, но здесь негде прятаться надолго.       – Я могу помочь.       Куина смотрела на неё и ждала ответа. А затем подалась вперёд, положила локти на стол и заговорила тише:       – Есть вещи, которым можно научиться быстро. Как вырваться из захвата за запястье, если он схватит тебя одной рукой. Как вывернуться, когда держат за волосы и тянут вниз. Как бить туда, где реально больно, а не просто обидно – в горло, в глаза, в основание носа ладонью. Как падать на бок, чтобы не разбить голову, а перекатиться и встать. Это не сделает тебя непобедимой, но даст лишние пять секунд, пока он будет материться и хвататься за лицо.       Мэй слушала и вертела в пальцах пустую кружку. Ей хотелось спросить: «Почему ты это делаешь?» – но она не спросила, потому что уже знала, что Куина точно уйдёт от ответа. Ещё неделю назад она отказалась бы сразу из гордости и привычки всё решать самой. Но сейчас гордость лежала где-то на полу в коридоре холла, рядом с её кровью из разбитой скулы, и выглядела оттуда глупостью.       – Ладно. Давай попробуем. Только не сегодня, у меня всё болит так, что я не могу поднять руку выше плеча.       – Сегодня и не надо, – Куина доела последний кусок рыбы и вытерла рот тыльной стороной ладони. – Завтра с утра, до жары.       Она встала, взяла поднос и уже сделала шаг к выходу, но обернулась через плечо:       – И вот что, Мэй. То, что я предлагаю тебе помощь, не значит, что я тебя жалею. Жалость – это когда смотрят на бездомного котёнка и дают ему молока, чтобы он ещё день прожил, а потом уходят. Я просто терпеть не могу, когда такие мудаки думают, что им всё можно и никто им не врежет в ответ. Поняла?       Мэй кивнула. Куина вышла из столовой. Девушка осталась за столом и ещё какое-то время смотрела в пустую кружку. Со стороны бассейна донёсся всплеск, крик, а затем смех. Мэй провела пальцем по краю кружки. Она подумала, что кружка похожа на неё саму: вроде целая, но уже пошла трещинами внутри. Потом одёрнула себя за эту мысль – слишком пафосно для одиннадцати утра. Она отнесла кружку на поднос и вышла из столовой. Дел никаких не было, но сидеть в номере и смотреть в потолок она не собиралась – это отдавало бы поражением. Поэтому Мэй пошла гулять по отелю. Не бесцельно естественно. Она собиралась смотреть, слушать и запоминать. Это было единственное, что у неё получалось хорошо. Каждый человек в этом отеле что-то знал, что-то скрывал или кому-то подчинялся, и все эти связи образовывали сеть, которую она пока не видела целиком, но могла нащупать, дёргая за отдельные нитки       Она шла по коридору четвёртого этажа, когда дверь одного из номеров открылась, и оттуда выскользнула девушка. Мэй узнала её: та самая, что крутилась вокруг Шляпника, подавала ему напитки, смеялась его шуткам и носила браслет из красных бусин на левом запястье. Браслет был на месте, но лицо у девушки было залито слезами. Тушь растеклась под нижними ресницами чумазыми дорожками. Правую руку она прижимала к груди, согнув в локте. Девушка не заметила Мэй или сделала вид, что не заметила. Она прошла мимо, шлёпая по линолеуму и шмыгая носом. Мэй проводила её взглядом до конца коридора, а затем перевела взгляд на дверь, из которой та вышла. Дверь была закрыта неплотно. Из щели доносился голос Шляпника – он с кем-то разговаривал по рации без признаков волнения. Мэй не стала задерживаться.       Через полчаса она спустилась в лобби и увидела Шляпника за карточным столом. Он сидел, откинувшись на спинку стула, лениво тасовал колоду с такой ловкостью, будто делал это тысячи раз. Напротив сидели двое: мужчина в гавайской рубашке и молодой парень с бледным лицом, который нервно постукивал пальцами по столу. Шляпник рассказывал какой-то анекдот и смеялся над ним сам раньше, чем доходил до конца фразы. Двое других подхватывали смех с задержкой в долю секунды – так смеются люди, которые зависят от настроения главного за столом. Третье место пустовало. Мэй заметила, как Шляпник бросил на него короткий взгляд и на секунду сжал челюсти. Потом он снова рассмеялся и хлопнул картами по столу. Мэй прошла мимо, к стойке с водой.       У бассейна она увидела Агуни и Нираги. Они стояли друг напротив друга, позы у обоих были напряжённые. Агуни говорил что-то низким голосом, наклонив голову вперёд и выставив плечи. Нираги слушал, скрестив руки на груди и перенеся вес на одну ногу. Мэй не могла разобрать слов – расстояние метров двадцать, шум воды из бассейна заглушал голоса. Но интонации она слышала. Агуни зло чеканил слова. Нираги отвечал громче, на грани крика, и Мэй разобрала только «…твоё дело!». Агуни схватил его за плечо, чуть выше бицепса, и сжал пальцы. Парень дёрнулся, резко стряхнул чужую руку, сплюнул на бетонный пол в сторону и ушёл быстрым шагом, не оборачиваясь. Агуни остался стоять, опустив руки по швам, и смотрел ему вслед секунд десять. Потом потёр переносицу большим и указательным пальцами, развернулся и пошёл в противоположную сторону к лестнице.       Мэй задержалась у автомата с водой. Внутри группы, которую она считала единой и непробиваемой шли свои процессы. Люди ссорились, принуждали друг друга к чему-то и, возможно, начинали друг друга бояться. Полезная информация. Мэй отложила её в памяти. В лобби она села в плетёное кресло у окна, сняла сандалии и сделала вид, что поправляет ремешок. На самом деле наблюдала за Чишией. Он расположился на диване в центре холла, закинув ногу на ногу, и держал в руках журнал, который явно не читал. Его внимание было направлено на группу новичков, которых привели сегодня утром.       Среди них Мэй узнала двоих: темноволосого парня и девушку с короткой стрижкой. Те самые, что выжили в игре в догонялки. Парень что-то спрашивал у сопровождающего, жестикулируя и наклоняясь вперёд. Девушка стояла чуть позади и медленно обводила помещение взглядом, задерживаясь на дверях, на окнах, на лестнице. Мэй узнала этот взгляд: так смотрят люди, которые понимают, что из нового помещения, возможно, придётся быстро уходить. Чишия разглядывал их с тем же выражением, с каким разглядывал саму Мэй при первой встрече. Он их изучал, чуть склонив голову набок. Его пальцы медленно перелистывали страницу журнала каждые несколько секунд, хотя он ни разу не опустил на неё взгляд.       Мэй встала, поправила сандалию и прошла мимо дивана, направляясь к лестнице. Она прошла в метре от Чишии и не повернула головы, глядя прямо перед собой. К вечеру в голове стоял белый шум. Вся эта информация о сегодняшнем дне крутилась в голове и не складывалась в картинку – просто груда пазлов, которые она пока не могла собрать. Ей нужен был воздух и место, где никто не смотрит. Она вспомнила про крышу и пошла к лестнице. Девушка нашла это место три дня назад, когда бродила по отелю после первой игры. Дверь на лестницу была не заперта. Наверху – плоская крыша с низким парапетом, старым вентиляционным коробом, гудевшим на одной ноте, и видом на весь Пляж: корпуса отеля, бассейн с подсветкой, деревья вдоль дорожек, а дальше – тёмная полоса залива. Днём она была синей, ночью сливалась с небом в один чёрный массив. Про это место явно знало мало человек.       Сегодня тишина давила сильнее, чем обычно. Мэй закрыла глаза и начала напевать. Негромко, без слов, раскачиваясь вперёд-назад на несколько сантиметров в такт мелодии. Песня, которую Ким включала в машине, когда они ездили за цветами в питомник за городом: старая кассета, затёртая до хрипа на высоких нотах, но с цепким, повторяющимся мотивом. Мэй не помнила ни названия, ни имени исполнителя. Но напевала их по кругу. Это помогало отодвинуть тишину хотя бы на расстояние вытянутой руки.       Голос раздался от двери, когда она дошла до середины второго круга:       – Тебя слышно с лестницы. Если хотела от кого-то спрятаться, то вряд ли получилось бы.       Мэй вздрогнула. Левая нога соскользнула с парапета, и ей пришлось схватиться за край обеими руками, чтобы не потерять равновесие. Она не обернулась, но голос узнала сразу. Чишия.       – Тебя это беспокоит? – спросила Мэй, продолжая смотреть на залив.       – Нет.       Шаги приблизились. Он сел справа от неё, на расстоянии вытянутой руки. Свесил ноги с парапета, опёрся ладонями о бетон позади себя и откинулся назад.       – Я не думала, что кто-то потащится на крышу в такое время.       – А я не думал, что кто-то вообще сюда ходит, – он пожал плечами. – Но раз уж мы оба здесь...       Парень не закончил фразу, оставив её висеть в воздухе, как будто дальше должно было быть что-то очевидное, не требующее озвучивания. Мэй повернулась и посмотрела на него. Он сидел расслабленный и смотрел вниз на бассейн.       – Ты вчера просто стоял и смотрел.       – Стоял, – согласился он. – И смотрел.       – Ты мог бы хоть что-то сделать. Позвать на помощь хотя бы ради приличия, раз сам струсил заступиться.       Он перевёл взгляд на неё и смотрел так, будто она только что сказала что-то забавное.       – А почему должен?       Мэй выгнула бровь.       – Что за бессердечность? На твоих глазах издеваются над человеком, а ты просто наблюдаешь. Тебе так нравится жестокость?       Чишия усмехнулся и отвернулся.       – Ну сказал бы я кому-то. А дальше что? Нираги бы испугался, отпустил тебя, извинился и ушёл? Если до тебя всё ещё не доходит, то тут так не работает. Каждый человек в этом мире дорожит только своей шкурой.       Мэй замолчала. Он попал в точку, которую она сама обходила стороной весь день. Помощи не будет, здесь все сошли с ума.       – Ты всё ещё думаешь, что этот мир работает как прежний. Что если на тебя напали, кто-то вмешается. Что есть правила, полиция, суд, общественное мнение. Что если человек делает что-то плохое, ему будет стыдно, а если стыдно не будет, то окружающие хотя бы осудят…       Мэй хотела возразить, что осуждать и вмешиваться – разные вещи, что она не ждала аплодисментов, а ждала элементарной реакции. Но промолчала, потому что он ещё не закончил, а перебивать его сейчас было бы глупо.       – …ничего этого нет. Здесь есть люди, которые берут то, что хотят, и люди, которые это отдают. И есть небольшая кучка тех, кто научился не быть ни теми, ни другими. Вот эти выживают дольше всех.       Чишия замолчал и посмотрел вниз, на людей у бассейна. Кто-то прыгнул в воду, подняв фонтан брызг, женский визг на секунду перекрыл его голос.       – И ты из этой кучки? – Мэй повернулась к нему корпусом, поджав одну ногу под себя.       – Это удобно: никогда не разочаровываешься.       – И поэтому ты просто смотрел, – девушка ощущала, как внутри начинает закипать злость на него. – Тебе было интересно, выживу я или нет?       – Не выживешь, – поправил он. – Это очевидно. Ты не боец, у тебя нет оружия, ты весишь в два раза меньше него и не умеешь уклоняться от прямого удара. Выжить в прямом столкновении ты не могла, тут нечего было оценивать. Мне было интересно другое: как ты будешь проигрывать. Заплачешь? Начнёшь торговаться? Попросишь прощения непонятно за что? Большинство людей в такой ситуации ломаются и делают что-то унизительное, и это скучно. А ты дала ему пинок в пах и продолжала смотреть в глаза, пока он тебя не уронил. Это было неожиданно.       – Рада, что развлекла тебя.       Мэй отвернулась к заливу, но он продолжил, его голос не изменился ни на тон:       – Это был не комплимент и не оскорбление. Ты спрашиваешь, почему я не вмешался, и я отвечаю: мне не было смысла вмешиваться. Если бы ты сломалась, ты была бы бесполезна для чего бы то ни было дальше. Если бы не сломалась, ты была бы полезна вдвойне, потому что теперь знаешь, на что способна. И Нираги тоже знает. Думаешь, он ожидал, что ты дашь ему пинок? Нет. Теперь он будет осторожнее, когда в следующий раз решит тебя тронуть. Ты сама себе помогла, просто ещё не поняла этого.       Мэй переваривала его слова, глядя на тёмную воду внизу. Они были как ледяная вода из крана в душевой: неприятно, но проясняет голову. Она прокрутила их дважды и поняла, что в его логике нет дыр. Это бесило сильнее, чем если бы он просто нахамил.       – Ты вообще понимаешь, как это звучит со стороны?       – А как это звучит?       – Будто люди для тебя – жучки под стеклом. Шевелят лапками – интересно. Перестали – выбрасываешь и берёшь следующего.       Чишия задумался. Он смотрел на свои руки, сложенные на коленях, и барабанил пальцами по коленной чашечке. Потом поднял глаза:       – Примерно так и есть. Но я хотя бы честен.       – Большинство людей здесь притворяются, что они лучше, чем есть. Шляпник притворяется, что строит утопию, хотя на самом деле ему нужно, чтобы у него были подчинённые. Нираги притворяется, что он солдат, хотя на самом деле он садист, который нашёл легальный способ делать то, что хочет…       Чишия усмехнулся.       – Даже Куина притворяется, что ей просто нужна компания, хотя на самом деле она ищет человека, ради которого стоит выживать. И ты притворяешься: делаешь вид, что тебе всё равно, что ты одна и тебе так проще. Но тебе не всё равно. Иначе ты бы глупо не напевала на крыше, чтобы заглушить тишину в своей голове.       Мэй открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Сказать было нечего.       – Откуда ты знаешь?       – Плеер. В той игре ты расстроилась не из-за того, что пуля чуть не попала тебе в ногу. Ты расстроилась из-за того, что она попала в плеер. Я заметил и потом сопоставил с тем, что ты всегда пытаешься окружить себя любым шумом. Вывод очевиден: тебе нужен звук. Без звука тебе плохо.       У Мэй по спине побежали мурашки. Волоски на руках встали дыбом, хотя ветер был тёплый.       – И что ещё ты заметил? – девушка подалась вперёд на несколько сантиметров.       – Что ты боишься машин. В тот вечер, после игры, когда Хван предложил подвезти группу до отеля, ты замерла у дверцы, а руки подрагивали. Ты не боялась садиться в машину к незнакомым людям, ты боялась именно машину. Что-то связанное с аварией. А теперь и Нираги может повл…       – Хватит.       Она сама не ожидала, что это заденет её так сильно: не то, что он знал все эти вещи, а то, как именно он их произносил. Без сочувствия, осуждения и вообще без тени эмоции. Просто перечислял её слабые места одно за другим. К горлу подступил комок. Чишия замолчал и посмотрел на неё.       – Ты вообще понимаешь, что это ненормально? Вот так раскладывать человека по полочкам и зачитывать ему список его же травм, как список покупок: хлеб, молоко, авария, нападение.       – Не помню, чтобы приписывал себя к нормальным, – улыбнулся парень.       Мэй тихо рассмеялась, опустив голову. Напряжение в плечах немного отпустило. Она разжала пальцы, которыми до этого сжимала край парапета.       – Ладно… Допустим, ты прав. Допустим, этот мир действительно дерьмо, и люди в нём дерьмо, и я часть этого дерьма, просто ещё не призналась себе. Что мне делать с этой информацией?       – Использовать, – Чишия пожал плечами.       – Я не хочу становиться такой же, как ты.       – А я и не говорю, что надо становиться мной. Я говорю: используй то, что узнала себе в пользу. Если для этого тебе надо верить, что ты хорошая, а Нираги плохой, верь. Только не жди, что Нираги тоже в это поверит и изменит своё поведение.       Мэй смотрела на него и думала о том, как странно устроена её жизнь теперь: самый честный разговор за последние дни случился у неё с человеком, который только что признался, что рассматривает её как интересный образец. И от этой мысли стало одновременно горько и спокойно. Горько, потому что правда, которую он вываливал на неё, была мерзкой и не оставляла места для иллюзий. Спокойно, потому что хоть кто-то здесь не врал.       – Зачем ты мне всё это рассказываешь?       – Потому что если ты погибнешь в ближайшей игре, я потеряю время, которое уже в тебя вложил.       Мэй фыркнула.       – Врёшь.       – Вру, – он легко согласился, и уголок его рта дрогнул в намёке на улыбку. – Но правду ты пока не заслужила.       Парень встал, отряхнул ладони одну о другую, и направился к двери. У самого выхода, уже взявшись за ручку, он обернулся через плечо:       – Следи за тем, кому ты показываешь свои слабые места.       Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Мэй осталась сидеть на парапете одна. Внизу горели огни: бассейн переливался синим и зелёным, фонари вдоль дорожек отбрасывали жёлтые круги на асфальт, из открытых дверей лобби доносилась музыка и смех. Она смотрела на этот муравейник и чувствовала странную смесь злости, усталости и облегчения. Чишия был прав в одном. Это засело у неё в голове, как заноза: в этом мире никто не придёт спасать. Никто не вмешается. Никто не сделает за неё выбор. Это пугало до холода в животе и одновременно странным образом освобождало. Если спасения нет и ждать его неоткуда, значит, можно перестать всматриваться в лица прохожих в поисках союзника и начать действовать самой.       Девушка встала, размяла затёкшие ноги и пошла к двери. Она думала о Куине. Та пришла с предложением, которое Мэй приняла, но до конца ещё не переварила. Внутри закралось сомнение: зачем ей это? Что она хочет взамен? В прежней жизни Мэй отмахнулась бы от такого сомнения и просто держалась бы на расстоянии. Но одинокого человека здесь видно сразу, и на него охотятся в первую очередь. Чишия на крыше сказал ей это прямым текстом, и он был прав. Либо ты находишь союзников, либо становишься добычей. Куина – лучший кандидат в союзники из всех, кого Мэй видела в этом отеле: прямая, злая на тех же людей, на которых злилась сама Мэй, и явно умеющая то, чему собиралась учить. Если Куина предаст – что ж, тогда Мэй хотя бы узнает это быстро и перестанет гадать. Неопределённость выматывала сильнее, чем любое предательство.